Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


III. Эволюция человеческой культуры и инволюция души




страница8/22
Дата15.05.2017
Размер5.05 Mb.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   22

III.
Эволюция человеческой культуры и инволюция души

Всякая система абстрактна и условна. Жизнь в ее мно­гообразии не вмещается ни в одну концепцию. Система требует обобщения фактов, поэтому она содержит в се­бе элементы рационализма, хотя бы ее содержание и было направлено своим острием против рационализма. Задача и цель определенной концепции - уловить и от­разить самые общие закономерности и тенденции. Даже философия интуитивизма пытается доказать значение интуиции в логических системах. Скептицизм также старается доказать бессилие рассудка рассудочными доказательства-ми и умозаключениями.

Концепция - это попытка осветить хаос фактов туск­лым светом человеческого рассудка. Мы признаем условность и ограниченность таких попыток, но не видим аль­тернативы.

Перед нами стоит проблема необычайной важности: как возникла человеческая культура, что она представляет собой - эволюцию или инволюцию, восходящую или нисходящую линию, совершенствование или дегра­дацию?

Общее направление векторов Ветхого и Нового Заветов и этом отношении совпадает. Сознание первых людей было теоцентрично. Жизнь Адама и его потомков сифидов226 имела культовый, а не культурный характер. Культура зародилась в племени Каина227. Когда око души устремлено к Богу, то центром жизни становится богообщение, то есть культ. Когда же око души устрем­лено к земле, тогда главной целью является устройство человека в видимом мире - так начинается культура.

Культ - это диалог с Божеством. Культура - это полемика с космосом. В начале культ и культура сосуществуют друг с другом, затем культура начинает по­жирать культ. Когда потомки Сифа и Каина соедини­лись вместе, то они постепенно превратились в один род - каинитов, уцелело только семейство Ноя, как зер­на для будущего всхода.

Блаженный Августин228 разделяет историю челове­чества на следующие возрастные даты: I период - от Адама до Ноя; II период - от Ноя до Авраама; III пе­риод - от Авраама до Моисея; IV период - от Моисея до Христа. Каждый из этих периодов начинается куль­том и заканчивается культурой с той или иной степень) демонизации. Последний период от Христа до антихрис­та, а точнее, до второго пришествия Христа еще не за­вершился, но поглощение культа культурой происходит со стремительной быстротой, причем эта культура, по сравнению с другими эпохами, носит явно демонический характер, начинающий переходить в массовую одержи­мость.

Началом отпадения от культа является видение че­ловеком космоса не творением Абсолютного Духа, не картиной Великого Художника, а видение им космоса в его автономной красоте. Человек услышал в космосе гимн не Божеству, а своим собственным страстям.

Первая ступень вниз - это очарование космосом, то, что мы называем космофилией. Однако космос не может сделать человека счастливым и бессмертным, он не рас­крывает тайны бытия, он не дает покоя мятущемуся ду­ху. Бытие космоса, где рождение, жизнь и смерть нераз­рывно связаны друг с другом, носит трагический харак­тер. Красота неразрывно связана с безобразием: кипящая чаша жизни превращается в чашу гноя. Человек смут­но помнит о Божественной красоте, но напрасно ищет ее среди теней земной красоты, в царстве времени и смерти.

Вторая ступень вниз - обожествление силы, кото­рая олицетворена в подвигах эпических героев, а затем в идее государства. Но государства возникают и исче­зают, они разрываются внутренними противоречиями, над ними висит дамоклов меч нашествий и войн. Госу­дарство строится на человеческих костях. Проходит время, и на месте цветущих городов вырастают леса или простираются пустыни. На развалинах дворцов поселя­ются как их новые владельцы шакалы и филины, в камнях от разрушенных стен ютятся змеи - все пре­вращает в прах железная пята времени. На месте Трои воют стаи шакалов, а в унисон им плачет из ада душа Ахилла.

Третья ступень вниз - это гуманизм, учение о чело­веке как высшей ценности. Это идол абстрактного чело­вечества.

