Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Восточное и западное монашество




страница16/22
Дата15.05.2017
Размер5.05 Mb.
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   22
Восточное и западное монашество

Чем православное монашество отличается от католиче­ского? Тем, что для православного монаха монашество это образ жизни, а для католического - образ деятель­ности. Православное монашество - отрицание мира и всего, что в мире, ради одного Господа; а католическое монашество - служение миру, возможно, тоже ради Гос­пода, однако такое служение в гуще мира противоречит самой сущности монашества. Когда к преподобному Ан­тонию пришли философы (по-видимому, пифагорейцы) и спросили: «Вы, монахи, отрекаетесь от брака, - и мы сохраняем целомудрие; вы отрицаетесь от мирских стя­жаний, - и мы презираем богатство; какая же разница между вами и нами?» Преподобный Антоний ответил: «Мы очищаем свое сердце от помыслов и не доверяем своему разуму». Философы сказали: «Да, мы этого совер­шить не можем».

Очищение своего сердца от страстных помыслов и образов мира для стяжания божественного света явля­ется основой монашеской жизни. Есть много великих святых, которые жили в миру. Они брали на себя по­двиги: ухаживать за больными, кормить голодных, раз­давать милостыню, воспитывать сирот. Среди них такие имена, как Филарет Милостивый406, Сампсон Странно­приимец407 и т. д. Их подвиги были спасительны, они стяжали ими святость. Мы вспоминаем их жизнь с бла­годарностью за то, что на нашей земле еще не иссякла любовь. Но в то же время надо помнить, что их жизнь была далекой от монашеского идеала, если можно так сказать, они сделали все возможное в своем мирском чине. А для монаха эти добродетели являются детской одеждой.

Можно сказать, что монашество - наиболее полное исполнение первой и наибольшей заповеди: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостию твоею»408 за счет второй, которую Господь назвал подоб­ной ей: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя»409. Внешне как будто это так, но на самом деле монах яв­ляется большим благодетелем для человечества, чем тот, который, находясь в миру, с утра до вечера трудится для людей. Мы оцениваем само добро слишком матери­алистично, забывая, что все истинно великое невидимо, и само бытие этого мира во многом зависит от молитв тех, кто отрекся от мира и посвятил себя Богу. В пате­риках описаны случаи, когда Господь открывал монахам, что выше всего подвиг исихии - безмолвия и мо­литвы, но надо сказать, что этот подвиг самый трудный на свете.

Служение людям, каким бы оно ни было, для мона­ха сопряжено с пробуждением страстей, бурей помыс­лов, образов и картин этого мира, с планами, воспоми­наниями, оценками, осуждением и т. д. Святые Отцы учат, что Иисусова молитва заповедана всем - монахам и мирянам, но глубина этой молитвы далеко не одна и та же. Пусть проверит живущий в миру, достиг ли он хотя бы относительной чистоты молитвы, и увидит, какое густое облако помыслов стоит между его душой и словами молитвы, как мало он вникает в смысл мо­литвы, как трудно ему сочетать душу со словами молит­вы, чтобы ощутить ее духовное благоухание. То, что мы видим, что мы слышим, чем мы интересуемся, что окру­жает нас, - все оседает в памяти нашего сердца и во вре­мя молитвы делает наш ум немощным и слабым. Теперь монашество забыло о главном - об исихии, и все боль­ше становится частью этого мира. Оно немощно, потому что потеряло внутреннюю молитву. Но можно сказать по-другому: оно немощно и потому потеряло Иисусову молитву, и пытается найти оправдание себе в мирских Добродетелях - в том, что может быть прекрасно для мирян, но несвойственно, а потому не спасительно для монахов.

Представьте границы государства, которые стерегут и защищают воины от коварного и беспощадного врага. Может ли воин оставить свой пост и пойти заниматься благотворитель-ностью, не будет ли он в это время пре­дателем своего звания? Ему скажут: твое добро было в том, что ты охранял и защищал нас, а сеять пшеницу и доить коров мы можем и без тебя. Если монах ведет пра­вильный образ жизни, то благодать Божия открывает ему, что молитва монахов защищает мир от самых страшных врагов - демонов. Он, не гордясь своим подвигом, понимает смысл монашества - стоять на пере­довой линии невидимой битвы, где сражения не затиха­ют ни на минуту. Мы как будто забыли о том, что мо­литва - это самый великий после таинств Церкви дар, которым Господь наделил людей. Христос говорит, что на Страшном Суде христиане будут судиться, прежде всего, по заповеди о милосердии: посещении больных и узников, помощи неимущим и т. д., но монах, сидя в келье, молитвой своей посещает больных, приходит в темницы, утешает невинных и призывает к покаянию виновных. Уединившись от мира, он дает пищу голод­ным руками других людей, которые, может быть, без его молитв с окаменелым сердцем прошли бы мимо этих не­счастных. По молитвам безмолвника преподобного Ар­сения Великого Византия была спасена от страшного землетрясения, которое должно было уничтожить боль­шую часть ее населения. Какая благотворительность сможет сравниться с этим? Когда человек принимает мо­нашество, то Господь посылает вместо него ангела в мир, который помогает тем, кому в миру мог бы помочь этот человек. Если монах занимается мирскими делами, то ангел отходит. В патерике описан случай: умирал в одиночестве монах, и около него стоял ангел; рядом уми­рал другой монах в кругу духовных друзей, там не бы­ло ангела, потому что монах получил утешение от лю­дей. Старцы говорили: «Даже в монастыре будь как странник», т. е. не теряй в монастыре великой радости - быть одному с Богом.

Мы говорим о том, что католическое монашество давно потеряло исихию. Но здесь мы указываем на его характер и общие тенденции.

