Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Бог как иллюзия




страница9/26
Дата12.01.2017
Размер5.16 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   26

Данное решение не избавляет нас от статистической невероят­ности. А чем ниже уровень вероятности, тем менее вероятен и сам "разумный замысел". Стоит взглянуть непредвзято — и становится очевидно, что "разумный замысел" только усугу­бляет проблему. Это, повторю еще раз, происходит потому, что, как только мы прибегаем к идее создателя (создательницы), так немедленно, в первую очередь, приходится объяснять загадку его (ее) собственного появления. Любое существо, достаточно разумное, чтобы сотворить такой маловероятный объект, как "трубка датчанина" (или Вселенная), является еще более неве­роятным, чем сама "трубка датчанина". Вместо того чтобы оборвать злополучную цепочку вопросов, бог мстительно усу­губляет путаницу.

Перевернем еще несколько страниц книги "Стороже­вой башни". В глаза бросается поэтическое описание сек­войи (Sequoiadendron giganteum, секвойядендрон гигантский). У меня к этому дереву особая слабость, потому что в моем саду растет один экземпляр — совсем еще малыш, чуть больше сотни лет от роду, но это уже самое высокое дерево в округе. "Прислонившийся к секвойе, глядя ввысь на уходящий в небо исполинский ствол, тщедушный человечек не может не испы­тывать благоговейного трепета. Разве можно сомневаться в том, что и этот могучий гигант, и крошечное семечко, из которого он появился на свет, созданы творцом?" Опять же, если вы считаете, что единственной альтернативой случайному появ­лению является "разумный замысел", то, конечно, сомневаться нельзя. Но авторы опять забывают упомянуть реальную аль­тернативу — естественный отбор. Либо они просто не пони­мают, как он работает, либо не хотят понимать.

Процесс, благодаря которому растения — будь то крошеч­ные полевые гвоздики или гигантские секвойи — получают необходимую для роста энергию, называется фотосинтезом. Снова "Сторожевая башня": "Процесс фотосинтеза включает в себя около семидесяти различных химических реакций, —
сказал один биолог. — Это поистине чудесный процесс". Зеле­ные растения называют "фабриками природы" — прекрасными, бесшумными, не отравляющими окружающую среду, произво­дящими кислород и пищу для всего живого. Разве они — слу­чайность? Можно ли в это поверить?" Нет, в это поверить нельзя; однако, перечисляя примеры, мы далеко не уедем. "Логика" креационистов не меняется. Берется какой-нибудь статистически невероятный естественный феномен — слиш­ком сложный, слишком прекрасный, слишком поразительный, чтобы поверить в его случайное появление. Единственной доступной воображению авторов альтернативой его случай­ному возникновению является "разумный замысел". Поэтому все объявляется делом рук творца. Ответ науки на такие псев­дологические выводы также остается неизменным. "Разумный замысел" не единственная альтернатива случайному появле­нию. Естественный отбор представляет гораздо лучшее объяс­нение. На самом деле "разумный замысел" вообще не является объяснением, так как в результате его использования на руках остается еще более сложная проблема: кто создал создателя? Ни случайному появлению, ни "разумному замыслу" не уда­ется решить загадку статистической невероятности, потому что первое объяснение само и является решаемой проблемой, а второе только отодвигает ее решение и снова приводит к ней. Настоящим решением является только естественный отбор — единственное известное нам работающее и, кроме того, уди­вительно элегантное и могущественное объяснение.

Так каким же образом естественному отбору удается решить проблему невероятности, перед которой уже на старте пасуют и случайное появление, и "разумный замысел"? Ответ заключается в том, что естественный отбор — накопительный (кумулятивный) процесс, разделяющий проблему невероят­ности на множество мелких фрагментов. На долю каждого из этих фрагментов приходится некоторая часть суммарной невероятности — но не слишком большая, чтобы сделать абсо-


лютно невероятным сам этот фрагмент. Если сложить множе­ство этих маловероятных событий вместе, конечный результат накопленных событий действительно окажется весьма и весьма маловероятным — слишком маловероятным для случайного появления. В своих утомительно повторяющихся аргументах креационисты говорят именно о таких конечных результатах. Рассуждения креациониста совершенно ошибочны, потому что он (думаю, на этот раз на меня не обидятся за пропуск местоимения женского рода) рассматривает появление стати­стически невероятного объекта как одиночное, единовремен­ное событие. Возможности постепенного накопления им не учитываются.

