Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Борьба с ангелом литературы




Скачать 254.51 Kb.
Дата15.05.2017
Размер254.51 Kb.
БОРЬБА С АНГЕЛОМ ЛИТЕРАТУРЫ
По отцовской линии дед и прадед Николая Семеновича Лескова были священниками. Но отец писателя, Семен Дмитриевич Лесков, хотя и окончил семинарию, попом так и не стал. Как потом прокомментировал это сам писатель, «по неодолимому отвращению к рясе».

Когда Семен Дмитриевич сообщил родителям, что священником становиться не намерен, отец прогнал его из дома. С сорока копейками меди, поданными матерью через задние ворота, 20-летний Семен Дмитриевич отправился из родного села Лески в Орел, где и поступил на службу в Орловский уездный суд. Там и началась его чиновничья карьера.В тот решительный для семейства Лесковых день отец Димитрий, священник небольшого и небогатого села Лески1, грозно крича на сына, и не подозревал, что в далеком и пока еще неразличимом будущем сын непослушного Семена увековечит фамилию Лесковых в истории русской культуры, а прямоту, честность и крутой нрав деда использует для создания образа отца Савелия Туберозова в «Соборянах».

Знай это грозный батюшка, сменил бы он гнев на милость? Вряд ли. Возможно, был бы раздосадован еще больше. И все равно предпочел бы литературной славе внука — священство. Все равно желал бы, чтобы потомки по мужской линии наследовали «родовой» приход из поколения в поколение, служили в Лесках (давших родовую фамилию Лесковых), как служили и его отец, и дед.

Но к страшному огорчению отца Димитрия сбыться этому было невозможно. Сын Семен, вернувшись двадцатилетним юношей по окончании семинарии в родные Лески, объявил, что «попом» ни за что не станет — «по неодолимому отвращению» к рясе, как напишет позднее Н.С. Лесков в «Автобиографической заметке». Полвека спустя, когда выходцам из духовного звания (детям священников, дьяконов, дьячков) разрешили поступать в высшие светские учебные заведения, подобные истории стали повторяться часто — Чернышевский, Добролюбов, Глеб Успенский, Николай Помяловский тоже вышли из духовного сословия, но путем отцов идти отказались. Прыжки из одного сословия в другое оказались в порядке вещей. В начале века такое случалось крайне редко. Гнев отца Димитрия был страшен, но объясним. Передать «родовой» приход оказалось некому. Второй сын, брат Семена, погиб в семинарской потасовке — бурсацкие нравы были жесткими. Больше сыновей у отца Димитрия не было. Тем не менее уговорить бунтаря отец Димитрий не пытался. В тот же день, день своего приезда в Лески, Семен Дмитриевич был изгнан из отчего дома с «сорока копейками меди», которые мать успела ему подать через задние ворота.

Больше в Лесках он не появлялся; никогда не бывал там и его сын Николай. Приход получил муж родной сестры Семена Дмитриевича, но и он вскоре умер. «Ле «Левитский род Лесковых в селе Лесках пресекся, — написал позднее Лесков, — зато появился Лесков в орлловском приказничестве»».

Семен Дмитриевич Лесков, отец будущего писателя, служил в Орловском уездном суде, Из Орла Семен Дмитриевича потом поехал служить и на Кавказе, где где занимался винными операциями и (на них можно было бы нажиться и стать миллионером, но Семен Дмитриевич слишком берег свою честь). Он вернулся в Орел в 1827 году с пятью тысячами ассигнаций и чином коллежского асессора, дающим право на потомственное дворянство. Теперь можно было подумать и о женитьбе. И в В апреле 1830 года Семен Дмитриевич Лесков женился наобвенчался с Марьей Петровнеой Алферьевой, девицей из небогатой дворянской семьи. В поздние годы Лесков писал о своем происхождение довольно жестко: «попы и дворянская захудаль».

Будущий писатель, первенец в молодой семье, родился 4 (16) февраля 1831 года в большом доме состоятельных родственников Марьи Петровны матери в селе Горохово. Вскоре после рождения сына Семен Дмитриевич снова поступил на службу, в Орловскую палату Гражданского суда, и раннее детство Лескова прошло в Орле, в купленном родителями большом деревянном доме на 3-й Дворянской улице.. Надо сказать, что дом эт(Этоот дом сгорел в 1850 году, и нынешний Дом-музей писателя расположен в соседнем здании.

)

Однако самые яркисветлые детские воспоминания писателя были связаны не с городом. В январе 1839 года отец Лескова вышел в отставку. Причины этого резкого ухода со службы так и не выяснены до конца. Лесков считал, по причинам, о которых до сих пор нет единого мнения, — версия писателя, заключавшаяся в том, что отец в нужный момент не поехал в нужный момент не поехал с визитом лояльности к губернатору, но эта версия не подтверждается фактами. Ясно лишьодно: по каким-то, очевидно, вполне веским причинам что на службе произошло нечто, из-за чего Семен Дмитриевич оставил чиновничью карьеру, «рассердился, забредил… полями и огородами, купил хутор и пошел гряды копать» (письмо Н.С.Лескова - Щебальскому П.К. 16 апреля 1871 г)2. Деревеняька, купленная отцом Лескова, называлась Панин Хутор. Новоявленный помещик взялся за незнакомое дело рьяно, но вскоре остыл. И вся эта романтическая затея кончилась печально: не приспособленный к сельским занятиям Семен Дмитриевич сник, заскучал, и вместо борьбы спредпочитал общению с мужиками и борьбе с неурожаями и падежами взялся за переводыить Горация и Ювенала. Общаться с римскими классиками оказалось много приятней, чем с мужиками. Охлаждение к полям и огородам пришлось как раз на те — как раз в те годы, когда, как вспоминал Лесков, «матери нечем было платить за нас в училище, ни обувать наши ножонки (буквально)». Но Семен Дмитриевич от домашних забот отстранился, много читал, размышлял, тосковал и Ччерез пять лет своей помещичьей жизни Семен Дмитриевич скончался.