И в католичестве существуют монастыри, изолиро­ванные от мира, но их насельников чрезвычайно мало, они являются как бы архаизмами в католичестве, во вся­ком случае, существенно не влияют на него. Самые зна­чительные монашеские организации - это ордена иезуитов, францисканцев и доминиканцев, погруженные в мирские дела, вплоть до политики и институтов, форми­рующих общественное мнение. В истории католическо­го монашества мы можем видеть не только лицемерие иезуитов или жестокость доминиканцев, обагривших в средние века всю Европу кровью и разработавших це­лую систему пыток, но также самоотверженных миссио­неров, бескорыстных служителей бедным и несчастным, мучеников за свою идею. Однако мы найдем в них мало от той смысловой идеи, которая содержится в слове мо­нах - «один», то есть ищущий единства с Единым. Это­го не могут заменить не только горячие душевные по­рывы, но даже самоотверженная жизнь и героическая смерть: здесь духовное заменилось душевным и чувственно-эмоциональным. Сам готический собор - это как бы образ того, что благодать ушла с земли на небо, по­тому что оскудело задолго до готики западное монаше­ство. Если бы оно не было подточено, как ствол дерева, в последние века перед отпадением Рима от Правосла­вия, то, может быть, этого трагического события не про­изошло бы. Многим такая мысль покажется предвзятой, непонятной и даже парадоксальной, но монашество в своем чистом виде внедряет в менталитет людей другие идеалы, чем те, которые стали господствовать в папской курии в то время, и тогда Римский патриархат не поме­нял бы крест на меч.

Оскудела молитва, и вслед за ней оскудела любовь к Богу. Мистика заменяется моралью и уставами, а поня­тия о добре - благотворительностью (в древнерусском языке добро было синонимом прекрасного). Идеи като­лического монашества начинают просачиваться в нашу Церковь. Но для православного сознания монашество в миру - это неумение быть одному с Богом. Если запад­ное монашество немощно для исихии, то пусть, по край­ней мере, не гордится своими внешними делами и служением миру, которое во многих случаях можно назвать апостасией (отступничеством) от завета святых Отцов и идеала древнего монашества.
Интеллигенция и католицизм

Нам хотелось бы отметить следующее знаменательное явление. Часть интеллигенции, не отличающейся особой религиозностью, проявляет тяготение к католицизму. Для гуманистов и либералов, на первый взгляд, такие симпатии непонятны: ведь гуманисты провозглашают как высшую ценность достоинство и права человека, в том числе право выбора религии, а здесь они выражают свою солидарность с самой тоталитарной конфессией, которая огнем инквизиции и мечом крестовых походов утверждала свое господство на земле и оставила за собой кровавый след в истории.

Можно услышать такое возражение: теперь католи­цизм стал другим, уже потухли костры инквизиции, и от Священной Римской империи остался только клочок земли, называемый Ватиканом, поэтому ужас и насилие ушли в прошлое. Но беззубый тигр сохраняет свой нрав. Доктрины католицизма остались такими же. Инквизи­ция и крестовые походы вытекали из самой сущности католицизма - образовать теократическое государство во главе с папой.

Государство не может обойтись без насилия и при­нуждения. А наши гуманисты словно забывают об этом. Некоторые из них утверждают, что количество жертв ин­квизиции и крестовых походов преувеличено. Это обыч­ная ложь. Нам в детстве говорили, что никаких репрес­сии в стране не существует, а наказано и изолировано только ограниченное число явных преступников. Испан­ские сапоги, «дыба», на которую подвешивали человека, привязав груз к его ногам, жаровня, куда насыпали горящие угли и затем ставили на нее узника, подозревае­мого в ереси или чародействе, - все эти атрибуты ада не больная фантазия Гофмана410, не описание сатанинских оргий Гюисманса411, а атрибутика католического суда. Наши гуманисты, выступающие за экуменический союз религий, как будто забывают, что католическая церковь не только убивала, но предавала пыткам и мучительной смерти еретиков. Наши гуманисты, устроившие из слова «свобода» рупор для говорильни, как будто не знают, что католическая конфессия представляет собой абсо­лютную монархию, где слово папы оказывается более значимым, чем решение собора, они забывают, что мно­гие православные были убиты католиками за то, что от­казались изменить вере своих отцов, но не было случая, чтобы православные убивали католиков за то, что те не хотели перейти в Православие. Эти люди готовы отвер­гать существование инквизиции, индульгенций, междо­усобных войн, в которые вмешивались папы, держа в; руках не символический ключ Петра, а вполне реальное оружие. Эти люди, которые хотят обвинить Православ­ную Церковь в косности и консерватизме, а священни­ков во всех человеческих пороках, забывают, что Право­славная Церковь никогда не торговала индульгенциями и не назначала цену за прощение грехов. Эти люди хо­тят оправдать католическую инквизицию, ссылаясь на суровость средневековых наказаний, но ведь Церковь должна вносить дух любви в жестокие нравы людей, а здесь, наоборот, римские папы посылают буллы в оправ­дание инквизиции, где доказывают, что если еретик умрет во время пыток, то палач не виновен. Такого лице­мерия не знала не только Православная Церковь, но даже язычники.