Итак, первая ступень отступничества от теизма - это пантеизм: Божество мыслится как космос. Вторая сту­пень - это цезаризм или империализм: Божество пред­ставляется как государство. Третья ступень - это гума­низм или антропотеизм: Божеством является человек. Отсюда следует вывод: Божество - это «Я».

Гуманизм являет собой вид духовной слепоты. Из­гнанник потерял видение божественной красоты на небе, ищет его ощупью на земле и, наконец, останавливается на мысли, что самое прекрасное - это сам человек. Одна­ко религиозное чувство требует идеала. Бог почти поте­рян, но мистические импульсы, как некие инерции, еще действуют в душе человека, и он приписывает атрибу­тику Божества Его творению.

Для гуманизма раннего периода характерны роман­тизм и героика. Там нет реального человека, а действу­ет сочиненная модель. Она условна и абстрактна - это маска, которой поклоняются, как иконе. Такой реалии, как первородный грех, в романтизме не существует, как траурной мелодии в утренней песне жаворонка. Класси­ческим примером романтизма является любовь рыцаря к некой прекрасной даме. Эта любовь - платоническая, иначе она разбилась бы на осколки, как хрустальная чаша, брошенная на землю. Рыцарь, как сам романтизм, жил двойной жизнью. Он мог иметь жену и наложниц, но в любви к своей избраннице, в обожествлении и преклонении перед ней он просто-напросто удовлетворял свое мистическое чувство.

Романтизм был суррогатом религии. Эта религия имела свои ритуалы, свою мораль, свои традиции, но там не было Бога, и она превратилась в игру с собственным воображением, а ее мораль или элитарная этика - в со­словный этикет. Разграбив святыни и имущество храма, варвары одевают в священные ризы и покрывала своих жен и дочерей. То же самое сделал и романтизм. Он одел в священные одеяния грехолюбивую душу и трупоносное тело человека.

Иллюзии могут вдохновлять человека, воображе­ние - опьянять его, игра на сцене жизни - увлекать, но долго продолжаться этот самообман не может. В сред­невековом искусстве появляется новый персонаж, вер­нее, гость, который был изгнан со свадьбы; этот гость - смерть. Такие картины обычно назывались «Пляской смерти». Скелет танцует в обнимку с красавицей, садит­ся за стол рядом с гостями, берет на руки ребенка из ко­лыбели. Зубы черепа обнажены в торжествующей улыб­ке. Смерть входит без стука в царские дворцы и хижи­ны бедняков. Она ведет за собой нескончаемые толпы людей, как победитель за своей колесницей пленников. Мы уже слышим в поэзии миннезингеров229 и трубаду­ров230, как песня жаворонка сменяется элегией грусти, как будто романтизм поет реквием о себе самом. Затем наступят сумерки, и кладбище романтизма огласится Криками совы. С прекрасной дамы спадет звездное одея­ние, и она снова превратится в Дульцинею из Тобосса.

С гораздо большей силой и настойчивостью проявля­ет себя в гуманизме пошлый нигилизм, где разрушены все идеалы. Там так же, как и в романтизме, нет реаль­ного человека. В отличие от романтизма с опоэтизиро­ванными героями его антипод-нигилизм отождествил че­ловека с телом, превратил его в труп и положил на ана­томический стол для вскрытия. Для нигилизма человек - это пространство между черепом и подошва­ми ног.

Романтизм, обожествляя человеческую личность и человечество, все-таки чего-то требовал от человека и к чему-то обязывал его. В недрах романтизма слагались такие понятия, как «сословные традиции», «сословная честь». Главной опорой романтизма была аристократия. Но нигилизм уже подточил его корни - гуманизм всту­пал в новую фазу.

Следующей трансформацией гуманизма, по нашему мнению, является рационализм. Если в романтизме был обожествлен человек, то рационализм перешел от целого к частному, он выделил одну из сил и способностей души человека - рассудок и приписал ему божествен­ное могущество. Рассудок человечеству представлялся силой, для которой не существует преград. Все мировые загадки и тайны раскрывались человеческому рассудку, дело заключалось лишь во времени. Логика признава­лась тем универсальным инструментом, который откры­вает любые замки. Модели любых реалий и даже само­го мироздания, выстроенные рассудком, казались истиной, лишь бы они отвечали логической проверке. Наука стала культом человеческого разума. Ученые и филосо­фы заняли место жрецов и теургов, их слова восприни­мались как откровение. Модные теории воспринимались в качестве вечных истин, а самые банальные суждения, сопровождаемые ссылками на науку, звучали как от­крытие. Ученые «священнодействовали» в лабораториях, а философы «вещали», как пророки.