Но восьмилетнему Зато Лескову новая деревенская жизнь понравилась необычайно («восторгу моему не было предела») — место было живописное, он жил на свободе, дружил с крестьянскими ребятами, ловил с ними пескарей в речке Гостомле, ходил в ночное. Именно в уютном панинском доме Лесков прочел первые свои книги и, выслушал страшные рассказыот няни младшего брата рассказы о жестокостях графа Каменского ,-- в его чьем театре няня была когда-то крепостной актрисой (отголоски ее истории звучат в «Тупейном художнике»). Родная баБабушка Лескова по матери, Александра Васильевна Алферьева, из московской купеческой семьи Колобовых, большая любительница паломничеств по орловским монастырям, рассказывала внуку и о виденных святых обителях, а еще о том, как и о том, как она бежала с родителями, московскими купцами, из Москвы города во время войны с французами. Любил Лесков послушать иА страшилки старыйого мельника, дедушкиа Ильи. Он был большим специалистом по русалкам, водяным и лешим и водяным. «Все эти живые и занимательные истории имели тогда для меня полную вероятность, и их густое, образное содержание до такой степени переполняло мою фантазию, что я сам был чуть ли не духовидцем», — писал Лесков в автобиографической части рассказа «Пугало».

Многое из услышанного и увиденного в Панином хуторе легло потом в основу ранних лесковских рассказов. А н, некоторые из них («Ум свое, а черт свое», «Житие одной бабы», «Язвительный») получили не ясный для широкого читателя, зато понятный для всех, кто знал о существовании прозрачной и узкой речки Гостомле, подзаголовок — «из гостомельских воспоминаний». Гостомельские деревеньки соседствовали с раскольничьими селами, впечатления от знакомств с раскольниками тоже отозвались потом в «Запечатленном ангеле».

Все это объясняет «Деревенские главы» биографии объясняют некоторую запальчивость тона молодого Лескова, писавшего в пору занятий журналистикой в 1860-е годы: «Я не изучал народ по разговорам с петербургскими извозчиками, а я вырос в народе, на гостомельском выгоне, с казанком в руке, я спал с ним на росистой траве ночного, под теплым овчинным тулупом, да на замашной панинской толчее за кругами пыльных замашек, так мне непристойно ни поднимать народ на ходули, ни класть его себе под ноги».

В 1841 году вольная жизнь кончилась: Лесков поступил в Орловскую гимназию. Родители остались в Панинеом хуторе, а егомальчика «поставили на квартиру» к повивальной бабке за небольшую плату. Успехи у Лесконегова-гимназиста были умереннымие. Сохранились экзаменационные ведомости о его успеваемости. Вот как Лесков, к тому времени уже четырнадцатилетний: «Закон Божий — 4, Русский язык — 3, Латиыниский — 3, немецкий — 3, Французский — 3, Алгебра — 1, Геометрия — 4, История — 3».

Учили в гимназии по-старинному, в основном требуя бессмысленной зубрежки учебника. Процветали и телесные наказания. Между учениками и учителями простиралась пропасть. Писатель вспоминал, например, что преподаватель немецкого нередко на уроки «приходил в пьяном бешенстве» и колотил учеников линейкой. Единственное исключение составлял учитель закона Божьего, протоиерей Ефимий Остромысленский — с ним Лесков переписывался до конца жизни и дарилпосылал ему свои книги.

После пяти лет учебы (в 3-м классе Лесковон просидел два года) Лесков покинул гимназию, несмотря на уговоры родителей. И хотя иИзвиненияй у него, конечно былио множество,: нравы в гимназии царили грубые, а скука и бессмысленность, царившие на уроках, наверное, и в самом делебыли, очевидно, и в самом деле казались едва пнепереносимымими,. И все же о о своем опрометчивом шаге писатель пожалел потом не раз. Он очень многое потом наверстал, перечитал горы литературы, по самым разных предметам, от истории церкви до немецкой философии, посещал лекции в Киевском университете, и тем не мене номинально навсегда и оставшисьлся с тремя классами образования. И — и то скрывал это как позор, то наоборот, едва ли не со спесью подчеркивал, что «вполне самоучка».

