Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Архимандрит Рафаил (Карелин) о вечном и преходящем




страница11/22
Дата15.05.2017
Размер5.05 Mb.
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   22
Синдром рыбы-дикобраза

Это небольшая рыбешка имеет одну особенность: при опасности она раздувается до размеров футбольного мяча, и крупные рыбы, не понимая, что это пузырь с воздухом, в испуге отступают от него, как от грозного противника. Такой человек начинает дискуссию со своей собственной биографии в стиле апокрифа303, перечисляет свои звания и заслуги перед наукой и обществом и, расхвалив самого себя, не забывает, как бы вскользь сказать, что его дядя генерал, а тетушка профессор, доктор и лауреат. Затем он издали показывает какие-то документы, как Остап Бендер квитанции, и рассказывает, что несколько лет назад архиерей ответил на его поздравление с днем рождения любезной телеграммой, из за его личных достоинств. В конце речи он заявляет, что лучше всех знает, что кому надо делать, и предлагает проект радикального переустройства общества.

 

Синдром экзаменатора

Такой человек, когда ему нечего сказать по существу, вдруг начинает задавать своим оппонентам неожиданные вопросы: в каком году и за что был убит последний из братьев Гракхов304; какая разница между учениями Севира305, Юлиана Галикарнасского306 и абуны Теофилоса307, и какое из них более близко к Аполлинарию Лаодикийскому; в каком роде Дух Святой стоит в арамейском и сирийском языках и т.п. Обычно оппоненты не сразу могут ответить на эти вопросы, да и сам он не особенно разбирается в исторических датах и еретических хитростях, но эффект произведен: он смотрит на них торжествующе, как на провалившихся на экзамене студентов. Он как бы говорит: «Вы, мелкота, не знаете таких простых вещей, а еще хотите спорить со мной». Если его спросят, а какое отношение это имеет к теме, то он ответит: «Самое непосредственное; но из-за вашего незнания и неподготовленности вы не сможете понять моих доводов, поэтому примите мои слова на веру». Если члены дискуссии настолько наивны, что позволят экзаменовать себя как школьников, то синдром экзаменатора может перейти в синдром Асаргаддона:



« Я вождь земных царей, я царь Асаргаддон.

………………………………………………………..



Кто превзойдет меня, кто будет равен мне!

………………………………………………………..



И вот, стою один, величьем упоен»308.

Это синдром самопревозношения

Итак, разумный, корректный и целесообразный диалог приводит если не к согласию, то взаимопониманию; а неразумный - к еще большему разделению и отчуждению. Поэтому все мы должны учиться культуре диалога и диспута, разумеется, не исключая автора статьи.
Об апокалиптическом времени и "апокалиптиках"

Наше время апокалиптично. Но когда оно не было апокалиптичным? Уже в апостольские времена христиане видели демоническое олицетворение и проявление зла в окружающем им мире. Они как бы воочию созерцали тени апокалипсиса во времена кровавых гонений и мрачные очертания «зверя из бездны», который хочет растерзать Церковь-Невесту Христа, как львы разгрызали своими зубами тела христиан в стенах Колизея. В событиях мировой истории они предчувствовали и ощущали грядущие катастрофы, и контуры апокалиптических картин вырисовывались перед их глазами все более ярко и четко. Апокалипсис начался со времен пришествия Христа на землю. На Патмосе Иоанн Богослов созерцал то, что есть и будет.

Зло всегда существовало в мире и возрастает из поколения в поколение. Оно похоже на полноводье реки, которая, поднимаясь выше, прорывается сквозь плотины и затопляет берега. Зло концентрируется в личностях - врагах христианства, которые выходят на сцену истории как предтечи антихриста. Но есть еще серый будничный апокалипсис - это оскудение любви и веры, это разврат и ложь, это равнодушие и жестокость, это повседневная борьба человека против человека, которая отнимает духовную радость и делает жизнь цепью мелочных преступлений. Это кропотливая и, как бы, незаметная работа темных сил, которые приготовляют путь грядущему зверю. В этом отношении настоящее уже содержит в себе элементы будущего и является его прообразом.