Рационализм начался схоластикой и закончился са­мым вульгарным пантеизмом, хотя на нем продолжают паразитировать такие чуждые рационализму системы, как материализм и атеизм. Схоластика профанировала религию, относясь к Божеству как к предмету дискур­сивного мышления. Рационалистическое «науковерие» использовали почти все современные диктаторы для того, чтобы держать народ в состоянии умственного гипноза. Мыслить «по-научному» призывали Гитлер и Сталин.

Религия не укладывается в рамки логизма, она не об­наруживается в эксперименте и не развивается по схе­мам эволюции. Поэтому рационализм вступает в борьбу с религией не на жизнь, а на смерть. Вернее, здесь обра­зуются две религии: одна - вера в абсолютный, божест­венный Дух, другая - вера в человеческий разум, кото­рый ткет, как паук паутину, сеть собственных сужде­ний и умозаключений. Рационализм выступает против христианства в союзе с наукой, с театром или же с кем-либо еще. Во времена революции были попытки создать религию человеческого разума с ритуалами, представля­ющими осмеяние христианских ритуалов и таинств. Вся библейская критика и антирелигиозная литература были написаны с позиций рационализма и пестрели такими словами, как просвещение, прогресс, цивилизация и наука.

Итак, под натиском нигилизма гуманизм отступает с позиций романтизма. Следующей его опорной площад­кой оказывается рационализм. Здесь его русло разделя­ется на два потока: оккультизм и атеизм.

Наша интеллигенция имеет внутреннее тяготение к оккультизму и легко бросается, как рыба на удочку с червями, на любые оккультные системы. В чем тайное очарование оккультизма? Мы видим три фактора.

Оккультизм не обязывает человека бороться со своими чувственными и интеллектуальными страстями. Христианство предъявляет человеку нравственные тре­бования, относящиеся не только к общественной этике, но и к внутреннему состоянию сердца. Оккультизм, на­против, ничего не требуя от человека, обещает ему дать средства, как некий талисман, при помощи которых че­ловек сможет воздействовать на окружающий мир в соответствии со своими желаниями.

Основа христианской аскезы - это борьба с горды­ней. Оккультизм, напротив, развивает человеческую гор­дыню до необъятных размеров. Человек, занимающийся оккультизмом, становится похожим на демона. Оккуль­тизм обещает человеку власть над людьми посредством определенных манипуляций. Христианство учит: кто хо­чет быть первым, пусть будет последним, а интеллигент хочет быть первым везде. В глубине души он понимает всю ложь, порочность, гибельность этого мира духовно­го насилия, но успокаивает себя тем, что существуют белая и черная магия, которые находятся в антагонизме друг с другом. Белая магия - это обращение не к бесам, а к каким-то неведомым космическим духам; при ее по­мощи можно совершать много добрых дел. Удивитель­но легко наш интеллигент становится суеверным, тем более если сравнить, как трудно ему стать верующим христианином. Он доверяет шарлатанам, которые именуют себя иллюминатами231 и розенкрейцерами232, подоб­но тому, как крестьяне 20-х годов XX в. верили, что ре­волюция и войны ведутся только для того, чтобы дать им землю.

Оккультизм приписывает магическую силу самому человеческому слову. Ему подчинены даже демоны. Слово представляется могучим, вроде рычага, который управляет миром. На этом оккультном рационализме по­строена система каббалы233. Знания мантр234, заклятий и имен, соединенных с манипуляциями, представляют собой убогую сущность оккультизма. Инициации и по­священие в высшие ложи сопряжены с открытием но­вых оккультных имен, нередко имеющих в основании имена языческих божеств и демонов.