Чем же объяснить симпатии части нашей интелли­генции к католицизму, этот психологи-ческий феномен? Люди на словах требуют свободы и в то же время изби­рают конфессию самой крайней централизации, которая в этом отношении по своей структуре превосходит абсо­лютную монархию. Деятели, проповедующие равенство людей и достоинство человека, умиляются перед той ре­лигиозно-исторической организацией, которая, образно говоря, забрызгала кровью всю карту мира. Люди, тре­бующие гарантий человеческих прав, одобряют структу­ру, где не только народ, но даже церковные соборы не имеют реальных прав в вопросах веры: они обязаны воспринимать решения одного лица, стоящего на вершине пирамиды, как непрекращающиеся пророчества, не от­личающиеся по достоверности от Священного Писания. Люди, которые так строго судят православных священ­ников и иерархов за их слабости и ошибки, мнимые и действительные, как будто рассматривая их через уве­личительное стекло, в то же время забывают об уже не человеческих, а дьявольских преступлениях Борджиа412 и других чудовищ на папском троне. Люди, которые упрекают Церковь в недостаточной духовности, в то же время забывают о той узаконенной системе лжи, которая является органичной частью Ватикана, - это орден иезуитов, который, кроме борьбы с еретиками, обучения юношей и т.д., исполняет роль политической и идеоло­гической разведки Ватикана и действует средствами обычными для спецслужб - внедрением в государствен­ные и общественные структуры. В народном сознании слово «иезуит» стало означать беспринципного, лживо­го, лицемерного человека, готового идти на все для до­стижения поставленной цели. Эти люди забывают о свя­зи Ватикана с такими оккультными союзами как орден Мальтийских рыцарей и дипломатическую игру с антихристианскими силами.

Что же все-таки привлекает нашу творческую ин­теллигенцию в католицизме? Прежде всего то, что Православие духовно, а католицизм душевен. Чтобы стать православным, надо внутренне изменить себя, поставить перед собой другую, непривычную шкалу ценностей, в которой то, чем жил интеллигент, ока­жется где-то внизу. Здесь надо, выражаясь образно, пробить стену привычного и видимого, чтобы оказать­ся способным воспринять в сердце своем свет духов­ного мира. Католицизм позволяет человеку сидеть, как птенцу в яйце, в скорлупе своих прежних страстей е привычек, ограничиваясь каким-то поведенческим и религиозным минимумом. Католицизм - это компро­мисс между духом и душой, где победила душа, между религией и мирской культурой, где образовался какой-то странный гибрид с неопределенной меняющейся формой.

В определенный исторический период была создана Священная Римская империя, которую папы защищали не столько крестом, сколько мечом. Затем сам народ отверг эту теократию. Империя исчезла с географиче­ской карты, но сам принцип государства в католицизме остался.

Принцип прагматики, стратегия дипломатии, санк­ции и поощрения - это ориентиры на внешнюю силу. Наша интеллигенция упрекает некоторых священников в неравнодушном отношении к вознаграждению за тре­бы, хотя это является единственным источником их материального существования, в то же время забывая или не зная, что Ватикан является одним из крупнейших банкиров мира, а банк - это спрут, питающийся кровью своих жертв (даже в лучшем случае он высасывает 10 % крови из артерии, а в худшем - все до капли). А Вати­канский банк назван «Банком Духа Святого». Итак, все­мирный ростовщик назван «орудием» Духа Святого. Для православных это кощунство против Духа Святого.

Грузинским интеллигентам кажется, что католи­цизм - это прыжок из Азии в Европу, но они забывают о том, что у Грузии своя история, свои традиции, что когда в Мцхета высились христианские храмы, то в Па­риже (Лютеции) еще приносились жертвы в идольских капищах, что сама культура Грузии древнее, чем куль­тура европейских стран, в том числе и Франции. А у ча­сти нашей интеллигенции образовался какой-то болез­ненный комплекс, как будто Православие мешает Гру­зии развиваться, сковывает ее, и, если грузины отрекутся от веры своих отцов, значит, от своей истории, то, как по волшебству, Ваке превратится в Сорбонну, а Авла-бар - в Монмартр.

Между тем католицизм всегда обещал и никогда не давал. Наша интеллигенция думает, что католицизм сде­лает страну политически защищенной от возможных агрессий и притязаний. Но надо вспомнить, что за Фло­рентийской унией последовало падение Константинопо­ля. Запад ответил на это не военной помощью, а элеги­ческими стихами. Армяне в Турции, надеясь на помощь Ватикана, стали во время мировой войны принимать ка­толицизм, но помощь не была оказана, и геноцид унес около двух миллионов жертв. Наша интеллигенция, вер­нее, часть ее, забывает, что Православная Церковь была стержнем грузинской национальности и государства. Благодаря Православию даже во время разделения стра­ны на царства и княжества грузины чувствовали себя единым народом.

Кроме перечисленных нами факторов существует еще один важный фактор. Это фактор психологического под­купа, а именно - католицизм гигантскими шагами идет навстречу духу мира. Он предлагает современному че­ловеку облегченный, мы бы даже сказали, - комфорт­ный путь к спасению. Заботясь о количестве членов сво­ей конфессии, он идет на те уступки, которые самим ка­толикам прежних веков показались бы отступлением от их веры. Современный человек изнежен и капризен, у него расслаблена воля. Католицизм фактически отменил аскетику - эту онтологию христианства. Католицизм упразднил посты в нашем понимании этого слова. Дело дошло до того, что приготовления к причастию не су­ществует. Человек после завтрака и обеда может через два часа прослушать мессу и причаститься. Сама месса сокращена по крайней мере в три раза по сравнению с православной Литургией, и в течение этого времени при­сутствующие не стоят на молитве, а сидят, хотя давно замечено, что вместе с расслаблением тела происходит определенное расслабление внимания и других душев­ных сил. Молитва требует большого напряжения и концентрации мысли, расслабление тела легче погружает человека в состояние мечтательности и дремоты. Надо сказать, что для этого состояния больше подходит слово «медитация». А современный человек с его интеллекту­альной гордостью более склонен к размышлению, чем к молитве.