Когда наступает старость, то говорят: близок конец жизни. Но, сколько будет продолжаться старость, не известно, может быть она окажется более долгой, чем юность, и спуск с горы - продолжительнее, чем восхождение на нее. И теперь, как раньше, христиане чувствуют нарастающую силу греха и оскудение добра - эту нравственную энтропию мира. Но время, когда перевернется последняя страница истории, не известно. Господь сказал, что скоро придет судить живых и мертвых, но в каких космических измерениях сказаны эти слова - мы не знаем. В Откровении Иоанна Богослова написано, что блажены те, кто читает эту книгу - Апокалипсис309. Они блаженны потому, что не обольщаются вечным пребыванием на земле, потому что они готовы к испытаниям; они блаженны потому, что знают конечное поражение зла и победу добра. Но видение Апокалипсиса не закрывало от христиан главную задачу их жизни - приготовить себя к смерти и встречи с Христом, которая произойдет независимо от сроков истории. Открытие будущего в Апокалипсисе заставляло их искать и видеть апокалипсис в своем собственном сердце, где Христос борется с антихристом, где демон старается разрушить храм человеческого сердца, где сам человек видит себя то в стане святых, то в селениях темных сил. Этот внутренний апокалипсис открывался подвижникам, и они плакали о себе, созерцая и ощущая трагизм мира в своем собственном сердце.

Блаженный Августин пишет: «Бог сделал больше, чем если бы уничтожил зло. Он заставил само зло служить добру». Но демон, как обезьяна Бога, хочет добро превратить в зло, и саму книгу Апокалипсиса, в руках людей, не стяжавших благодати, сделать книгой каких-то гаданий. Так возник тип «апокалиптика», отключенного от внутренней духовной жизни, который занимается тем, что высчитывает время пришествия антихриста и конца мира, т.е. хочет украсть ту тайну, которую Христос скрыл от мира. Он тщательно собирает сведения о катастрофах, делает вырезки из журналов и газет о наводнениях, приближения кометы и т.д. Он говорит своим слушателям, каким то торжествующим тоном: вот открылась озоновая дыра и все умрут от облучения; слышали вы новость, что приближается комета, которая должна столкнуться с землей: будет взрыв, который уничтожит человечество, а если она упадет в океан, то поднимутся волны, которые зальют всю поверхность земли, как во дни всемирного потопа. В это время он смотрит на окружавших его людей, с каким то торжеством, не лишенным чувства собственной значимости, как будто он достиг какой-то победы. Он берет толстую тетрадь, где записаны предсказания о кончине мире и утверждает, что уже все исполнено; затем начинает выводить какие-то уравнения и объявляет, что антихрист уже в миру, но открыто явится через один или два года. Затем он без передышки говорит о том, что начинается таяние льда в Антарктиде, уровень океана повыситься на несколько метров и прибрежные города будут затоплены; на Черном море произойдет взрыв сероводорода, и снова начнут действовать вулканы. Но верит ли он сам во все это - неизвестно. Для него главное - произвести эффект во чтобы то не стало.

Если таким «апокалиптиком» становится священник, то внутренняя духовная жизнь в пастве постепенно заглушается, и прихожане начинают больше думать о том, какие катастрофы и когда ожидают мир, чем о стяжании благодати, без которой человек сам становится для себя антихристом. Во время бесед таких пастырей со своими пасомыми, атмосфера становится наэлектризованной. Все ждут от своего духовного отца откровения о конце мира, как во время спиритических сеансов ждут ответов от медиумов, вызывающих духов. Хотя эти предсказания, как правило, никогда не исполняются, но этого стараются не замечать или объяснить ошибкой в расчетах. В таких общинах не занимаются Иисусовой молитвой, не читают книг о духовной жизни; там нет духовного света, который согревает сердца людей, - там какая-то «магия» страха. Эти люди забывают о промысле Божьем, обещании Христа - сохранить свою Церковь от врат ада. Вместо приветствия они говорят друг другу: а слышали ли вы новость; а читали ли вы о таком-то происшествии, - значит, скоро будет конец мира. И, в тоже время, эти люди чувствуют себя какими-то пророками последних времен и считают, что они совершают особо важную миссию.