Оккультисты учат, что слова имеют самостоятель­ную творческую силу, а имя обуславливает личность и жизнь человека. Эту теорию разрабатывал извест­ный философ и оккультист XX века Павел Флорен­ский235. Его книга «Имена» похожа на астрологическое Руководство. Оккультизм в духе иллюминатства и розенкрейцерства принял у наших интеллигентов фор­му медитации агрессивного характера и построений фан­тастических картин, созданных неукротимым воображе­нием при этом он претендует на научную систему.

Другой вид рационализма - это рационалистический атеизм. Его можно разделить на атеистический идеализм и атеистический материализм. Первый уничтожает по­нятие Божества не через Его прямое отрицание, а через философские профанации. Для него Бог - не абсолют­ная, живая Личность, а некая разумная формообразую­щая сила. Чаще всего Божество идентифицируется с кос­мосом, то есть атеистический рационализм принимает форму пантеизма.

Самую злостную карикатуру на Божество нарисовал Гегель236. Его грандиозная система претендует на модель мировой истории и похожа по своей сущности на грезы опиофага, подвергшиеся строгой и пунктуальной логизации. У Гегеля Бог выступает как беспомощный дух, заблудившийся в космическом лабиринте, построенном им самим. Этот абсолют, потерявший самопознание, по­хож не то на слепого, не то на склеротического старца, который беспомощно цепляется за человека, чтобы, вос­пользовавшись человеческим интеллектом, через него проявить и найти себя. Бог Гегеля, как утопающий, хва­тается за свое творение - человека, дабы не утонуть в океане самозабвения. Древние идеалисты считали ма­терию гробом для души. Современные рационалисты гегельянского толка считают космос ловушкой для Бо­жества, который мог бы оказаться его гробом, если бы человечество не спасло этого «обезумевшего» абсолюта. Особенная заслуга в этом принадлежит Гегелю, который через свой философский интеллект дал возможность Божеству обрести самосознание и, так сказать, «понес» Божество на своих плечах. Мы верим, что человечество было спасено на Голгофе в Иерусалиме. Гегельянцы же верят, что Божество было спасено в Берлине.

По нашему мнению, эта мрачная карикатура, кото­рая как бы подвела итог атеистическому идеализму, ху­же, чем брань и беснование атеистов материалистическо­го толка. Надо сказать, что из лагеря гегельянцев вышли самые злостные и коварные враги христианства, тогда как из лагеря материалистов в большинстве случаев вы­шли литературные хулиганы.

Следующий вид рационализма - это атеистический материализм. Здесь мы сразу же сталкиваемся с проти­воречием. Материализм учит, что человек - это сущест­во, не только происшедшее от вымерших видов обезьян, но находящееся в процессе беспрерывной эволюции, то есть в перспективном переходе в другую форму. По срав­нению с будущим высшим приматом, современное чело­вечество окажется в состоянии невежества и дикости, каким современная материалистическая антропология представляет общество питекантропов или других «джентльменов», проживавших в пещерах. По мнению материалистов, если мысль - это продукт мозга, мозг - это особая развивающаяся биоматерия, притом, соглас­но диалектике, она развивается скачками, изменяясь ка­чественно, а по теории мутации это развитие происходит непредсказуемо. Как несовершенная материя, она, нахо­дясь между прошлым и убегающим вперед будущим, постоянно пребывает в состоянии незавершенности, то есть полуфабриката. Как же такая материя может пре­тендовать на знание первопричины, начала и цели бы­тия или его отсутствия? Как несовершенный субстрат сможет произвести совершенный продукт, который называется истиной?

Атеистический материализм, забыв свое учение о мозге как развивающейся материальной структуре, утверждает, что человеческая мысль является идеаль­ным инструментом создания мира - не только его фи­зического, но и метафизического плана. Для того, чтобы выйти из тупика, рационалисты ввели понятие «относи­тельной истины». Эти слова, соединенные в один тезис, по содержанию несовместимы друг с другом и превра­щаются в бессмыслицу.