Наша интеллигенция живет в мире литературы и искусства (мы имеем в виду творческую интеллиген­цию), в особом мире, созданном силой рассудка и вооб­ражения, в особом дворце земной культуры, который строился веками, а в католическом храме она находит знакомое и сродное себе то же мирское искусство, только с религиозной тематикой, ту же театральность и музы­кальные эффекты, тот же чувственно-эстетический сур­рогат духовности. Католицизм стал религией душевного плана, поэтому самые высокие состояния, которые он может дать человеку, мало чем отличаются от творче­ской радости и вдохновения. Мир искусства (мы имеем в виду мирское искусство) - это мир сублимированной фантазии, а упражнение многих католических мистиков заключалось в развитии воображения, например, знаме­нитые упражнения Игнатия Лойолы413, во время кото­рых человек чувственно представлял картины рая и ада. Воображение связано со страстями, и здесь католицизм идет навстречу современности, прямо сказать, - к развращенности современного человека. Он учит, что чело­век был создан страстным существом, а через грехопаде­ние лишился сверхъестественной благодати. Если Пра­вославие считает страсть болезненным наростом души и деформацией чувства, то для католиков страсть - это злоупотребление и излишество. Поэтому в католицизме нет учения о внутренней молитве и очищении сердца от страстей, как у православных подвижников. В католи­цизме внешние дела преобладают над внутренним со­стоянием и рассматриваются в отрыве от него. Если для современного интеллигента принять Православие- это родиться вновь в муках и боли покаяния, то принять католицизм - это перейти из одной комнаты в другую, находящуюся этажом выше в том же здании.

Католицизм - это система, отличающаяся большой гибкостью и способностью к маневрирова-нию. Когда ка­толицизм обладал политической и военной мощью, то он подавлял всякое инакомыслие огнем и мечом. Ерети­ки были лишены не только гражданских прав, но и самого права на существование. Их убеждали железными когтями, которыми рвали внутренности тела, и просве­щали заревом костров, на которых жгли людей, как бы возобновив языческие жертвоприношения Молоху Ваалу414. Методы изменились, а суть католицизма оста­лась та же. Раньше он хотел утвердить себя путем на­силия, теперь хочет сохранить себя путем перманентных уступок миру. Раньше он считал преступлением против веры любые астрономические системы, кроме геоцентри­ческой, теперь допускает эволюционную теорию проис­хождения космоса от первоначального «сверхплотного» вещества. Пантеистическая теория Тейяра де Шардена415, не согласующаяся не только с католицизмом, но и с любой из христианских конфессий, взята Ватиканом в свой арсенал как элитарное учение для интеллектуалов, что-то вроде «научного эзотеризма» в католичестве. Те­перь в католическом монастыре занимаются йогой и дзен-буддизмом, но неверие в непогрешимость папы ка­рается анафемой, что зафиксировано в постановлении I Ватиканского собора.

Наша интеллигенция любит говорить о принципах, но в то же время примиряется с беспринципной дипло­матией Ватикана. Вступающий в католичество берет на себя ответственность за деяния, совершенные не людьми с их слабостями, а католицизмом как организацией, то есть за решения и постановления папских булл и энциклик, в том числе оправдывающих инквизицию; они не могут быть отменены, так как послания пап считаются безошибочными. Эти послания отражали саму сущность католицизма. Мы сравнивали методы католицизма, его тактику с резиновым жгутом, который при надобности южно гнуть в разные стороны, но он не изменяется от того и стремится принять прежнее положение. Кто забывает о таком свойстве резины, тот может получить неожиданный удар по лбу. «Париж стоит мессы», - сказал остроумный французский король Генрих IV416, но наша интеллигенция не получит Парижа за мессу, может быть, только какую-нибудь гуманитарную помощь.

Наши интеллигенты говорят об экономическом рас­цвете Европы. Однако самые богатые страны мира не католические, а протестантские, а также Арабские Эми­раты, языческая Япония; поэтому, если ориентировать­ся на компьютеры и банки, то надо принять синтоизм417 и иудаизм. Религия - это прежде всего жизнь души, а что представляет собой современная Европа в религиоз­ном отношении? Общество высокой морали или поле бездуховности? Пусть об этом подумает наша интелли­генция. Вы хотите отвергнуть веру своих отцов для зем­ного благополучия, но обманетесь даже в этом: у отчи­ма вы останетесь только пасынками. Если вы думаете, что католики высоко ставят Грузию и ее культуру, то прочитайте книги о Грузии Ламберти и Шардена. Доми­никанский монах Ламберти, пользуясь гостеприимством менгрельского князя, прожил в Грузии несколько лет, а затем написал книгу «Описание волхов», где выражал сомнение, что грузин вообще можно назвать христиана­ми, а священников сравнивал с разбойниками. Вот двой­ное лицо и двойное сердце этих миссионеров, которые источали князьям и царям мед лести, но этот мед потом оказывался смешанным с отравой. Разве наши профес­сора не знают, что когда в тяжелые для Грузии времена после опустошения страны Джелал-эд-Дином418 и монголами царица Русудан419 обратилась к римскому папе за военной помощью, тот прислал в ответ несколь­ких монахов из ордена «босоногих» для проповеди ка­толицизма? После нашествия Шах-Аббаса царь Тейму­раз I умоляет папу спасти Грузию, но в ответ получает только благословение. Саба Орбелиани 420 пошел на веро­отступничество и принял католичество, чтобы быть более угодным для католических монархов, объехал Европу, убеждая католических правителей заключить союз с Грузией, не оставить эту христианскую страну одинокой и беззащитной среди мусульманского мира и в ответ получил помощь: французский консул в Кон­стантинополе оказал милость - оплатил его дорожные издержки и долги. Был ли когда-либо случай в истории Грузии, чтобы католики помогли ей в беде? Неужели наши интеллигенты думают, что первый случай про­изойдет в наше время, неужели исторический опыт не научил их ничему?