Апокалипсис Иоанна Богослова написан огненным языком, как будто соткан из сверкающих молний. Он представляет собой оружие против забвения и нерадения. Он не дает застыть человеческому сердцу, но, в тоже время, для гордых и нераскаявшихся душ он превратился в меч, которым они ранят сами себя.

Апокалипсис это не столько реквием о погибающем мире, - сколько гимн во славу Нового Иерусалима, сходящего с небес. Древние христиане ждали конца мира как избавления от страданий, как переход в лучшую жизнь.

Современные апокалиптики говорят о конце мира, как о неминуемой катастрофе. Что будет дальше - их мало интересует: за поверженным Вавилоном они не видят Небесного Иерусалима. Если спросить такого апокалиптика, как ты готовишься к пришествию Христа, занимаешься ли ты Иисусовой молитвой, проводишь жизнь в покаянии, творишь милостыню? - То тот ответит: я слышал, что антихрист уже родился он придет к власти в тридцать лет, и будет царствовать три года; он будет ставить на чело и руку печать, об этом я предупреждаю людей, чтобы они не приняли ее.

Если сказать ему, что надо не только отвергнуть печать антихриста, но еще принять печать Христа, - знамя, перед которым херувим, хранящий врата рая, опускает огненное оружие, - это Имя Иисуса Христа, соединенное с сердцем, то апокалиптик ответит: меня об этом не учили, то я могу объяснить, что такое число зверя.

Апокалипсис был любимой книгой св. Филарета Московского310, - одного из самых проницательных умов своего времени. В ней он черпал силы в борьбе за православие, которую вел в течение десятков лет. Но для людей страстных и гордых, попытки проникнуть в тайны истории, могут привести к духовному заблуждению или перевести их внимание от самого главного - внутренней жизни, - к внешнему, сокрытому от нас.

Надо не забывать, что встреча с Христом произойдет не только в день Второго пришествия, но после смерти, неизбежной для человека. И к этой встрече должен готовиться всю жизнь каждый христианин.



Причины потери духовности

Почему современная религиозная жизнь находится в упадке? Почему теоретическая вера соединена у нас в бытовым атеизмом? В последнее время были канонизи­рованы многие святые - как будто под линзами мощ­ных современных телескопов обнаружено множество новых звезд. Мы радуемся канонизации, однако сами требования к уровню святости по сравнению с предыду­щими веками понижены. В этих многочисленных кано­низациях чувствуется не только радость прославления новых молитвенников Церкви, но в некоторых случаях определенная тревога: а вдруг они сами еще нуждаются в наших молитвах? Впрочем, и этому есть объяснение. Уже египетские отцы говорили: «Мы подобны тем, кто плывет по течению реки, здесь сам поток помогает плов­цу, - это дух благочестия, окружающий нас. А в по­следние времена христиане будут подобны тем, кто плы­вет против течения, - им надо будет употреблять боль­ше усилий. Поэтому если они устоят в вере, то будут выше нас и отцов наших».

Но все-таки каковы причины потери духовности и оземления христиан нашего времени? Рассмотрим этот вопрос с несколько иной позиции. Что искали монахи в пустынях, что давал им затвор? Почему жизнь в пусты­не, несмотря на все лишения, казалась им преддверием рая? Обычно говорят: они уходили от земных забот, ко­торые отрывают человека от Бога, они удалялись от при­чин своих страстей, которые таятся в сердце человека и при определенных обстоятельствах могут вспыхнуть, как пламя; они находили покой в безмолвии и молча­нии. Но все-таки что происходило в самом человеке, какая перемена, когда он пребывал в одиночестве в пустыне и затворе или же до минимума сокращал кон­такты с миром?