Истина не может быть относительной и эфемерной. Неполны, поэтому всегда относительны наши знания, на которых строятся гипотезы как предположения, но при­клеить к ним слово «истина» - это значит уничтожить само понятие об истине. Это не устраивает материали­стов, поэтому они идут на следующую манипуляцию: последнюю популярную теорию материалисты препод­носят, как окончательное слово науки, только не ставят в конце своей теоретической эвристики слово «аминь», чтобы не напоминать о религии. Атеистический мате­риализм декларативно заявляет, что он основан на на­учных данных и часто называет себя «научным миро воззрением». Это понятно: он надевает чужой халат, что­бы не оказаться голышом, но лжет, утверждая, что это его собственная одежда.

Фактология нейтральна по отношению к идеологиче­ским и материалистическим теориям, она не может опе­рировать категориями вечного и бесконечного, а также доказать и опровергнуть существование Божества. Более того, существование законов и целесообразности в види­мом нам мире, особенно в биологических существах, ско­рее говорит о присутствии высшей разумной силы, но не доказывает ее.

Несмотря на бодрые заявления рационалистов: «на­ука доказала», «наука опровергла», «триумф человече­ского разума», «торжество научного мировоззрения» и так далее, люди видят, что теории возникают и рушатся на их глазах. Одним и тем же фактам на основании одной и той же логики дается различная интерпретация.

Когда наука впадает в абстракцию, ее история стано­вится похожей на архив теорий и кладбище гипотез. В этом архиве уже готовится место и для современных теорий.

Несколько отступая от темы, заметим, что рациона­лизм произвел и производит значительные разрушения в православном богословии. Опыт византийских акаде­мий и отечественных монастырских школ был начисто забыт. Схоластика, импортированная с Запада, создала рационалистическую систему для учебников, где само Божество разделилось на Его свойства, как бы на клет­ки, и тем самым исчезали как живые Его Личность и абсолютный Дух. Если бы мы изучали жизнь и саму личность человека по клеточкам по такой же схоласти­ческой системе, то мы сделали бы из него труп или абстракцию - он просто исчез бы для нас. Сравните до­шедшие до нас сборники «Многоглавы»237, которые яв­лялись пособием для средневековых монастырских школ, с современными катехизисами и учебниками по богословию: там присутствовал живой Бог, там учили мыслить по-православному, чаще всего в форме диало­га. Образно говоря, там экзаменовали не память, а ум че­ловека, там была особая преемственность, особая пере­дача знаний не только через слово, но также через от­ражение личности учителя в душах его учеников.

Все это разрушил рационализм. При католикосе-патриархе Антонии I238, который ввел в Телавскую и Тбилисскую семинарии схоластический метод, были пе­реведены с немецкого языка несколько учебников (воз­можно, был использован русский перевод). Духовности учителей предпочли внешнюю ученость, а затем оскуде­ло и то и другое. Конечно, прошлое трудно вернуть, особенно когда оно систематически разрушалось. Теперь снижен духовный уровень всего человечества. Возмож­но, это ностальгия о прошлом. Хотя Гегель и утверж­дал, что образ, соединенный с эмоцией, является несо­вершенным видом познания, а высший гносис - чистая мысль, даже в философских трактатах допускалось не­много лирики.

Рационализм, стремительно взлетев ввысь, стал мед­ленно падать на землю, взмахивая крыльями, подобно раненому орлу. Наступал период гуманизма, еще более нигилистический, чем рационализм, - это агностицизм239.

Итак, следующий шаг по дороге, ведущей вниз, это агностицизм. Агностицизм как философская система со­держит в себе неустранимые противоречия. Он говорит о невозможности для человека познать истину, суть ве­щей и причину явлений рациональным путем, но дока­зывает это положение вполне рациональными метода­ми. Отвергая одновременно Откровение и рационализм, агностицизм не может утверждать, что мир не познава­ем, поскольку это утверждение носит рационалистиче­ский характер, то есть основан на вере, доказанной че­ловеческим разумом, что он ничего достоверно не знает и узнать не может. В данном случае агностицизм все-таки допускает такой постулат и метод, как достоверное знание. Он становится похожим на змею, которая куса­ет собственный хвост. Что касается современного агнос­тицизма, то это не философская система, а интеллекту­альное утомление, принявшее затяжной характер. Здесь одряхлевший ум, разуверившийся во всем, находит удобное убежище от мировоззренческих проблем в ба­нальном скепсисе, в огульном отрицании. Но этого опре­деления явно недостаточно.