В своей книге "Поднимаясь на пик невероятного" я попы­тался показать это наглядно. Представьте себе, что одна сто­рона горы — неприступный обрыв, а другая — ведущий на вершину пологий склон. На вершине — сложное устройство, скажем, глаз или жгутиковый двигатель бактерии. Нелепое предположение возможности спонтанного возникновения такого сложного объекта аналогично попытке одним прыж­ком взлететь от подножия горы до ее вершины. Эволюция же минует отвесный склон и шаг за шагом поднимается наверх с удобной стороны — как просто! Преимущество медленного карабканья по склону по сравнению с попытками допрыгнуть до вершины настолько очевидно, что иногда поражаешься — почему никто до Дарвина не сумел разгадать загадку? Дар­вин разгадал ее спустя три века после ньютоновского annus mirabilis', хотя загадки, решенные Ньютоном, были, как пред­ставляется, более трудными.

Другой излюбленной метафорой исключительно низкой вероятности является цифровой замок банковских сейфов. Теоретически вору может повезти, и он наткнется на правиль­ную комбинацию случайно. На практике же в конструкции

* Чудесный год (лат.).


замка предусмотрена достаточная доля невероятности, чтобы подобное событие стало почти невозможным — примерно как "Боинг-747" Фреда Хойла. Теперь представьте плохо спроекти­рованный замок, выдающий в процессе разгадывания намеки на степень успешности попытки — как "холодно—горячо" в известной детской игре "найди тапочку". Представьте, что с приближением каждого круга к правильной цифре дверь сейфа приоткрывается, каждый раз — чуть-чуть, и из нее выпа­дает несколько купюр. В этом случае вор доберется до денег в мгновение ока.

Пытаясь использовать в своих целях доказательство от невероятности, креационисты всегда полагают, что биоло­гическая адаптация работает по принципу "все или ничего". Другое название заблуждения "все или ничего" — "нечлени­мая сложность" ("irreducible complexity", 1С). Глаз либо видит, либо нет. Крыло либо позволяет летать, либо нет. По мнению креационистов, полезных промежуточных состояний быть не может. Но это просто-напросто неверно. Такие промежу­точные состояния окружают нас повсюду, как и должно быть согласно теории. Цифровой замок жизни является именно таким устройством из игры "найди тапочку", сообщающим "теплее, холоднее, опять теплее". И пока креационисты в своем ослеплении не хотят замечать ничего, кроме неприступного обрыва, реальная жизнь потихоньку взбирается по пологому склону с другой стороны горы.

В "Происхождении видов" Дарвин посвятил целую главу "трудностям теории происхождения посредством модифика­ции", и, думаю, не ошибусь, утверждая, что в этой небольшой главе он предусмотрел и объяснил все выдвинутые вплоть до сегодняшнего дня так называемые трудности. Самой большой проблемой было, по словам Дарвина, происхождение "орга­нов крайней степени совершенства и сложности", или, как их иногда неверно называют, органов "нечленимой сложно­сти". В качестве примера, представляющего особенно слож-
ную загадку, Дарвин выбрал глаз: "В высшей степени абсурд­ным, откровенно говоря, может показаться предположение, что путем естественного отбора мог образоваться глаз со всеми его неподражаемыми приспособлениями для настройки фокусного расстояния, для регулирования количества про­никающего света, для поправки на сферическую и хромати­ческую аберрацию". Восхищенные креационисты не устают цитировать эту фразу. Без слов ясно, что последующее объ­яснение в их трудах опускается. "Самообличительное призна­ние" Дарвина на самом деле представляет собой риторический прием. Он подпускает оппонентов поближе, чтобы не растра­тить ни толики сокрушительной силы надвигающегося удара. Ударом, конечно же, служит исчерпывающее объяснение Дарвином истории постепенной, поэтапной эволюции глаза. И, хотя Дарвин не использует термины "нечленимая слож­ность" и "медленный подъем на пик невероятности", он, безу­словно, согласен с их сутью.