Мы хотим указать на один факт, сам по себе, может быть, незначительный, но весьма симптоматичный. Не­сколько человек, связанных с системой просвещения и образования, стали публично в прессе обвинять Грузин­скую Церковь в том, что она противостоит науке, так как Грузинская Церковь отказывается принимать григориан­ский календарь, детище римского папы Григория. Не­ужели эти образованные люди не знают, что григориан­ский календарь при своем появлении вызвал протесты большинства европейских университетов, в том числе Парижского университета, и крупнейших математиков и астрономов, как например, Виета421 - основополож­ника алгебры в Европе. Дело приняло настолько опас­ный оборот, что папа Григорий XIII спешно издал буллу под названием «О самом важном», где грозил предать анафеме противников его календарной реформы. Неуже­ли этот поступок не шокирует их свободомыслие? При­близительно в это же время католический монах Дие­го422 сжег всю библиотеку народа майя, собранную в столице. Надо сказать, народ майя создал самый точный из всех действовавших в истории календарей. Случайно сохранилось только несколько рукописей. Это сделал не невежественный фанатик, а крупный этнограф и исто­рик. Может быть, Ватикан возмутился таким поступком и наказал своевольного монаха - конкистадора в рясе? Нет. Ватикан выразил свою солидарность с сожжени­ем книг покоренного народа тем, что возвел Диего в сан епископа Юкатана. Неужели это не остудит эйфорию и ажиотаж тех, кто считает Ватикан многовековым цент­ром науки и культуры?

Те, кто считают католицизм лучшим оплотом хрис­тианства, неужели не знают, что Ватикан сотрудничает с оккультными союзами, что папа Иоанн Павел II снял с католиков запрет вступать в такие союзы и лично сам принимал колдунью Джуну423?

Некоторые интеллигенты, включая преподавателей университета, высказывают сожаление, что Грузинская Церковь в XV веке приняла унию с Римом, как девица вздыхает о несостоявшемся браке и утешает себя тем, что, может быть, еще не поздно. О какой унии говорят они? О Лионской или Флорентийской? Народ, история которого срослась с Православием, который был предан вере всей душой (Прокопий, «История Готфских войн»), народ, который понес огромные жертвы, не мог принять унию, иначе он стал бы не только вероотступником, но превратился бы в другой народ с другой культурой, другими традициями, другим менталитетом. Что вышло бы, если в то время какие-то силы смогли навязать Гру­зинской Церкви унию (чего мы не допускаем)? Народ разделился бы, началась междоусобица, и Грузия разде­лилась бы на части, одна из которых управлялась пра­вославными правителями, а другая - униатами. Воз­можно, в таком случае Грузия перестала бы существо­вать, она превратилась бы не в европейское государство, а в мусульманские княжества. Надо помнить, что в сред­ние века грузинами называли тех, кто постоянно прожи­вал в Грузии и исповедовал православную веру. Здесь религиозный фактор имел первенствующее значение. Разве несостоявшиеся униаты не знают, что еще сравни­тельно недавно грузин, принявших католицизм, называ­ли на своей родине франками, а принявших ислам - та­тарами, даже грузин, ставших по каким-то причинам монофизитами, считали армянами.

Наглядным примером того, какое единство может дать уния, служит Византия. В 1448 году Константино­польская Церковь вошла в унию с Римом. Папа обещал военную помощь грекам. Можно было подумать, что Древний Рим решился защищать новый Рим - город Константина - своей грудью. Прошло 5 лет. Константи­нополь окружили турки. Город бился в предсмертной агонии. Но уния оказалась безрезультатной: она внесла раскол в ряды защитников города, образовалась партия туркофилов, которая считала, что православным будет лучше сохранить свою веру под властью турок, чем под властью католиков. Греки кричали: «Лучше тюрбан сул­тана, чем тиара папы». Константинополь пал, а вместе с ним Флорентийская уния.

Есть афоризм: надо спросить у мертвых. Спросите му­чеников, кровью которых напоена грузинская земля, за кого они отдали жизнь: за Православие или за унию? Спросите преподобных, куда было обращено их сердце: к Востоку или Западу? Из каких источников они черпа­ли, как живую воду, благодать? Спросите великих царей, что они считали выше: Небесное Царство или земное? Какой они хотели видеть Грузию - католической или православной? Спросите своих предков: какой ценой и ради кого они сохраняли Православие в огненных бурях истории? Пусть вам ответят мертвые из могил. Прислу­шайтесь к их голосам.

Нам не раз приходилось слышать, что католики, в лице своего папы, принесли извинение и покаяние за те несправедливости и насилия, которые проявляла като­лическая церковь по отношению к народам других кон­фессий и религий. Нам говорят, что представители като­лической церкви также выражают сожаление о тех ре­лигиозных и нравственных преступлениях, которые совершались в недрах католичества в минувшие века.

Здесь вспоминаются слова Спасителя о тех, кто украшал гробы пророков и уверял народ, что если бы они жили во дни своих отцов, то не были бы сообщниками их в пролитии крови пророков. Такое словесное покаяние «за отцов» без исправления причин бывших преступлений и собственной жизни было отвергнуто Христом: «Таким образом вы сами против себя свидетельствуете, что вы сыновья тех, которые избили пророков. Дополняйте же меру отцов ваших»424.