Рационализм не мог обойтись без нравственности, хотя бы она носила абстрактный характер в виде про­стой декларации. Агностицизм сорвал эту афишу со стенда музея философии и объявил, что критерия в опре­делении нравственности, как и других объективных критериев, не существует, то есть он отступил даже от того рубежа, который защищал рационализм и сдал позиции наступающему нигилизму.

Агностицизм не смог опереться на разлагающийся интеллект современного человека и вскоре превратился в самый вульгарный скептицизм, в желание отмахнуть­ся от всех проблем. В религии агностицизм проявил себя в форме экуменизма и теософии, как в «догматическом нигилизме». Он сомневается во всем: в догматах, кано­нах, предании и традициях Церкви. Если человек не мо­жет познать истину, следовательно, твердой, непоколе­бимой религиозной истины для него не существует. Отрицая возможность познания онтологии явлений, он декларирует объединение религий на почве какой-то общности, которая на самом деле является рациона­листической абстракцией, отвергаемой самим агности­цизмом.

Одним из методов опровержения церковного преда­ния и догматики, кроме теософского плюрализма и эку­менического минимализма, является утверждение о том, что учение христианства представляет собой ограничен­ное откровение, а затем последуют новые гностические откровения, которые смогут изменить все наши совре­менные религиозные представления, поэтому мы не можем ничего утверждать и ничего отрицать.

В своем логическом завершении агностицизм и скеп­тицизм должны перейти в солипсизм240 - учение о том, что нельзя доказать существование объективного мира, что все наши представ-ления, включая даже непосредственные впечатления и ощущения, могут являться иллюзией нашего ума, что не существует реальности как таковой, а есть блуждающая галлюцинирующая мысль, которая разрушает и создает миры, что существует толь­ко субъект, но доказать существование объекта невоз­можно.

Агностицизм, отрицающий возможность познания истины, в том числе религиозной истины, в своем бого­борчестве идет дальше рационализма. Даже холодный, как могильный памятник, бог Спинозы241 подвергается изгнанию. Религия, теряя мировоззренческую сущность, превращается в религиозный эмпиризм. Однако человек не может удержаться на одном отрицании, он чувству­ет реалию своего собственного существа, ощущает свою внутреннюю духовную жизнь, как какой-то кипящий котел. Если невозможно понять объективную истину, а может быть, ее вообще не существует, то есть другая ис­тина - это «Я сам». Здесь гуманизм переходит к своему заключительному этапу - экзистенциализму. «Чело­век - это мера всех вещей»242, - говорили древние со­фисты243. Под человеком они понимали его сознание. В экзистенциализме «мерой всех вещей» является чело­веческое подсознание.

Агностицизм заменяет истину прагматикой. Некото­рые мыслители считают агностицизм наиболее удобной формой служения всякой власти, которая как бы олицетворяет собой принципы порядка и полезности. Экзистенциализм разрушает и эту куцую идею общественной пользы. Он живет импульсами подсознания, поэтому переходит на ту степень биологизма, которая называется витализмом. Он видит мир как проекцию самого себя во времени и пространстве, смотрит на Бога как на идею или образ, возникший в его душе, мало интересуясь, су­ществует Бог или нет. Экзистенциализм хочет найти полноту бытия в удовлетворении темных инстинктов, потрясающих его душу, в еще более темных представ­лениях, пленяющих его сознание. Первородный грех и самые низменные страсти он принимает как онтологию своей души, как неповторимый облик своей индивиду­альности. Когда человек говорит греху: «Ты - мой», страстям: «Вы - источник моей жизни», то биологизм превращается в патологию, и в душе пробуждается «другой инстинкт» - инстинкт разрушения и смерти. В искусстве это состояние проявляется в форме дека­данса.

Гуманизм заканчивается, а нигилизм окончательно расправляется с остатками нравственных представлений и выбрасывает их вон, как клочки давно разорванной картины. Звучит заключительный аккорд в духовной истории человечества - сатанизм.