Душа человека содержит огромный объем информа­ции. Часть этой информации вложена в саму природу человека - это врожденные знания, которыми в какой-то степени обладает младенец даже до рождения. Врож­денные знания относятся как к душе, так и духу чело­века: душе, - так называемая генетическая память, без которой ни одно существо не способно жить; врожден­ные знания духа связаны с образом Божиим в челове­ке - это, прежде всего, религиозное чувство. Другой вид информации - приобретенные знания. Они необходимы, так как человек беспрерывно контактирует с окружаю­щей разнообразной, меняющейся средой. Душа челове­ка обладает способностями памяти: первая - запоми­нание, вторая - забывание, переход знаний из области сознания в подсознание, и третья - припоминание, рас­торможение, возвращение знания или информации из подсознания в область сознания. Это работа механи­ческой памяти, самого простейшего и грубого вида па­мяти.

Но существует еще другая способность души - это творческая память, где душа не просто хранит инфор­мацию, но перерабатывает ее, оценивает, сопоставляет, находит ассоциативные связи между явлениями, заклю­чает знания в символы, ищет нового. Эта способность называется творческой памятью. В свою очередь, она тесно связана с эмоциями; каждый предмет, событие или факт вызывают у нас соответствующие эмоции - наши переживания. Память о переживаниях - это область эмоцио­нальной памяти. Чем глубже эмоциональная память, тем богаче душевный мир человека.

В пустыне или затворе происходит сознательное огра­ничение внешней информации. Здесь разгружается ме­ханическая память и активизируется творческая память, связанная с эмоциональной памятью. Происходит осво­бождение души от груза лишней информации, и за счет уменьшения количества повышается качество обрабо­танного и использованного материала.

Мы общаемся посредством символов. При загружен­ности механической памяти символ лишается эмоцио­нального подтекста и коммуникативная дистанция меж­ду символом и символизируемым увеличивается. Слово отрывается от его смысла, оно становится плоским и однозначным. Теперь за человека значительную часть его умственной работы производит машина. Из-за этого постепенно деградирует и ухудшается творческая па­мять человека, и в то же время обилие информации, до­ставляемое этими машинами, загружает механическую память человека и истощает его эмоциональную память. Если мы окинем взглядом литературу прошлых веков, то увидим, что многие переживания ее героев по сути Дела стали для нас недоступны. Мы эмоционально обед­нили свою душу, и только страсти, как допинг, могут пробуждать ее.

Духовный мир имеет определенное подобие с земным миром, и поэтому язык символов позволяет нам че­рез ассоциативные связи, подкрепленные мистическим чувством, иметь некое познание о том, что лежит за пре­делами сенсорных чувств и логизирующего рассудка. Простейшим символом является слово. Оно вводит нас в определенное бытийное поле, реальное или мысленное. Загруженность механической памяти не дает возможно­сти человеку творчески осмыслить слово и эмоциональ­но углубить его. Поэтому наше слово стало сухим и без­жизненным; поэтому даже литература перестает интере­совать людей именно потому, что у них понизилась способность сопереживать. Им более близки уже готовые картины.

Телевизор предлагает взамен книг образную имита­цию действительности, притом насыщенную самыми грубыми страстями. Многочасовые телевизионные пере­дачи еще более угнетают механическую память челове­ка, наполняя ее огромным объемом информации, почти ненужной, а также подавляют его эмоциональную па­мять посредством картин убийств, садизма и секса.

У современного человека пропадает чувство ассоциа­тивной связи между предметами и событиями. У него исчезает чувство гармонии и красоты. В результате все­го этого у наших современников молитва стала мертвой и поверхностной. Они говорят слова молитвы, не вникая в них, не переживая их эмоционально. Во время молит­вы они похожи на тяжелобольного, который то прихо­дит в сознание, то снова теряет его на продолжительное время. Только борьба со страстями может раскрепостить духовные чувства и религиозные интуиции, благодаря которым человек чувствует себя принадлежащим к двум мирам. Только жесткий отсев внешних впечатлений и информации дает возможность творчески перерабаты­вать те знания, которые приобретает человек, и те реа­лии, с которыми он встречается.