Аргументы типа "какая польза в половине глаза? " или "зачем нужны полкрыла?" являются частными случаями доказатель­ства от "нечленимой сложности". Функционирующую еди­ницу объявляют нечленимо сложной, если удаление одной из ее частей полностью выводит ее из строя. Подразумевается, что глаз и крыло относятся к категории таких объектов. Но, если задуматься над этим утверждением, сразу становится очевидна его несостоятельность. Страдающий катарактой и перенесший операцию по удалению хрусталика пациент не видит без очков четкие контуры предметов, но его зрения хватает, чтобы не натолкнуться на дерево или не упасть с обрыва. Безусловно, полкрыла хуже, чем целое крыло, но лучше, чем полное отсут­ствие крыльев. Половина крыла может спасти жизнь во время падения с дерева определенной высоты. А 51-процентное крыло спасет жизнь при падении с чуть более высокого дерева. Какого бы размера ни было крыло, оно поможет спасти жизнь хозяина при падении с высоты, где крыло меньшего размера оказалось


бы бесполезным. Мысленный эксперимент, рассматривающий падение с деревьев различной высоты, — это один из способов теоретически понять, что существует плавная кривая преиму­щества наличия крыла, от i процента до юо. В лесах же обитает огромное количество планирующих и прыгающих животных, наглядно, на практике, иллюстрирующих каждый шаг вверх по этому конкретному склону горы к пику невероятностей.

Аналогично рассуждению о деревьях различной высоты легко представить ситуации, в которых обладание 49 процен­тами глаза окажется недостаточным, а 50 процентами — спасет жизнь животного. Плавные переходы в данном случае воз­никают в силу разной освещенности, разного расстояния, на котором удается разглядеть добычу или хищника. И, подобно примеру с крылом, возможные промежуточные варианты глаза не являются лишь продуктами нашего воображения — они повсеместно встречаются в животном мире. Глаз плоского червя, по любым меркам, недотягивает и до половины возмож­ностей человеческого глаза. Глаз наутилуса (и, возможно, его вымерших близких родственников аммонитов, изобиловав­ших в морях палеозоя и мезозоя) по качеству занимает про­межуточное положение между глазом плоского червя и чело­века. В отличие от глаза плоского червя, способного различать свет и тень, но не образы, глаз наутилуса устроен по принципу камеры-обскуры и видит изображения, хотя по сравнению с нашими они туманны и расплывчаты. Строгую количествен­ную оценку качества зрения в данном случае трудно осуще­ствить, но никакой здравомыслящий наблюдатель не может отрицать преимущество того, что у беспозвоночных живот­ных есть подобные глаза, как и глаза у многих других моделей, по сравнению с полным их отсутствием. Все они занимают свое место на пути, который медленно и непрерывно ведет к вершине пика невероятностей; наши глаза находятся непо­далеку от вершины — не на самой вершине, но близко от нее. В книге "Поднимаясь на пик невероятного" я посвятил глазу


и крылу целую главу, показывая, насколько просто они могли возникнуть путем постепенного накопления небольших изме­нений в ходе медленной (а может, и не такой уж медленной) эволюции; поэтому здесь мы этот вопрос дальше обсуждать не будем.

Таким образом, мы видим, что глаза и крылья не являются нечленимо сложными объектами; однако еще более интере­сен полученный из этих конкретных примеров урок. Тот факт, что многие люди жестоко заблуждались в отношении таких очевидных примеров, должен предостеречь нас от поспешных выводов в менее очевидных случаях, например относящихся к области биологии клетки или биохимии, о которых тру­бят в настоящее время, прикрываясь политически выгодным эвфемизмом, теоретики "разумного замысла" — креациони­сты.