Человечество, потерявшее Бога, ненавидит Его за свою потерю, ненавидит за то, что оно несчастно и ищет забвения в безумии и демоноуподоблении. Если бы в наше время можно было окинуть взором землю, то она показалась бы окутанной черным туманом.

Всякая концепция условна. Элементы будущего на­ходятся в прошлом. Каждый указанный этап только часть композиции, ее элемент. Поэтому любая концепция похожа на эскиз, она ставит перед собой цель не на­писать картину, а придать ей только общие очертания, похожие на силуэты.

Современный интеллигент уверяет себя, что, отказав­шись от привычной для него жизни, полной сменяю­щихся потоков впечатлений, волнуемой страстями, ко­торые вздымают его душу вверх или бросают вниз, как волны в бушующем море корабль, попавший в их плен; отказавшись от привычных картин рафинированных преступлений и блуда, которые стали превращаться для него в какой-то допинг; от привычных знакомств и свя­зей, основа которых - солидарность в грехе и состяза­ние на выносливость в болтовне; одним словом, подавив в себе помыслы и эмоции, он останется в душевной пустоте, в состоянии мертвящего равнодушия и бес­чувствия и будет чувствовать только одно - свою беспо­мощность, как ребенок, выпавший из колыбели.

Мы встречаемся с непониманием смысла христи­анской жизни. Христианское бесстрастие по своему смыслу и значению не только отличается от бесстрастия пантеистической мистики, например буддизма, но про­тивоположно ему. Христианское бесстрастие - это очи­щение чувств от эффективности и порочных влечений, это одухотворение души, исцеление воли, приведение эмоций в состояние взаимной гармонии. Но искореняют­ся не эмоции, а их диссонирующие звуки; не уничтожа­ется мысль, а ум освобождается от хаоса помыслов. Душа освобождается от рабства похотям и темным вле­чениям, и тогда начинается ее истинная жизнь.

В пантеистической мистике душа не возрождается от греха. Психическое содержание человека отождествля­ется со злом, причиняющим страдание, которое надо уничтожить. Силы, способности и проявления души не очищают от гноя греха, а отсекают определенными медитативными упражнениями, как хирургическим ножом. Большинство наших интеллигентов не знакомы с сутью христианской мистики, в основе которой лежит преображение, поэтому они путают ее с мистикой уни­чтожения, мистикой смерти, которая стремится превра­тить душу в темный вакуум, где исчезают, как в какой-то бездне, мысли, чувства и представления.

Христианский аскетизм имеет жизнеутверждающий характер, но эта жизнь - не интеллектуальное «обжор­ство» внешними знаниями, не пароксизмы страстей, потрясающих душу, а воскрешение духа, которое ощуща­ется человеком как полнота и глубина жизни.

Впрочем, надо сказать, что современная интеллиген­ция в большинстве своем знает о восточных учениях по их европейским подделкам, поэтому за привычной для европейца терминологией не видит их сатанинского лица. Мы хотим сказать, что в христианстве душа испы­тывает страдания в борьбе с грехом и страстями, въев­шимися в нее. Эта борьба может быть временами тяже­лой и острой, но благодать утешает человека и в мину­ты испытаний дает ему силы и даже радость. Но равнодушие и бесчувствие, которых боятся интеллиген­ты, вернее, оправдывают свою боязнь расстаться со стра­стями, чужды христианству. Равнодушие и бесчувствие к человеческой личности порождает другое - потерю смысла жизни, эгоизм и пантехнократизм, который пе­реходит в агрессию, машины против человека.

Компьютер завоевывает все новые пространства чело­веческой души, иссушая и порабощая ее. Человек сна­чала добровольно, а потом невольно оказывается в пле­ну у машины, где нет живых отношений даже в той форме, которые существовали между человеком и жи­вотными. Раньше были сказки, персонажами которых были звери; теперь появились новые фантастические сказки о взбунтовавшихся компьютерах, которые стали неуправляемыми и неконтролируемыми.