Безмолвие для пустынников и затворников было условием, при котором происходила гармонизация их душевных и духовных сил, когда механическая память служила творческой памятью, предоставляя ей нужный материал, а творческая память, как зодчий, воздвигала строение. Что происходит с пустынником? Когда он мо­лится, то освобожденная творческая память соединяет­ся с эмоциональной памятью и как будто в привычных словах молитвы с каждым разом открывает все новое. Слова молитвы настолько глубоки, что в них всегда будет открываться новое. Наши эмоции никогда не по­вторяются, поэтому во внутреннем переживании слова молитвы будут восприниматься как новое. Поэтому Иоанн Кронштадтский311 советовал читать молитву так, как будто ты читаешь ее в первый раз, чтобы активизи­ровать творческую и эмоциональную память, придавлен­ную прессом механической памяти. Для затворников каждое слово было новым не по форме, а по содержа­нию, поэтому их молитва была духовным творчеством, е изобретательностью, а раскрытием духовного потен­циала, прикосновением к бездонной тайне метафизиче­ского бытия.

Мы говорили только об одной стороне человеческой молитвы, а другая - благодать Божия, которая очищает и одухотворяет душу человека, возводит ее еще ближе к совершенству, однако действует на человека настоль­ко, насколько сам человек готов к принятию благодати. Поэтому молитва неразрывно связана со всей жизнью человека, с его духовной борьбой со страстями и грехом. В пустыне и затворе особенно ясно чувствуется душой неестественность греха и его непосредственная связь с демоническим миром. Для человека, потерявшего духов­ное чувство и живущего страстями, грех представляет­ся в привлекательном виде, а последующее за грехом разочарование быстро забывается, и человек снова стре­мится быть обманутым собственной страстью. Механи­ческая память, подавляя эмоциональную память, еще более дезориентирует человека и делает его беспомощ­ным перед огненными испытаниями страсти.

Проклятие нашего века в том, что мы потеряли мо­литву. Потеряв молитву, мы теряем реальное ощущение Бога. Мы произносим слова молитвы, но как бы переби­раем их, как перебирает ребенок камешки. Наш ум может или обленился вникнуть в их смысл. Наше серд­це глухо к ним. Мы ищем привычного широкого пото­ка информации, поэтому во время молитвы ум человека окружен целой тучей помыслов. Потеряв реальное чувство Бога, человек становится бытовым материалистом; который молиться, как нужно, не может, а Евангельские заповеди исполнять не хочет.

Святые Отцы говорят: благодать приходит тем путем, которым она ушла. Поэтому нам надо отказаться от не­управляемого потока информации, чтобы заключить в держать наш ум в «тесноте» молитвенных слов, и тогда, после многих трудов, мы войдем через узкое подземелье в сокровищницу, и перед нами откроется новый мир (вернее, его преддверие), о котором сказал апостол Па­вел: «Ухо не слышало, око не видело, и на сердце чело­веческом не восходило»312. Это луч вечного света и тени божественной красоты.


О слове

Что такое человеческое слово? Ни один философ не дал на это удовлетворительного ответа, и вряд ли когда-нибудь ответ будет найден, так как слово возникает в глубине души, недоступной нашему наблюдению, и затем переходит в область сознания. Материалистическая психология назвала дар слова второй сигнальной системой, но это беспомощная натяжка, так как сигнал - одномерен, а в слове потенциально содержится целая сумма информации, которая раскрывается в контексте синтаксических построений. Слово многомерно и пластично, тогда как сигнал семантически однозначен и указывает только на одно строго определенное явление. Слово представляет собой символ, в котором закодирована информация. Человек, общающийся с другим через слово, влагает в него заданную информацию, которую хочет передать собеседнику, а тот воспринимает словесную информацию через дешифровку слова, при этом, дешифровка становится во многом интерпретацией, то есть она воспринимается индивидуально, преломляясь через человеческий интеллект и принимая условный вид и субъективную окраску.

В древних языках количество существительных и прилагательных было меньше, чем в современных (наполненных и отягощенных варваризмами), но от этого речь не была беднее, так как глагольных форм было больше, и поэтому фраза обладала динамикой, пластичностью, гибкостью и упругостью, и могла передавать состояние предмета, как бы схватывая его налету.

Современная речь имеет огромное количество слов, но это привело к большему дроблению мысли, большей хрупкости фразы. Немощь мысли искала себе компенсацию в количестве слов и делала речь более статичной и поверхностной.