Давайте не будем забывать: не стоит впопыхах объявлять вещи нечленимо сложными; вполне может оказаться, что вы упустили из виду какие-то детали или не продумали их достаточно глубоко. С другой стороны, нам, ученым, также не следует слишком легко успокаиваться и останавливаться на достигнутом. Возможно, в природе действительно суще­ствует что-то, что своей реальной нечленимой сложностью исключает возможность медленного, постепенного поко­рения пика невероятного. Креационисты правы в том, что, найдись реальный объект, нечленимую сложность которого можно убедительно продемонстрировать, он разобьет тео­рию Дарвина в пух и прах. Дарвин сам это сказал: "Если бы возможно было показать, что существует сложный орган, который не мог образоваться путем многочисленных после­довательных слабых модификаций, моя теория потерпела бы полное крушение. Но я не могу найти такого случая". Дар­вину не удалось найти такого случая; так же, как и никому другому с того времени, несмотря на усердные, можно сказать отчаянные, попытки. На престижное место "святого грааля"
креационизма предлагалось немало кандидатов. Но ни один из них не выдержал проверки.

И еще — даже если когда-нибудь найдется реальный объ­ект нечленимой сложности, который разрушит теорию Дар­вина, где гарантия, что он не разрушит также теорию "разум­ного замысла"? Строго говоря, он ее уже разрушил, потому что, как я говорил раньше и повторяю еще раз, как мало мы ни знаем о боге, бесспорно одно — он должен бы быть очень, очень сложным и, по всей вероятности, нечленимым!


Поклонение "белым пятнам"
ВЫИСКИВАНИЕ ПРИМЕРОВ НЕЧЛЕНИМОЙ СЛОЖ­НОСТИ является довольно ненаучным способом поиска истины: это один из частных случаев аргу­ментации на основе еще не изученного. И здесь используется ошибочная, осужденная теологом Дитрихом Бонхоффером логика бога "белых пятен". Креацио­нисты усердно выискивают в современном знании и понимании мира "белые пятна". Если находится явный пробел, то автомати­чески полагается, что перед нами — дело рук божьих. Однако добросовестных теологов, подобных Бонхофферу, беспокоит, что по мере развития науки и уменьшения количества "белых пятен" загнанному в угол богу в конце концов совсем нечего будет делать и негде прятаться. Ученых же волнует другое. При­знание своего невежества в определенных вопросах является необходимой частью научного процесса; более того, отсутствие знания воспринимается как призыв к будущим победам. По словам моего друга Мэтта Ридли, "большинству ученых скучно заниматься тем, что уже известно. Неизвестное же воспринима­ется ими как вызов". Мистики обожают тайны и во что бы то ни стало стараются их сохранить. Ученые их любят по другой при­чине: тайны открывают для них поле деятельности. Обобщая сказанное — но я еще коснусь этого в главе 8, — отмечу: одним из самых пагубных действий религии является пропаганда идеи о том, что отказ от познания является добродетелью.

Настоящая наука нуждается в признании своего невежества, в существовании пока еще не разгаданных тайн. Поэтому, мягко


говоря, печально, что главной стратегией апологетов креацио­низма стали выискивание пробелов в научном знании и пре­тензия на заполнение их по умолчанию "разумным замыслом". Вот, например, гипотетическая, но очень типичная ситуация. Креационист: "Локтевой сустав малой пятнистой скользкой лягушки устроен нечленимо сложно. Ни одна из его частей не смогла бы работать в отсутствие других. Могу поспорить, что вам не удастся объяснить, как локоть малой пятнистой скольз­кой лягушки мог возникнуть посредством цепочки медленных постепенных изменений". Если ученый не сумеет мгновенно дать исчерпывающее объяснение, креационист по умолча­нию делает вывод: "Ага, альтернативная теория "разумного замысла" победила по умолчанию". Заметьте, как подтасована логика: если теория А не в состоянии чего-либо объяснить, то теория В, без сомнения, верна. Излишне добавлять, что менять теории местами в данном аргументе не разрешается. Нас при­зывают признать теорию правильной по умолчанию, даже прежде чем мы рассмотрим, лучше ли она объясняет вопрос, который оказался не по силам предыдущей теории. "Разумный замысел" получает карт-бланш, а заодно — и полную свободу от предъявляемых к эволюции жестких требований.