Казалось бы: действительно жаль. По юношескому недомыслию, по слабоволию отца, по бессилию матери не закончил даже гимназического курса. Но вот парадокс, это Неоконченный учебный курс странным образом сослужило Лескову и добрую службу. З: закончи он гимназию, отучись в университете, возможно,скорее всего такого необычного, странного, ни на кого не похожего писателя у нас не было бы. Похоже, именно иИз-за отсутствия системного образования он так и не стал «своим» в пространстве мировой культуры, как скажем, любимый им Толстой или Тургенев. Ч, асто Лесков, кажется, просто не понимал устройства даже простейших механизмов искусства. Нно именно это-то и заставиляло его шагать напролом, идти не хоженными преждепрокладывать собственные тропы. В результате он совершал настоящие открытия, изобретая новые жанры, новый тип повествования. Просто потому что неами, не опиратьлся на чужой литературный опыт (им так до конца и не освоенный, не прочувствованный), а выстраивать строил свобственнуюю литературную вселенную, устроенную по другим законам. Да, университетов Лесков не кончал, зато его жизненные университеты были такими, какие и не снились авторам первого ряда. Путь Лескова в литературе – это ничто иное, как череда попыток конвертировать весь ворох своих впечатлений, всю эту страшно неправильную, зато живую русскую жизнь в художественную литературу. Но вернемся к началу его университетов.
Осенью 1846 года пятнадцатилетний Лесков пошелотправился уже не учитьсяв гимназию, а на службуслужить. Протекция отца, у которого сохранилисьвшего старые связи на месте прежней службы, помогла емуюноше устроиться в Орловской палате уголовного суда. Его зачислили писарем, с окладом 36 рублей серебряных в год. С точки зрения житейской — и то было не так уж неплохо (хотя сумма эта более, чем скромная), в перспективе будущих писательских занятий — в общем, тоже. Судебные разбирательства — бесценный литературный источник, Лесков листает десятки уголовных дел, переписывает сотни криминальных историй. Дело о «подкинутом к дому Брагинского мещанина, Ефима Долинцева неизвестно кем мужеского пола младенца», «о краже золотого кольца», «о нанесении рядовому Мамонтову удара», «о намеревавшейся лишить себя жизни девке Филипповой», «о случившемся в доме мещанина Голикова пожаре», о краже… Впрочем, водя пером по бумаге, юный Лесков вряд ли подозревал, как все это ему пригодится, позевывал и поглядывал на часы.

А что за пределами службы? Развлечений в Орле было немного. Из основных – редкие

пиры с приказными в трактире да встречи со старыми и новыми знакомыми. Чаще всего собирались уЭто служба, за ее пределами обычно встречалась в доме столоначальника Гражданской палаты Михаила Савича Мардовина. В его , в его доме жила и Мария Александровна Вилинская (в будущем писательницей Марко Вовчок). Ч, часто бывал здесь и Афанасий Васильевич Маркович, знакомец Гоголя и Шевченко, сосланный в Орел приятель Гоголя и Шевченко.

Сам Лесков отзывался о встречах с Марковичем восторженно, говоря, что Марковичу Лесков, Марковичупо собственному его признанию, был обязан «всем… направлением и страстью к литературе». В т же орловские годы орловской службы Лесков подружился Лесков и с мягким и деликатным Василием Логиновичем Ивановым, мягким, деликатным и начитанным человеком. Иванов служил служащим в Губернскомго присутствиприсутствии, а со временем стал еще и литератором, ня, а вскоре и начавшим сотрудничатьачав сотрудничать с «Орловскими губернскими ведомостями». Все эти знакомства скрашивали орловскую жизнь, и все же Орел был Лескову тесен.

Семен Дмитриевич, отец Лескова, к тому времени уже скончался, да и не мог бы он, давно потерявший волю и вкус к жизни, помочь сыну вырваться из безысходности приказа. Роль доброго ангела сыграл дядюшка – брат матери Сергей Петрович Алферьев,, профессор терапии Киевского университета. Он решил принять участие в судьбе племянника и пригласил его к себе в Киев. Осенью 1848 года Лесков покинул Орел.

Жизнь Лесковаего вмиг мгновенно переломименилась. Из провинциального Орла он попал в огромный, университетский, живописный — «чудный, странный, невероятный» – город. Немногочисленные орловские знакомства сменились бурным разнонаправленным общением. Здесь он, бБлагодаря знакомствам дяди, Лесков общался и с университетскими профессорами, и со студентами, он вошел в философский «новозаветный» кружок студентов-медиков, где обсуждались труды Ж.Э. Ренана, Канта, Гегеля, Бюхнера, Фейербаха и Герцена, которых он прочел впервые. В Киеве Лесков открыл для себя и украинских авторов — Тараса Шевченко (позже Лесков лично познакомится с ним в Петербурге), Костомарова, Кулиша, Квитко-Основьяненко, Котляревского с его «Энеидой» – выучил украинский, и польский. Никогда потом он не учился так интенсивно; конечно, бессистемно, зато много и жадно. Лесков не только сидел над книгами и вел разговоры, в те же киевские годы он вольнослушателем посещалл и университетские лекции – по криминалистике, истории, российской словесности, бессистемно, но жадно поглощая новые знания. В Киеве Лесков познакомился и с экономистом-социологом Дмитрием Петровичем Журавским, горячим сторонником отмены крепостного права. Все свои сбережения Журавский тратил на освобождение крестьян и выкупил десятки крепостных. Его письма, посвященные крестьянской реформе, Лесков издал отдельной книгой, а самого Журавского несколько раз помянул в «Захудалом роде», «Фигуре» и других рассказах, именуя его «превосходнейшим из людей».