Нам дороги древние языки именно потому, что они передают явления не в умерщвляющем анализе, а в их динамике. Если мы сравним Псалтирь на древнем и современном языках, то увидим, что древние языки индуктируют глубокие душевные переживания, а современные языки принадлежат больше к области сознания, и в таком динамичном творчестве, как молитва, они представляются немощью слова.

Почему святые любили молчание? Потому что многословие обычно противоположно глубине мышления. Слово должно быть выявлением назревшей мысли, а в многословии преобладают страстно-чувственные импульсы, поэтому многословный человек часто спохватывается и жалеет, что он сказал лишние слова. Но это еще одна сторона беды: общение через слово требует большой затраты душевной и нервной энергии. В рождении слова или в творении слова участвует душа человека, при этом знание души переходит в кодированный потенциал, затем происходит дешифровка слова и внесение в память заложенной в нее информации. Это ведет к огромной затрате душевных сил, к поверхностному мышлению, неспособности глубоко вникать в главные проблемы и вопросы жизни. Поэтому болтливые люди обычно остаются до смерти пустоцветами.

Злоупотребление даром слова ведет к оскудению молитвы. Слово, оземленное, профанированное и вульгарное, привыкшее вращаться в сфере временного и видимого, не может так легко трансформироваться в слово, обращенное к Богу, в слово молитвы и, поэтому, молитва остается чуждой сознанию сердца. Это еще одна причина, почему современному человеку так трудно молиться: потому что он не предохраняет себя от многословия, потерял способность к размышлению и живет в атмосфере какого-то непрекращающегося блудословия.

Один из отцов сказал: «Когда у человека постоянно открываются уста, то он теряет душевную теплоту, - как зимой остывает комната, в которой часто открыва­ются двери». Впрочем, сделаем существенную оговорку: Многословие - это не простое количество сказанных слов, как бы их арифметическая сумма, а обилие слов при скудости мысли, когда слова не поясняют, а скорее скрывают, как бы топят в своем потоке смысл речи. Для того, чтобы ребенку научиться говорить, нужно несколь­ко лет; а для того, чтобы научиться молчать, часто не хватает целой жизни. Преподобный Арсений Великий говорил: «Я часто раскаивался о своих словах, но ни­когда я не пожалел о своем молчании». Именно поэтому мысль аскетов была глубока, а слово обладало духовной силой.



Печать Каина и Авеля

Человечество похоже на тяжелобольного, который не хочет расстаться со своей болезнью и, лежа в собствен­ных нечистотах, считает, что иначе жить нельзя. Воз­можно ли для такого человека исцеление? Наверное, нет.

Человечество адаптировалось к самым гнусным и скверным грехам. То, что раньше считалось позором, те­перь называют свободой; то, что раньше возмущало со­весть человека, теперь стало обыденным и привычным. История становится похожей на стремительный обвал. Можно ли остановить его, можно ли воздвигнуть пре­граду? Мы думаем, что это не в человеческих силах. Если бы была возможность возрождения человечества, тогда не был бы написан Апокалипсис. Если бы какой-нибудь правитель или царь решили возродить благоче­стие и искоренить разврат и порок людей железной рукой, то их назвали бы врагами человечества или безум­цами; они были бы обречены на изгнание, позор или смерть. Этот поток грязи, обрушившийся на землю, не­льзя остановить, как нельзя приказать реке течь от устья к истоку.

История человечества полна жутких картин преступ­лений. Но тогда, наряду со злом, существовало добро, и в анналах истории мы можем найти не менее порази­тельные картины величия человеческого духа. Теперь людей поражает новая болезнь, более страшная, чем СПИД, - это паралич человеческого сердца, это само­замкнутость и отчужденность людей друг от друга, это безразличие человека к человеку.

В этом мире гаснут последние лучи любви. Я помню картину: тучи нависли над горизонтом, идет долгий осенний дождь, заходящее солнце тускло светит сквозь облака, застилающие небосвод, и сетку моросящего дождя, подобного дыму. Оно кажется бледным, едва раз­личимым пятном, которое догорает у края земли. Это остатки человеческих чувств дружбы и сострадания, ко­торые еще видны внимательному взору, как отблеск све­та среди сгущающихся сумерек.