Покаяние - это изменение жизни человека. Поэтому здесь необходимо волеизволение и личное участие греш­ника в покаянии, который умом осознает совершенный им грех, сердцем сожалеет о своем падении, а волей про­тивится повторению греха. Затем, после покаяния, чело­век должен бороться с прилогами греха, стараться унич­тожить инерцию греха молитвой, а также мыслями и делами, противоположными греху. Если папа кается за частные грехи и ошибки исторических деятелей католи­ческой церкви, то он присваивает себе несуществующее право заменять собой личность другого человека. Не­ужели Александр Борджиа или кардинал Ришелье425 уполномочили папу Иоанна-Павла II принести покаяние за их черные деяния? Неужели слово «пардон» спустя полтысячелетия может сжечь, как огонь солому, грехи целой плеяды пап, которых возводили на престол, а затем свергали римские куртизанки? Неужели словом «извиняюсь» можно стереть из летописи католицизма пытки еретиков (дым от костров «аутодафе» затемнял небосвод Европы в течение многих веков), убийства православных (например, казнь жителей города Юрьева (Тарту), которых утопили в реке за отказ принять като­лицизм), избиение афонских монахов (в том числе гру­зинских монахов Иверского монастыря) во времена кре­стовых походов и т. д.? Здесь следует вспомнить о кро­вавой Варфоломеевской ночи426, когда католическая сторона, нарушив мир и договор с гугенотами, неожи­данно в ночь на 24 августа напала на них и устроила кровавую резню безоружных людей в Париже и других городах Франции. Неужели словом «виноват» можно исцелить те исторические раны, которые нанесла уния, распространяемая путем насилия и гонений? Впрочем, папа вовсе не уточняет, за кого и в чем он просит про­щения от имени католиков, поэтому его покаяние оста­ется туманной абстракцией. Если же папа приносит покаяние за грехи и ошибки самой католической церкви (догматического и нравственного характера), то здесь мы встречаемся с еще большим противоречием.

По учению католической церкви, догматизированно­му в 1870 году, римские папы, как преемники апостола Петра по церковной кафедре, обладают даром непогре­шимости, то есть безошибочностью в вопросах вероиспо­ведания и нравственности. Таким образом, официальные послания римских пап, называемые энцикликами и бул­лами, являются высшими критериями истины. Первый Ватиканский собор предал анафеме тех, кто осмелился не принять этот странный догмат. Надо сказать, что сло­во «анафема» для католиков - это не только отлучение от церкви, но и проклятие, сопровождающееся самыми страшными угрозами. Ошибочные догматы католицизма, а также деятельность такого преступного института, как инквизиция, возмутительная продажа индульгенций, политические интриги иезуитов и т. д. были одобрены в папских буллах, которые, по учению католичества, не­погрешимы с богословской и нравственной стороны. Бо­лее того, участникам карательных походов против ере­тиков, сопровождавшихся массовыми убийствами, наси­лиями и разорением целых областей Европы, римский папа заранее отпускал грехи. Так что участие в кресто­вых походах было аналогично покупке вечной индуль­генции или смерти мусульманина во время газавата - «священной войны» с неверными, которая по обещанию Магомета427 обеспечивала жизнь в Эдеме.

По догмату Ватиканского собора, папа является выс­шим арбитром в вопросах христианской морали, поэто­му, чтобы покаяться в прошлых преступлениях, надо признать ошибочность и греховность некоторых папских энциклик, например тех, в которых оправдываются пыт­ки инквизиции. В одной из энциклик папы Иннокентия содержится утверждение о том, что если еретик умрет во время пыток, то ни судья, допрашивавший его, ни па­лач, пытавший его, не являются убийцами. (Надо ска­зать, что казнь еретика через сожжение папская инкви­зиция назвала «наказанием без пролития крови» - «дра­коновский» юмор). А это значит отказаться от догмата о непогрешимости папы как учителя веры и нравствен­ности. Но кто посмеет сомневаться в этом догмате, тот попадет под анафему. Здесь образуется порочный круг, и догмат о непогрешимости обращается против самого папы. Если он верит в папскую непогрешимость, то дол­жен признать ее за всеми своими предшественниками. Если он не верит в нее, то, как отвергающий католиче­ские догматы, перестает быть католиком, и тогда его собственные заявления не имеют никакой силы для ка­толической церкви. Следует напомнить, что догмат о непогрешимости папы вызвал на I Ватиканском соборе в 1870 году значительную оппозицию, вылившуюся в дви­жение, называемое «старокатоличеством». А спустя столетие, на II Ватиканском соборе, догмат о непогрешимо­сти папы был подтвержден почти единогласно участни­ками собора.

Таким образом, явление, называемое «папизмом», все более глубоко проникает в сознание и жизнь католиче­ской церкви с ее последовательной тенденцией заменить соборность центризмом и вождизмом. Мы вовсе не хотим сказать, что среди католиков, в том числе иерархов и первосвященников, нет нравственных людей. Это было бы клеветой. Мы видим среди католиков самоотвержен­ных людей, которые посвятили свою жизнь несчастным и бедным (например, доктор Гааз428), но такие же по­движники существуют в протестантстве и в других кон­фессиях. Их можно также найти в нехристианских ре­лигиях, потому что милосердие - универсальная добро­детель, естественный закон совести. Среди католиков мы можем видеть мучеников за веру, но мученичество за свои идеи и убеждения было не чуждо античному миру (казнь Сократа429). Ислам также имеет своих мучеников. Среди римских пап были и могут быть люди с благо­родными и возвышенными стремлениями, но сам като­лицизм становится для них «прокрустовым ложем», так как они принуждены во имя догмата о «непогрешимо­сти» оправдывать то, что нельзя оправдать. Покаяться - значит измениться, а папа Иоанн Павел II ничего не из­менил. Если бы он отказался от поездок в православные страны, где его не хотело принять большинство населе­ния, то он этим бы сделал более нравственный акт, чем извинения во всем и ни в чем. Но здесь он проявил тот же силовой подход, опираясь на определенные рычаги. Католицизм в своих структурах и в основной стратегии остается тем же, чем был - другим он стать не может.