Но Киев обрушился на девятнадцатилетнего Лескова не только не только новыми яркими знакомствами, встречами, но и красотой росписей Софийского собора, Киево-печерской лавры, архитектурой множества церквей, чудесными видами. Здесь ожила и нашла себе пищу артистическая часть его души, прежде словно бы дремавшая, здесь он он впервые прочитал украинских авторов — Тараса Шевченко (с ним много позже Лесков лично познакомится в Петербурге), Костомарова, Кулиша, Марко Вовчок, Квитко-Основьяненко, «Энеиду» Котляревского, выучил и украинский, и польский, заинтересовался реставрацией и иконописью, здесь глядя на . Входил в философский «новозаветный» кружок студентов-медиков, где обсуждались труды Ж.Э. Ренана, Канта, Гегеля, Бюхнера, Фейербаха и Герцена. Лесков вглядывался и в пеструю толпу паломников и сектантов, собиравшихся в Киев со всей России, узнавал в лицо «Русь святую».

А еще вВ Киеве Лесков неожиданно для всех женился. Почти юношей, 22-х лет от роду. Избранницей его стала на Ольгае Васильеваой Смирноваой, дочь состоятельного киевского домовладельца. Брак оказался неудачен и через девять мучительных лет, в 1862-м году, наступил разрыв. От союза осталась дочь Вера Николаевна (перевенец, сын Дмитрий, умер в возрасте трех лет). в этом браке родились сын Дмитрий, умерший в трехлетнем возрасте и дочь Вера, но союз оказался неудачен, и в 1862 году наступил разрыв.

Через несколько лет, все в том же В Киеве Лесков соединил свою жизнь с Екатериной Бубновой и (урожденной Савицкой), долгие годы состоял с ней в гражданском браке (1865—1877), в котором родился сын Андрей, будущий замечательный биограф Лескова и прилежный собиратель материалов, связанных с отцом.

Словом, Киев определил и в творческой и в личной судьбе Лескова многое. Со временем у и стал его «университетом», как говорил сам Лесков, и позднее украинская тема звучалапостоянно возникала в его произведениях постоянно. Но пожалуй, сСамый полный портрет Киева и его колоритных обитателей Лесков далдан в «Печерских антиках», но заметим, что все это было написано значительно поздней, написанных уже в зрелые годы, по воспоминаниям юности. Пока же Лесков по-прежнему и не помышлял о писательстве. Он вновь Сразу по приезде в Киев он определился на службу, на этот раз – в Киевскую казенную палату, поэтому и учиться, и читать приходилось урывками, в свободное от основных обязанностей время. П и о долгу службы Лесков должен был пприниматьл участие в организации рекрутских наборов и, посещатьл провинциальные рекрутские присутствия. Там творилось то же, что и по всей России. Обманы, подкупы, беззаконная сдача в рекруты тех, кто не имеет достаточных средств для взятки, побеги рекрутов и жестокие наказания беглецов кнутом и розгами, потоки бесполезных родительских слез — Лесков почерпнул немало болезненных и мрачных впечатлений, мрачных, но для будущего литератора драгоценных.

В 1857 году Лесков ушел из присутствия и стал агентом у Александра Шкотта. Англичанин и коммерсант Шкотт был мужем лесковской тетки по матери, Александры Петровны Алферьевой. Николай Семенович поселился в селе Райское под Пензой, здесь располагалась штаб-квартира компании. ЧИ все же самым богатым источником сюжетов стала частнаяая службаа Лескова у Александра Шкотта в английской коммерческой компании «Шкотт и Вилькенс». Уйдя из присутствия, в 1857 году Лесков стал агентом у Шкотта, мужа тетки по матери, Александры Петровны Алферьевой. Поселился в селе Райское под Пензой, где располагалась штаб-квартира компании.

Тут-то подарила Лескову особенно много бесценных впечатленийи начались годы самых содержательных для последующего творчества лесковских странствий. На несколько лет он превратился в настоящего странника – вВ качестве представителя Шкотта компании ЛесковЛесков постоянно разъезжал по Поволжью, где познакомился с волжскими башкирами и татарами, посвятившими его в тонкости конного дела (вот откуда это взялось в «Очарованном страннике»), ездилрегулярно бывал в Макарьеве на знаменитой ярмаркеу, бывалездил и в Москвуе. Он нНочевал на постоялых дворах, коротал часы на станциях — все это , конечно, за бесконечными разговорами случайных попутчиков, которые делились задруг с другом десятками житейских историй. Конечно, Лесков не только слушал – он иНо и сам он наблюдал много забавного и горького, бывал свидетелем и участником самых разных случаев и переделок — в общем, словом, увидел «с возка и барки» всю Русь. Позднее, когда Лескова спрашивали, откуда он берет столь богатый столь богатый материал для своих произведений, писатель показывал на лоб и говорил: «Вот из этого сундука. Здесь хранятся впечатления шести-семи лет моей коммерческой службы, когда мне приходилось по делам странствовать по России; это самое лучшее время моей жизни, когда я много видел».

ПМощный напор впечатлений, путевыех наблюденияй в конце концов и вынесли Лескова на литературную дорогу. Впечатлениями от поездок Лесков делился в Его письмах к, писанные из разных мест Шкотту, где автор делился со своим корреспондентом впечатлениями и, по-видимому, , послания его были настолько занимательны, что Шкотт давал почитать их знакомым. Особенно заинтересовался этими письмами и соседа Шкотта по имению, помещика Федора Ивановича Селиванова. Селиванов, который, какпо вспоминалнием Лесков, «стал их спрашивать, читать и находил их “достойными печати”». Вполне возможноНе исключено, что одобрение Селиванова лишний раз окончательно подтолкнуло Лескова к литературным занятиям изящной словесностью. Как бы то ни было, с В 1860 года Лесков начал регулярно выступать в печатиу . В в петербургском еженедельнике «Указатель экономический, политический и промышленный» и киевской газете «Современная медицина» появилисьбыли напечатаны его первые заметкипервые статьи: «Корреспонденция» о продаже в Киеве Евангелия (первое выступление в печати), «Несколько слов о врачах рекрутских присутствий», «Полицейские врачи в России», «О рабочем классе», «Несколько слов об ищущих коммерческих мест в России». А вВ апреле 1861 года в «Отечественных записках» была опубликована первая его большая статья «Очерки винокуренной промышленности».