Люди потеряли Бога. Затем люди потеряли друг дру­га. А теперь человек потерял самого себя. Равнодушие чужому страданию - это душевная болезнь аутизм, который характерен для обитателей домов умалишеных. Параноики, склеротики, истерики, одержимые различ-ными маниями прежде всего теряют чувство любви. Теперь этот симптом безумия стал свойством современного человека. Сатана похож на снайпера, который твердой рукой, без осечки, направил смертоносное оружие в сердце человека - это гордыня и разврат.

Разврат делает человека живым трупом. Гордыня не дает ему возможности принести покаяние. Гордый пере­стает видеть самого себя, глаза его души закрыты плот­ной повязкой. Разврат открывает для человека двери в ад. Гордость запирает эти двери за человеком. Святые Отцы сказали, что благодать может вернуться только тем путем, которым она ушла. А человек не ищет бла­годати, так как он не понимает, что потерял. В мнимом благополучии он забывает о Боге и стремится только да удовлетворению своих страстей. Во время несчастий он винит в них всех, кроме себя, и часто ропщет на Бога.

Одни и те же процессы происходят во всем мире. Как зараженная кровь несет отраву во все клетки тела, так разврат заражает и растлевает человечество. Господь об­ращается к личности человека, к каждому из нас с тощ же благой вестью о спасении. Если нельзя остановить поток, то все-таки возможно, хотя бы с трудом, выйти из него. Для этого нужны труд до конца жизни и по­стоянная память о том, что ты находишься на границе между жизнью и смертью; что дух мира стал духом смерти. Надо стараться выплыть из этого потока, выползти на берег и выплюнуть ту грязь, которой нагло­тался, плавая в его мутных волнах. Надо жить в мире, не видя этого мира, отказавшись от той пищи, которой он вскармливает своих детей. Нужно быть затворником в своем собственном сердце и там беседовать с Богом.

Есть две печати - Каина и Авеля. Грех без покая­ния - это печать Каина, которая лежит на душе и теле человека. Покаяние и бегство от мира - это печать Аве­ля, которая запечатлевает сердце человека. После перво­го братоубийства род Каина стал властвовать над зем­лей. Это было на заре истории, а перед ее концом духов­ный род Каина снова захватит власть над миром.

Уже теперь человек редко вступается за другого че­ловека, которого убивают на его глазах. Будет время, когда упавшего никто не поднимет, а пройдут через него, наступив ногой на грудь. Раньше человек мог радовать­ся человеку как своему другу или родному; теперь он смотрит на него с недоверием и внутренней отчужден­ностью. Современный человек может играть в любовь, но любить он не может - в этом главное несчастье и про­клятие века. Господь не оставляет Свои создания; Он стремится пробудить их, посылая несчастья. Но даже катастрофы, от которых будет колебаться земля, не по­колеблют душу, окаменевшую в грехах, и не пробудят ее для покаяния.

Мир приближается к состоянию агонии, поэтому христианин должен найти другой мир - не в звездных пространствах, а в собственном сердце. Исполнимо ли это? Господь говорит, что до последнего времени оста­нутся избранники; поэтому то, что невозможно для человека, возможно для Бога, т.е. для человека, укрепляемого силой Божией. Поэтому поздно исправлять мир, охваченный огнем, а нужно спасать себя от мира. А те, кто из рода Авеля, узнают друг друга по духу.

Дети Авеля в наше время немощны. Они похожи на растения, выросшие на каменистой почве, у них чахлые листья и корень, который не может глубоко уйти в поч­ву и напоить растение живоносным соком. Они опалены жгучим ветром этого мира, но они сохранили веру и па­мять о небе. Они идут через грязь и болото этого мира, но несут, прижав к груди своей, драгоценную жемчу­жину - Имя Иисуса Христа. Они шатаются, падают и встают снова. Но, может быть, не за дела, а за веру по­милует их Господь на Страшном суде.