О духовной энтропии

В физике существует закон, который назван «вторым законом термо­динамики». Он заключается в том, что структурная энергия обращается в хаотичную, похожую на отработанный шлак. Этот процесс распада энергии, превращение ее в неуправляемую деструктивную силу, которая грозит уничтожением миру, назван энтропией. Если взять акт творения, как исходную точку энергии, то здесь энергия бу­дет обладать наибольшим внутренним порядком и направленностью. Затем происходит постепенное угасание и разложение энергии, как будто еди­ный энергетический план разрушается, и энергия начинает уничтожать саму себя. Пример такой энтропии, на видимом нам историческом отрезке, представляет катастрофическое падение магнитного поля земли: в 1400 лет она уменьшается, приблизительно на половину. Другим видом энтро­пии служит радиация. Итак, в энергетическом плане, история представляется нам процессом от совершенства к разложению, от жизни к смерти, от порядка к хаосу. В этом смысле мир постепенно погружается во тьму и безумие.

Мы привели это, как образ, сравнение и пример, как аналогию с духовной сферой человечества. Нравственно и духовно мир деградирует, он становится неуправимым. Душевная энергия принимает угрожающие формы демонической энергии, культура становится каким-то нравственным самопожиранием, искусство - песней смерти. Единственно, что могло бы противостоять разложению и распаду мира - это религия и Церковь, как возможность контакта конечного с Бесконечным, временного - с вечным, оскуде­вающего - с полнотой вечных божественных энергий. Но и здесь мы видим потери, отчуждение и угасание.

Церковь - вечна, почему же мир чувствует оскудение благодати? В духовной жизни наступают сумерки, которые мо­гут превратиться в непроницаемый ночной мрак. Люди ищут помощи в Церкви, но немногие находят ее. Почему происходит так? Религия - это синергизм, это встреча, единение и сочетание двух волей - божественной и человеческой; вне этого человеческое сердце остается непроницаемым для благо­дати. Человечество потеряло что-то очень важное. Из-за чего в Церкви, обладающей одной и той же силой, внутренний союз человека с Богом разрывается, духовное переходит в душевное, человек начинает искать в Церкви не спасение, а утешение, при том, в душевном значении этого слова: отвлечение от земных проблем, силу переносить несчастье, чувство эстетического удовлетворения и т.д.? Но душевные чувства непостоянны, это не состояние, а настроение: человек не воспринимает религию, как новую жизнь, а Бога - как Душу своей души. Почему происходит это? Можно ли объяснить все невежеством или переходом на внешние ри­туалы? Нет, такую же внутреннюю неудовлетворенность и серость, такую же духовную мертвенность чувствуют люди, изучающие религиозную ли­тературу, и, даже сами богословы, при том, еще в большей степени. По нашему мнению, это расщепление религии, если можно выразиться, «шизо­френия религии», происходит от распада того, что должно составлять единые и неделимые кольца золотой цепи, а именно: правду и любовь, средства и цель. Они разделены: любовь мыслится отдельно от правды, а цель от средств. Любовь многогранна, заповедь о милосердии широка, и низшие формы милосердия зависят от внешних причин и обстоятельств. Здесь происходит апостасия - истина приносится в жертву любви, а любовь, отделенная от истины, уже существовать не может, она деградиру­ет, становится душевной любовью, социальной солидарностью, тем, что последнее время принято называть гуманизмом.

Высшая цель духовной любви - вечное спасение; вне истины она неосуществима. Цель гуманизма - удовлетворение эмпирических потребностей и способностей человека. Соединить это с высшей истиной не возможно. Нам кажется, что духовной энтропией человечества является ложь. Она не изобретение современности: демон наз­ван в Евангелии лжецом и отцом всякой лжи. Премудрый Соломон писал: «Много есть людей милостивых, а правдивого где найдешь»430. Но в последнее время ложь стала настолько глобальной, что люди перестали видеть и понимать, что такое ложь, - как рыба, плавая в воде, не понимает, что та­кое вода. Ложь стала стилем жизни. Ложь существовала раньше, но тогда люди знали, что это ложь, что ложь это грех, а теперь если кто-либо решился бы говорить всегда правду, или молчать, то его сочли бы больным, безумным, в лучшем случае, оригиналом, вроде хиппи, который из-за гордости бросает вызов общественному мнению.

Люди каются на исповеди в грехах, иногда очень под­робно, а некоторые интеллигенты так глубоко, что им позавидовал бы сам Фрейд со своим психоанализом. Но почти никто не кается в том, что ложь стала нормой жизни; почти никто не понимает, что говорить правду - это долг христианина; что без правды нет христианства, а только его душевный суррогат.

Сатана, искушая Господа, сказал: «Преврати камни в хлебы»431. Господь ответил, что истинный хлеб для души - это слово Божие. Господь отказался приобретать себе последователей, кото­рые бы искали в христианстве источник бесплатного хлеба, то есть становились бы христианами ради материальных благ. Современные христиане не хотят искать Христа среди скал и камней безмолвной пустыни. Из призыва сатаны - превратить камни в хлеб - родился современный гуманизм (и, в определенной мере, его дитя - религиозный модернизм).

Гуманизм и правда несовместимы: правда обрекает человека на стра­дания, а гуманизм, если прямо не отрицает будущей вечной жизни, то предпочитает не думать о ней. Нам кажется, что богоотступление в са­мой Церкви началось с разрушения единства: любви и правды, цели и средства. Люди надели на свое лицо маску, и Бог не узнает их в этой маске. Потеряв истину, они хватаются за ложь, как за земное оружие; они превратились в артистов любви. Разве Христос может быть в театре христианства? Там могут проявляться милосердие или демонстрация милосердия, произноситься восхитительные проповеди, там будет блеск и внешняя красота, но где нет истины, - там нет Христа.