И Вв том же 1861 году Лесков переехал в Петербург, в надежде исключительно на литературные заработки — и из интереса к новым для него занятиям журналистикой, и из желания освободиться от к тому времени уже сильно тяготившей его семейной жизни.. Здесь он

В столице он знакомится познакомился с писателями, редакторами журналов, критиками — Аполлоном Григорьевым, Мельниковым-Печерским, Тарасом Шевченко, а затем, в. Во время летней поездки в Москву он познакомился с— с И.С. Тургеневым, писателями-народниками Василием Алексеевичем Слепцовым и Александром Ивановичем Левитовым. Материалы молодого одаренного автора, обладающего резким пером, жизненным опытом и знанием «углов» (, чтоа это в начале 1860-х высоко ценилось высоко), печатали с большой охотой. Лесков сотрудничал с московским журналом беллетристки Евгении Тур «Русская речь», с петербургскими «Отечественными записками», журналом Федора и Михаила Достоевских «Время», высказываясь по самым разным злободневным вопросам. Он писал и — о гражданских браках, и о женской эмансипации, о взятках, о тюрьмах, переселении крестьян, о борьбе с пьянством рабочего класса… Суть вЕго взглядовы Лескова в то той время очень точно названысформулирована Леонидом Гроссманом: «легальный либерализм», И действительно, ужасаясь несправедливостям и неправдам русской жизни,: протестуя против несправедливостей и неправд, настаивая на реформах, Лесков настаивал на реформал, но никогда не был сторонником революционного переворота.

С 1862 года началось его постоянное сотрудничество с «Северной пчелой», умеренно либеральной и в целом проправительственной газетой. Именно в «Северной пчеле» была опубликована знаменитая «пожарная статья» Лескова, навсегда отделившая писателя от тогдашнего литературного «мейнстрима» — либерально-демократической печати.

Поводом для написания статьи послужила серия крупных пожаров в Петербурге, продолжавшихся почти две недели, вплоть до самого большого пожара, который случился 28 мая и уничтожил сотни лавок в торговых рядах Щукина и Апраксина дворов. «Серийность» ясно указывала на поджигателей. В народе ходили слухи, что это радикально настроенные студенты. Страсти были накалены. раскалялись. В этой буквально горячечной атмосфере 30 мая 1862 года и вышла в свет статья Лескова. В статье было место, которое и оказалось ключевым для репутации писателя. Лесков комментировал слухи, носящившиеся в народе и обвинявющшие в поджогах студентов: «Насколько основательны все эти подозрения в народе и насколько уместны опасения, что поджоги имеют связь с последним мерзким и возмутительным воззванием, приглашающим к ниспровержению всего гражданского строя нашего общества, мы судить не смеем. Произнесение такого суда — дело такое страшное, что язык немеет и ужас охватывает душу... Но как бы то ни было, если бы и в самом деле петербургские пожары имели что-нибудь общее с безумными выходками политических демагогов, то они нисколько не представляются нам опасными для России, если петербургское начальство не упустит из виду всех средств, которыми оно может располагать в настоящую минуту... Потом, для спокойствия общества и устранения беспорядков, могущих появиться на пожарах, считаем необходимым, чтобы полиция тотчас же огласила все основательные соображения, которые она имеет насчет происхождения ужасающих столицу пожаров, чтобы вместе с тем тотчас же было назначено самое строгое и тщательное следствие, результаты которого опубликовывались бы во всеобщее сведение».

Некоторая скользкость в статье действительно присутствует. Лесков, во-первых, публично обсуждает всего лишь эфемерныепублично слухи, носящиеся в толпе, то есть придает фантомам плоть и кровь. таким образом, фантомы обретают в его тексте плоть. Во-вторых, он готов допустить, что петербургские пожары связаны с выходками «политических демагогов» и воззванием, приглашающим к ниспровержению всего гражданского строя. П, — под воззванием подразумевается антиправительственная прокламация «Молодая Россия», распространенная в Москве и Петербурге за несколько дней до начала пожаров. Наконец, в-третьих — и это особенно возмутило многих его оппонентов — Лесков предлагает петербургской полиции выяснить имена поджигателей полиции. Обращение к полицейской власти, как и выпад против «политических демагогов», были, с точки зрения радикальных кругов, являлись доносом на молодежь.

Любопытно, что и в противоположном лагере статья Лескова тоже не вызвала одобрения не вызвала. Император. Александр II напротив той части статьи, где Лесков призывал петербургского обер-полицмейстера присылать на пожары военные команды для реальной помощи, а «не для стояния», надписал: «Не следовало пропускать, тем более, что это ложь».

От Лескова отвернулись и консерваторы и прогрессисты, и почвенники и западники. Спасаясь от нападок противников и реально начавшейся ообщественной травли, ЛесковЛесков отправился (бежал!) в Париж.