Еще раз хочется подчеркнуть: происки креационистов угрожают естественному, даже необходимому, состоянию ученых — получать удовольствие от (временного) незнания. В нашу эпоху у ученого, по чисто тактическим соображениям, могут возникнуть сомнения в целесообразности, скажем, подобного заявления: "Действительно, интересный вопрос. Как же все-таки у предков скользкой лягушки появился локте­вой сустав? Я не специалист по скользким лягушкам, придется сходить в университетскую библиотеку и проверить. Может, посоветую кому-нибудь из выпускников взять эту тему в каче­стве дипломной работы". Не успеет подобное рассуждение слететь с уст ученого и задолго до того, как студент примется за диплом, в брошюре креационистов появится заголовок со


сделанным по умолчанию выводом: "Скользкие лягушки, без сомнения, дело рук божьих".

Таким образом, к сожалению, между методологической потребностью науки выискивать пробелы в знании с целью организации будущих исследований и потребностью креацио­нистов выискивать пробелы в знании для объявления о своей победе существует перехлест. Именно потому, что теория "разум­ного замысла" не имеет собственных доказательств, а, подобно сорнякам, пускает корни в "белых пятнах" научного знания, она вынуждена цепляться за необходимое науке, чтобы бросить силы на их заполнение, признание существующих пробелов. В этом отношении наука оказывается в одном лагере с такими теологами-интеллектуалами, как Бонхоффер, и совместно с ними борется с общим врагом — наивной, апеллирующей к массам и любимой креационистами теологией "белых пятен".

Иллюстрацией теологии "белых пятен" служит увлечение креационистов пробелами в палеонтологической летописи. Однажды я начал главу о так называемом кембрийском взрыве следующей фразой: "Возникает впечатление, что ископаемые были помещены сюда без всякой эволюционной истории". Целью предложения было заинтриговать читателя, пробудить в нем любопытство к следующему далее исчерпывающему объяснению. Теперь, наученный горьким опытом, я удивля­юсь, что вовремя не догадался, как часто эту фразу будут едко цитировать вне контекста, оторвав от нее последующее полное объяснение феномена. "Белые пятна" в ископаемой летописи радуют креационистов, как и любые пробелы.

Многие эволюционные преобразования элегантно под­тверждаются более или менее непрерывными линиями плавно меняющихся промежуточных ископаемых организмов. Для некоторых преобразований переходных ископаемых не най­дено, это-то и есть знаменитые "пробелы". Майкл Шермер остроумно заметил, что обнаружение нового образца, попа­дающего по своим признакам в середину пробела и рассекаю-


щего его надвое, дает креационистам повод провозгласить, что количество пробелов таким образом возросло вдвое! И прошу еще раз обратить внимание на беспардонное использование принципа правоты по умолчанию. Если подтверждающих пред­полагаемый эволюционный переход останков еще не найдено, по умолчанию делается вывод, что такого перехода не было и перед нами — доказательство работы бога.

Требование полного вещественного подтверждения каж­дого шага каждой линии развития, будь то эволюция или дру­гая наука, противоречит элементарной логике. Это аналогично требованию судьи, ведущего дело об убийстве, представить для вынесения приговора полную видеозапись каждого шага убийцы до момента преступления — и чтобы в ней не было пропущенных кадров. В окаменелости превращается только крошечная доля всех умерших организмов, и нам уже повезло, что мы имеем так много промежуточных ископаемых. Могло оказаться, что окаменелости вообще отсутствовали бы, но в любом случае доказательства эволюции из других источников, таких как молекулярная генетика и географическое распростра­нение, являются не менее убедительными. С другой стороны, эволюционная теория открыто предсказывает, что если один-единственный ископаемый остаток обнаружится в неправиль­ном геологическом пласте, все эволюционное построение ока­жется опровергнутым. Когда дотошные сторонники Поппера допрашивали Дж. Б. С. Холдейна, каким образом можно фаль­сифицировать теорию эволюции, он пробурчал знаменитую фразу: "Ископаемые кролики в докембрии". Такие достоверно подтвержденные окаменелости-анахронизмы никогда не были обнаружены, несмотря на басни креационистов (опровергну­тые) о найденных в каменноугольных слоях черепах человека и идущих рядышком следах людей и динозавров.