Труднее быть правдивым, чем милосердным: правда грозит разлучением с друзьями, упреками род­ных, потерей близких, изгнанием и даже смертью; милосердие требует намного меньше - отдачи части своего другим. Мы уже не говорим о том, что в наше время «артисты милосердия» ухитряются больше полу­чать, чем давать и помогать человечеству в собственном лице. Грех и обман существовали всегда. Мы говорим о том, что изменяется сама мораль, следовательно, и дух современных христиан. Более того, ложь считается, чуть ли не мудростью и богоугодным делом. Человек, примирившийся с ложью, не может чувствовать благодать Божию в своей душе, он только может ощущать душевное удовольствие за то, что сделал доброе дело, да еще его похвалили за это. Заповедь о тайной милостыне также стала непонятной: почему добро надо прятать? Не лучше пропагандиро­вать его через прессу и телевидение, чтобы на это добро смотрели многие и учились ему? Только они забыли, что это добро не увидит Бог.

Человек, употребляющий нечистые средства, как бы забывает о сущест­вовании Бога и о всемогуществе Божием, более того, ставя перед со­бой религиозную цель и употребляя греховные, лживые средства, он считает, что угождает Богу. Ложь и зло во славу Божию - это самое страшное кощунство. Разве может немощный человек защитить дело Бо­жие продажей своей совести, неужели Господь потерял Свою силу? Девиз: «Цель оправдывает средства» - логически приводит человека к безбожию. Нам кажется, что те ложные общественно-церковные движения, которых не знала история Церкви, как раз происходят оттого, что истину отделили от любви, а любовь - от истины. Истина - это берега реки, а любовь - поток, наполняющий русло. Если иссохнет поток, то никто не захочет подойти к пустому руслу, чтобы утолить жажду, а если будут размыты берега, то река превратится в топкое и грязное болото.Крест Спасителя - это любовь и правда, соединенные Кровью Христа.



С чего начать духовную жизнь?

Каждый человек желает себе счастья, но мало кто по­нимает, что такое счастье и в чем оно заключается. Да­же те люди, которые признают, что Бог есть высшее бла­го, в своей повседневной жизни ищут счастья в потоке впечатлений, в удовлетворении чувств и страстей. Они получают постоянный опыт, что мирские наслаждения иллюзорны, и душа после них остается пустой, но по привычке стараются схватить и удержать мутную сла­дость исчезающих мгновений.

Каждый человек хочет для себя счастья. Даже когда он кончает жизнь самоубийством, то делает это потому, что считает смерть большим благом, чем жизнь. Если подвижник борется со страстями, отвергает себя и жерт­вует собой, то делает это потому, что чувствует самое большое и непреходящее благо, которое не уносит время.

Давайте заглянем в глубину своего сердца и спросим у него: когда мы были действительно счастливы, когда испытали радость, как полноту бытия, как отблеск не­бесной радости? Оно ответит: в те минуты, когда мы ощущали благодать Божию - эту светозарную силу, которая открывала нам новую жизнь и тайну пре­ображения. Но о благодати можно помнить, а пережить

через воспоминания невозможно. Человек должен через волевые усилия, через напряженную молитву воз­вращаться к Богу. Но наша молитва большей частью немощна и рассеянна; она подобна ветру, который, пролетев, не оставил следа. Здесь образуется какой-то порочный круг. Человек, забывая, как благ Господь, ищет счастья во внешнем; это внешнее наполняет его ум впечатлениями, а душу страстями, как будто душа, так же как тело, находится в поле земного притяжения. Душа человека, будучи наполнена земными образами в помыслами, как бы сама овеществляется и грубеет, у нее нет сил для молитвы, она теряет тот внутренний мисти­ческий опыт, который свидетельствует о том, что Гос­подь - это совершенная радость, и душа снова, как птица с поломанными крыльями, льнет к земле.

Каждый человек желает себе счастья. Но беда в том, что мы отождествили себя с телом, потеряли правиль­ное представление о своей душе и забыли, что такое бессмертный дух.

С чего нам начать духовную жизнь? С того, чтобы осознать, что человек - это прежде всего его дух, способный вступать в общение с Богом, понять, что пра­вильная любовь к себе - это любовь к своему духу, в котором отражается небо и вечность.

Я помню картину детства. Школьника вызывают к доске и спрашивают урок. Он что-то пишет, мел крошит­ся в его руке, но буквы и цифры остаются неразборчи­выми. Учитель говорит: «Сначала намочи тряпку и вы­три доску, а потом пиши».

Доска - это наша душа; она истерта и исцарапана внешними впечатлениями, страстями и грехами; в ней нет места, где перст Божий мог бы изобразить Свои письмена. Когда человек отравлен ядом, то врач сначала лает ему рвотное, чтобы вывести яд из организма, а затем назначает лекарство.

Само слово «аскеза» означает «отсекаю». Человек дол­жен отсекать ненужное, ограничить внешние впечатле­ния, поставить предел получаемой информации (выйти из ее плена), чтобы иметь возможность войти в самого себя. Здесь полагается начало молитвы, ее возрождение; человек становится способным осмысливать слова мо­литвы и переживать их. В сосредоточенной молитве осуществляется богообщение, и человек опытно пони­мает, что только в Боге истинная радость, и эта радость озаряет его жизнь, не только его, но и окружающих его людей. Человек отвергает худшее, чтобы приобрести лучшее; отказывается от низшего, чтобы иметь возмож­ность взойти к высшему.

Аскетизм учит правильно любить себя. Любовь к телу порождает эгоизм и грубые страсти. Любовь к ду­ше - эгоцентризм. А любовь к своему духу - защища­ет его как драгоценность от порчи и грязи и делает спо­собным человеческий дух отразить в себе сияние вечно­го, божественного света.


1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   22

  • Интеллигенция и католицизм
  • О духовной энтропии
  • С чего начать духовную жизнь