Е У «пожарной» истории было единственное доброе следствие пожарной истории — смятенный Лесков решил оставить публицистику навсегда и обратиться к художественной литературе. Он взялся за сочинение первого в своей жизни большого, по сути первого полноценного рассказа. Это был «Овцебык», история об одном путанике одного путаника и чудакае, писанная на документальной основе. У, — уже в этом раннем рассказе будущий Лесков узнаваем во всем: и в своей тяге к документальномусти повествованию, и в стремлении охватить одним взглядом весь путь своего героя, от началрожденияа и до смертного часа, и в желании рассказать о человеке необычном и совершенно праведном. Праведном, однако не с точки зрения церковной морали — бессребреник и странник Овцебык душу рад бы положить «за народ», да только не знает, как это сделать, и от безысходности кончает жизнь самоубийством.

Лесков вернулся из Парижа в Россию не только с готовым рассказом, но и с выношенным замыслом первого романа — «Некуда»,. Р романа, горько, а чаще едко смеющегося надвысмеивал бесперспективным, по убеждению автора, нигилистическимое движением, которое, по убеждению автора, лишено было всякой перспективы и только только напрасно губилоящим молодые души. После выхода «Некуда» в свет, выпущенным под псевдонимом М.Стебницкий, за Лесковым окончательно закрепилась репутация мракобеса и «антинигилиста» (ходили даже слухи, что он , возможно, даже сотрудничает с III Отделением), человека, с которым лучше не иметь дела и руки ему не подавать.. «Найдется ли теперь в России хоть один честный писатель, который будет настолько неосторожен и равнодушен к своей репутации, что согласится работать в журнале, украшающем себя повестями и романами г. Стебницкого?» — язвительно писал критик Дмитрий Писарев, чье слово для тогдашней интеллигенции имело силу законодательного документа. Лесков на долгие годыНа долгие годы, почти до конца жизни Лесков, оказался оттеснен на обочину российской словесности, вынужден был печататься во второсортных газетках, оставаться всем чужим, всеми непонятым, копить обиды, подозрительность и желчь.

На этом прервем последовательное изложение событий. К 1863 году все главное В определенном смысле к 1863 году все главное с Лесковым как с писателем уже случилось. Все, из чего проросли позднее «Очарованный странник», «Запечатленный ангел», «Соборяне», «Левша», было уже заложено и лишь ждало своего часа,. «Ссундук» был собран. В 1863 году перед нами совершенно сложившийся художник — с любимыми темами, героями, приемами, манерой речи.

Основные герои рУже романа «Некуда» имели прототипов, большая часть героев которого то есть былиа списаныа с реальных лиц. , подтверждает, как трудно Лескову трудно давалсядавался вымысел, насколькгораздо проще ему было иметь дело с виденным и слышанным. От читателей «Некуда» не укроется и то, что гораздо проницательней и тоньше, чем жизнь коммуны, у Лескова получается описывать жизнь русской провинции. Заметно лучше, объемней нигилистов, Лескову удались совсем другие герои – Его герои — отнюдь не нигилисты, а пстаромодная и прямодушнаяая игуменьяя Агния, нелепый, но чистый душой юноша Юстин Помада, земский доктор Розанов. Все — это люди не идеологические, спокойно делающие свое дело.


«Некуда», а затем и роман «Обойденные» (1865), и повесть «Островитяне» (1866) обнаружили не только, кто любимые лесковские герои, но и егто, как неудобно, неловко чувствовал себя Лесков, работая о очевидную скованность при работе с традиционными жанрами. Он вполне мог написать и писал романы, и повестиь, с ключевыми и периферийными персонажами, выстроенным сюжетом, завязкой и развязкой. Но, однако традиционная литературная форма точно бы бы связывала ему руки, толкала на путь подражательности и банальности (это особенно заметно в «Обойденных» и «Островитянах»).

Не быть, как все, Лескову удавалось лишь в двух случаях — либо на пространстве малой формы (, инедаром излюбленным жанром Лескова становлится рассказ, кстати, именно в этите же 1860-е годы он пишет блистательную по композиционной отточенности новеллу «Леди Макбет Мценского уезда»),. Либо и при попытках создать свобственную, оригинальную форму изложения, мало напоминающую роман или повесть.

Его заклятым, хотя и неназываемым врагом становится «литературщина» — по Лескову,то есть, в мире лесковских ценностей, это вычурность, надуманность, легковесность повествования. ВсемуВсе то, чему этому он и пытался противопоставить свой тип повествования. Обязательно созданного на документальной основе (дДаже если ничего похожего не происходило, Лесков обставлял дело так, будто рассказывает нам о подлинных событиях подлинно бывших). Практически в каждом своем произведении писатель так или иначе подчеркивал: все, о чем сейчас пойдет речь, случилось на самом деле. Излюбленных способов, которыми он добивался иИллюзии достоверности он добивался разными способами, было несколько.

Первый и самый простой — указание на точные географические и временные координаты, на то, когда сообщается, в каком году, городе и, а иногда даже и на какой улице происходило дело. Семейство Однодума, например, проживало, как сообщает рассказчик «в Солигаличе, уездном городке Костромской губернии, расположенном при реках Костроме и Светице. Там, по словарю кн. Гагарина, значится семь каменных церквей, два духовные и одно светское училище, семь фабрик и заводов, тридцать семь лавок, три трактира, два питейные дома и 3665 жителей обоего пола». К чему все эти бесчисленные и ненужные подробности? Что перед нами — рассказ или статистический отчет? Рассказ, но рассказ лесковский. Все эти детали и цифры отнюдь не избыточны, они необходимы для того, чтобы создать у читателя впечатление документальной точности и тем самым придать слову значимость, противопоставить его легковесным выдумкам средних литераторов.