По умолчанию в "белых пятнах" креационисты размещают бога. Та же тактика применяется для всех отвесных скал перед пиком невероятного, когда удобные плавные подходы по тем
или иным причинам не были сразу найдены. Любой раз­дел науки с недостаточным количеством информации или ее осмысления автоматически передается под начало бога. Стре­мительность, с какой делаются заявления о нечленимой слож­ности того или иного объекта, свидетельствует лишь о недо­статке воображения. Тот или иной биологический орган, будь то глаз, бактериальный жгутиковый двигатель или биохимиче­ский процесс, провозглашается нечленимо сложным — и точка. Несмотря на предыдущие уроки разоблачения устройства глаз, крыльев, множества других объектов, каждого нового канди­дата возносят на пьедестал, словно его нечленимая сложность очевидна, не требует доказательств и гарантирована указом. Но задумайтесь на минутку. Раз нечленимая сложность исполь­зуется в качестве аргумента "разумного замысла", ее точно так же нельзя гарантировать указом, как и сам "замысел". Потому что иначе можно просто заявить, что скользкая лягушка (или жук-бомбардир и тому подобное) подтверждает "разумный замысел", и никакие доказательства и подтверждения этому не нужны. Так науку не делают.

В ход идет логика, не более убедительная, чем следующая: "Я (имярек) не в состоянии вообразить, каким именно образом посредством постепенных изменений мог появиться (вставьте название биологического объекта). Поэтому я объявляю дан­ный объект нечленимо сложным. Следовательно, его сотворил всевышний". Стоит построить аргументацию подобным обра­зом — и немедленно становится очевидно, что ее легко может разрушить находка каким-либо ученым промежуточного звена или хотя бы гипотеза о возможном промежуточном звене. И даже если наука пока не дает объяснения, вывод о преиму­ществе варианта "разумного замысла" нарушает общепринятые логические правила. Рассуждения сторонников "разумного замысла" — это рассуждения ленивых, пораженческих умов, классический пример теологии "белых пятен". Раньше я уже называл его доказательством от "не могу поверить".


Представьте, что вам показывают потрясающий фокус. У знаменитого дуэта фокусников — Пенна и Теллера — был такой трюк, когда они одновременно будто бы стреляли друг в друга из пистолетов и оба ловили пулю зубами. Перед тем как зарядить пистолеты под пристальным наблюдением име­ющих опыт обращения с оружием добровольцев из публики, на пулях выцарапывались замысловатые пометки, и казалось, любая возможность обмана исключалась. Но помеченная пуля Теллера оказывалась в зубах у Пенна, а помеченная пуля Пенна — в зубах у Теллера. Я (Ричард Докинз) не могу, как ни стараюсь, понять, в чем здесь хитрость. В тех моих мозго­вых центрах, которые не испытали облагораживающего воз­действия науки, слышится нарастающий вопль доказательства от "не могу поверить", почти выдавливающий из меня при­знание: "Видимо, это чудо. Научного объяснения этому нет. Перед нами — сверхъестественный феномен". Но тоненький голосок научного образования заявляет другое. Пенн и Тел-лер — фокусники с мировым именем. Непременно у этого трюка должна быть разгадка. Просто я слишком наивен, или невнимателен, или не обладаю достаточным воображением и поэтому не могу сообразить, в чем тут секрет. Вышеизложен­ное — нормальная реакция на трюк иллюзиониста. И помимо прочего — нормальная реакция на биологический феномен, представляющийся на первый взгляд нечленимо сложным. Люди, поспешно делающие выводы о сверхъестественной при­роде вещей только на основе собственного изумления, ничем не умнее глупцов, которые при виде сгибающего ложку фокус­ника начинают кричать о "паранормальном".

Шотландский химик А. Дж. Кернс-Смит в книге "Семь разга­док происхождения жизни" приводит еще одну иллюстрацию, пользуясь аналогией арки. Сложенная из грубо отесанных кам­ней без применения цемента арка может стоять без опоры, не разваливаясь; однако она является нечленимо сложным объек­том — стоит убрать любой камень, и она рухнет. Как же тогда ее


1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   26