Машиной можно пользоваться, но ее нельзя любить. Технократическая система изменяет менталитет челове­ка, и он относится к окружающим его людям как к ма­шинам, от которых надо защищаться, или же ими мож­но пользоваться. В мире компьютеров нет места челове­ческой личности, а в душе человека - места для Бога. Компьютер убивает интеллект, поэтому мы предполага­ем, что через несколько поколений сама интеллигенция исчезнет, как вымерли мамонты в ледниковый период. Останутся узкие специалисты, как надсмотрщики над машинами, которых ничего не будет интересовать, кроме собственных аппетитов. Власть над машинами не прине­сет им счастья, и в своем эгоизме они будут похожи на узников, родившихся в тюрьме. В книге Ездры написано, что земля будет рождать чудовищ244.

Жизнь человека без любви неестественна, поэтому он не может удержаться даже на уровне биологизма. Потеряв способность любить, он впадает в состояние стертого безумия и различные патологии. Позитивизм практически переходит в демонизм. Только христианст­во, дарующее человеку любовь и учащее его любить, мо­жет освободить человечество от перспективы коллектив­ного безумия, маний и фобий. Среди душевнобольных уже появился особый вид фобий: больному кажется, что какие-то скрытые аппараты направляют на него смерто­носные радиоактивные лучи...

Теперь о другом вопросе, касающемся современной философии. Почему Гегель стал «властителем дум» ин­теллигенции XIX столетия и инерция его влияния про­должается до наших дней? Даже Маркса в какой-то сте­пени можно назвать гегельянцем, только отразившим в своем учении концепции Гегеля, как отношение негати­ва к позитиву, или, говоря по-другому, Маркс похож на комсомольца, который, «раскулачив» Гегеля, поселился в его доме и стал свободно распоряжаться его имуще­ством.

Если бы Гегель жил во времена Маркса, то он мог бы подать на него судебный иск, обвиняя в плагиате. Но вернемся к вопросу: в чем заключалось «обаяние» Геге­ля для череды поколений интеллигенции? Нам кажется, в том, что его философия оказалась камертоном, кото­рый выявил диссонансы и противоречия в психической жизни интеллигенции. В его философии самым причуд­ливым образом соединены друг с другом два противоре­чия, кажущихся антиподами: рационализм и агности­цизм. Его система - апофеоз рационализма, в то же время сама концепция глубоко агностична: тезис по­рождает антитезис, и оба сливаются в синтезе. Этот этап борьбы завершается качественно новым состоянием - синтезом, той реалией, которая становится тезисом для нового антитезиса и так далее. Синтез - не количествен­ный, а качественный итог, поэтому он всегда больше своих. элементов, так что каждая теория относительна, она должна смениться частным случаем другой, более общей теории, которая откроется нам в будущем.

Оккультизм, выразив себя через гегелевские катего­рии, например антропософию, говорит о перманентных откровениях. В отношении религии гегельянство ломает все догматы, оно учит о релятивизме всех религиозных понятий. Человек теряет веру в Евангельские открове­ния, ожидая новых, качественно других. Религиозный скептицизм присущ иллюминатам, розенкрейцерам, другим оккультным обществам и тайным союзам, цель ко­торых расшатать и затем уничтожить христианство.

Гегельянство - учение о непрекращающихся рево­люциях как движущей силы истории. Это почувствова­ла интеллигенция, которая, не создав ничего позитивно­го, живет на волне вечного протеста. Не гегельянство по­корило интеллигенцию, а в гегельянстве она увидела свое отражение. Даже крупные религиозные мыслители так называемого «серебряного века» философии не смог­ли преодолеть демонических чар диалектики, которая, по сути дела, является методологией логизации абсур­да, в котором предрешена борьба с любым тезисом, как с любой константой, во имя утопического синтеза и философского хилиазма. Не истеричное ницшеанство245, а проникнутое логизмом гегельянство можно назвать упадком и декадансом философии.

Наступают апокалиптические сумерки. Фауст мучи­тельно размышляет, кому еще продать свою душу. В со­бытиях истории все явственнее слышен смех Мефисто­феля246, жесткий, как звон его шпаги. Но сгущающая­ся тьма не может погасить Вечного - света Христа.



1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   22