По той же причине Лесков постоянно привлекал к повествованию и непосредственных участников описываемых событий — великана Ивана Северьяновича Флягина («Очарованный странник»), старенькую няню Любовь Онисимовну с «плакончиком» («Тупейный художник»), рыжего мужичка-каменщика с постоялого двора («Запечатленный ангел»). Фигура рассказчика позволяла не только излагать историю, но и лепить его речь, наполниять ее характерными словечками, затейливыми выражениями, шутками, сделать саму речь объектом изображения («Левша»).

ИПомимо иллюзияи подлинности, резко очерченный образ рассказчика, прихотливаяой речиь – все это помогало Лескову преодолевать косность традиционных литературных форм. Кроме того, он зазвал в высокую литературу прежде почти незнакомых ей персонажей. А именно - д Лесков обратился и к другому источнику обновления традиционных литературных форм — к совершенно новым для российской словесности второй половины ХIХ века героям. Именно — к духовенствуо.

В самом знаменитом своем романе «Соборяне» (1872) Лесков выдвинул в центр лиц духовного сословия, до сих пор игравших в литературе самую незначительную роль. Главные герои самого знаменитого лесковского романа «Соборяне» (1872) — горячий и прямодушный протоиерей Савелий Туберозов, беспечный великан дьякон Ахилла, смиренный, «точно сплетенный из соломки» отец Захарий Бенефактов. Всем им писатель предоставляет в книге слово, а дневник протопопа Савелия помещает в сердцевину романа. Понятно, что экзотическое для светской литературы духовное сословие должно было и заговорить в романе своим, особенным, неповторимым и никогда еще не слышанным в русской прозе языком. И Лесков наполняет речь протопопа архаизмами, церковнославянизмами, пропитывает цитатами из Священного Писания и богослужебных текстов. В специальной литературе не раз отмечалось и влияние «Жития протопопопа Аввакума» на склад речи да и сам образ Савелия Туберозова, который подобно Аввакуму ступил в конце жизни на путь бунтарства, борьбы за чистоту и живость веры, против «наемничей молитвы» чиновников и мертвечины, воцарившейся в церкви. «Революционная проповедь» отца Савелия играет роль брошенного в сонное пространство Старгорода камня, однако круги идут среди жителей очень недолго. В конце романа и Туберозов, и верный Ахилла, и отец Захарий один за другим сходят в могилу. , аА с ними Старгород покидает и «добрая старая сказка», наступают новые времена.

Все главные персонажи доходведеныят в «Соборянах» до конца жизненного пути еще и потому, что перед нами «хроника». Что такое хроника — известно: это изложение событий в том порядке, в каком они и происходили. Именно так писались летописи. В художественном произведении автор легко перемещается по времени, из прошлого в настоящее и назад, сознательно упускаетя иногда месяцы, годы, десятилетия. Лескову эта произвольность претит, а хроникальный принцип дорог. Чем — писатель сформулировал в другой хронике, написанной уже после «Соборян», — в «Детских годах Меркулы Праотцева» (1874): «Я не стану усекать одних и раздувать значений других событий: меня к этому не вынуждает искусственная и неестественная форма романа, требующая закругления фабулы и сосредоточения всего около главного центра. В жизни так не бывает. Жизнь человека идет как развивающаяся со скалки хартия, и я ее просто и буду развивать лентою...»

Вот как недовольно пишет Лесков о форме романа — «искусственная и неестественная», «требующая закругления фабулы»… Но, быть может, выразительнее всего здесь противовес, который писатель находит для искусственности. Жизнь. «В жизни так не бывает». Следствием этой зачарованности реальной жизнью, которая прекрасней, ярче и глубже самой изощренной человеческой выдумки, и стало рождение новой формы — романа-хроники, этих бесконечных лесковских «лент» («Соборяне», «Детские годы Меркулы Праотцева» и «Захудалый род»).

Отвращение Лескова к «неестественной» форме романа — это проявление более широкой еего нелюбви вообще к мертвой форме, форме, которую покинул дух, к торжеству буквы над жизнью. Направление, в котором с самых ранних своих рассказов движется писатель, — отнюдь не сумрачное обличительство, не поиск все новых страшных фактов убогой, бедной, чудовищно несправедливой к простому человеку русской жизни, а стремление различить в этой горькой жизни дыхание «хлада тонка» — этот библейский образ, используемый Лесковым в рассказе «На краю света», означает дыхание божественной благодати, дыханисияние вечной жизни, которое может сквозить и в жертвенном поступке, и в душе праведника.

Праведник — образ, к которому Лесков возвращается постоянно, во второй половине пути все чаще. . Из рассказов о праведниках в 1880-е годы сложился даже отдельный цикл. Цикл этот, открывавшийся рассказом «Однодум», Лесков предварил даже специальным предисловием.

«“Как, — думал я, — неужто в самом деле ни в моей, ни в его и ни в чьей иной русской душе не видать ничего, кроме дряни? — Неужто все доброе и хорошее, что когда-либо заметил художественный глаз других писателей, — одна выдумка и вздор? Это не только грустно, это страшно. Если без трех праведных, по народному верованию, не стоит ни один город, то как же устоять целой земле с одною дрянью, которая живет в моей и в твоей душе, мой читатель?” Мне это было и ужасно и несносно, и пошел я искать праведных, пошел с обетом не успокоиться, доколе не найду хотя то небольшое число трех праведных, без которых “несть граду стояния”, но куда я ни обращался, кого ни спрашивал — все отвечали мне в том роде, что праведных людей не видывали, потому что все люди грешные, а так, кое-каких хороших людей и тот и другой знавали. Я и стал это записывать. Праведны они, — думаю себе, — или неправедны — все это надо собрать и потом разобрать: “что тут возвышается над чертою простой нравственности” и потому “свято Господу”».

Что такое настоящий угодник Божий, праведный человек, Лесков исследует и в «Соборянах», и в «Павлине», и в «Левше», и, конечно, в одном из самых пронзительных своих рассказов — «На краю света». В этой истории просвещения одного архиерея — а просвещен светом истины оказывается в конце концов именно он — выведено сразу два праведника. «Маленький, тихий, в облинялой коленкоровой ряске» отец Кириак, чтокоторый наотрез отказывается насильно крестить сибирских язычников, ида неграмотный дикарь. В, вонючий, грязный, поклоняющийся отнюдь не Христу, а богине Дзол-Дзаягачи,. Но который в итоге ион-то и оказывается исполнен бесконечной жертвенной любви, он и спасает архиерею жизнь. И когда главные испытания оказываются позади, владыка видит в этом маленьком человечке «очарованного могучего сказочного богатыря». Сибирский дикарь-язычник, исполненный христианской святости, — это предельный, крайний случай, исключение даже в мире Лескова.

Другие праведники в его прозе Лескова обычно принадлежат христианскому миру — они читают Библию, посещают церковь, «Богу при протопопе каются», и все же их праведность существует словно бы отдельно от походов в церковь и берется как будто ниоткуда, стихийно рождаясь в глубинах «народного духа». Оттого и праведники Лескова, подобно фольклорным персонажам, на протяжении рассказа обычно не меняются на протяжении рассказа, их праведность — не плод долгих усилий и подвигов, не финальная точка длительного духовного восхождения, как в традиционной агиографии, но врожденное свойство. И степенный швейцар Павлин, и честный квартальный Рыжов, и умелец Левша трудолюбивы, бескорыстны, жертвенны с самых юных лет.

Почти все истории о праведниках у Лескова — печальны. Изредка этих удивительных людей почитают, но гораздо чащеобычно мир к ним равнодушены, еще чаще ониони оказываются гонимы. После трагической кончины Савелия Туберозова не случайно Ахилла раскрывает Евангелие и читает: «В мире бе, и мир его не позна». Это слова из Евангелия от Иоанна, сказанные о пришедшем на землю Христе,: «Был в мире, но мир Его не узнал», произносятся, конечно, неслучайно. Ахилла относит их к судьбе Савелия Туберозова, чью святость не разглядело церковное начальство, но они применимы и ко всем лесковским праведникам, людям, что не нужны миру, ибо они «не от мира сего».

На исходе жизни Лесков говорил, что сила его таланта «в положительных типах» и что своим рассказам о праведниках он придает «наибольшее значение»3. Так он оценивал себя сам, именно рассказы о праведниках выделяя из всего созданного. КИ к этому стоит прислушаться. Перед нами еще одна резкая уникальная черта лесковского дарования. В самом деле: много не менее важных вопросов занимало лесковских современников — Тургенева, Некрасова, Толстого, Достоевского, — и все же ни у одного из них мы не найдем такой взволнованной тяги к «хорошим и светлым сторонам русской жизни», такого жадного поиска праведников и такого количества их чудных портретов, как у Лескова.



«Христианство еще на Руси не проповедано», записывает Савелий Туберозов в дневнике. Несомненно, Лесков вкладывает в уста любимому персонажу собственную, давно выстраданную мысль. Все эти немного чудные лесковские праведники и есть напряженная проповедь христианства на Руси, так, как писатель сам его понимал и чувствовал.
Вступительная статья выполнена при поддержке Научного фонда ГУ ВШЭ, грант № 08-01-0079


1 Село Лески в Орловской области по-прежнему существует. Во время войны здесь шли бои, и от церкви во имя иконы Казанской Божией матери (той самой, хотя и многократно перестраиваемой) остались одни развалины. Большая часть домов тоже опустела, в селе остались одни старики.

2 Письмо Щебальскому П.К. 16 апреля 1871 г. — Н.С. Лесков. Собр. соч. в 11 т. Т. 10. С.309.

3 Фаресов А. И. Против течений (Н.С. Лесков. Его жизнь, сочинения, полемика и воспоминания о нем). СПб., 1904. С. 381.


Каталог: data
data -> Биография Аристотеля 3 Политика и объекты политики 4
data -> Аристотель 'О душе' Какие задачи познания души ставит Аристотель?
data -> Программа дисциплины Западная философия до середины ХХ века для направления
data -> Александр II и отмена крепостного права в россии объект исследования
data -> «Как памятник началу века, Здесь этот человек стоит…» А. Ахматова
data -> Сми о партиях и парламентских выборах в Кыргызстане
data -> Власть за Мариповым стоят Шадиев и Илмиянов
data -> Решение Дастана Бекешева Дастан Бекешев решил идти на парламентские выборы с партией власти сдпк
data -> Власть государство как родственник: все в нем великие, а семья нищая