Дети Авеля не исполнили заповеди, как их отцы, но, может быть, они будут избавлены от ада, потому что здесь, на земле, в наше время они прошли через духов­ный ад. Одежда их почернела от дыма, и лица обожже­ны огнем, но они не поклонились сатане, как богу этого мира. Дети Авеля спасаются скорбями и покаянием.

Дети Каина возлюбили грех, а любовь к греху - эта ненависть к Богу. Они хотят смерти Бога. Они не могут убить Бога, как погасить солнце, но подобны безумцам, которые ненавидят солнце и готовы выколоть себе глаза, чтобы только не видеть его света. Дети Каина, вос­став против Бога, убили свой собственный дух и превра­тились в плоть. В кого им верить и как им верить? По­добное ищет подобного, поэтому их бог - сатана.

Во время нашествий диких орд люди, спасая свою жизнь, скрывались в горах, подземельях и пещерах. И теперь христианин должен бежать от мира, как от убийцы духа, бежать от внешнего в свое сердце и смо­треть как бы издали на этот мир, уже почти потеряв Бога, но еще не испепеленный апокалиптическим огнем.
Мировозрение и нравственность

Нередко, среди полурелигиозных людей, называющих себя «свободомыслящими христианами» или «христианами для себя», можно услышать следующие слова: «Главное в религии это нравственность, пусть каждый верит, во что хочет, и как хочет, лишь бы он делал добро людям… и был христианином». Но каким же образом без Христа можно быть христианином? Некоторые из таких лю­дей заходят молиться в православный храм, а затем идут в католический кос­тел или сектантские молельни. Они посещают мечети и синагоги, а если бы увидели язы­ческое капище, то, не испытывая никакого сомнения, вошли бы в него, чтобы зажечь сандаловую палочку перед изображениями Шивы или Будды, и бросить цветок к ногам идола. Эти люди считают каждую религию путем, ведущим к Богу. «Все дороги ведут в Рим; а все радиусы - к центру» - говорят они; в этой широкой, а на самом деле вульгарной уравниловке - их духовное кредо, их «символ веры». Такие люди считают главным нравственные постулаты, а мировоззрен-ческие принципы - философские и религиозные - временной, исторической или региональной формой, зависящей от культурного уровня и гения народа. Этот религиозный космополитизм им кажется проявлением гуманизма и культуры, а приверженность к рели­гиозной системе и вера в незыблемость догматов - духовной гордыней, не­терпимостью к людям, дефицитом любви, обскурантизмом и слепым, жестким фанатизмом - узостью мышления и окаменением сердца. Можно ли рассматривать нравствен­ность как автономную область человеческого духа, независимо от его ми­ровоззрения? Думаю, что большинство людей согласятся, что основа нравственности это единство истины и любви; истины - как формы, любви - как со­держания. Образно говоря, справедливость - русло реки, любовь - ее поток. Если в вы­сохшем русле не будет воды, то никто не подойдет к ней, чтобы утолить жажду; если берега не будут сдерживать потока, то вода, разлившись по полям, превратится в грязное болото. Гармония между правдой и любовью является шкалой нравственности.

Все религии или большинство из них, говорят о милосердии, добре и любви. Но одинаковый ли смысл имеет слово любовь и добро для представителей различных вер и кон­фессий? Может ли быть тождественна любовь к Богу у тех, кто представляет Божество как некую изначальную энергию, безликую силу, или тех, кто испове­дует Бога живой Личностью? Может ли быть одинаковой любовь к Богу у христианского мученика или аскета, борющегося со своими страстями, и у язычника, приписывающего своим богам все человеческие грехи и пороки? Можно ли любить Ареса313, залитого кровью, или Гермеса314, покро­вителя воров и плутов, также как христианин любит своего Спасителя? В настоящее время имеется десятки сект, где поклоняются сатане и лю­циферу. Являются ли они также путем к Богу? И можно ли любить падшего ангела также как и Христа, принесшего Себя в жертву за человечество? Какого бога может любить буддист, когда боги для него это несовершенные будды, ждущие новых аватар315 и перевоплощений? Буддизм относится к самой идее личного Бога и вечного богообщения с ужасом и отвращением. Если буддизм, слившись с местными религиями, уживается с пантеоном гималайских и тибетских божеств, то это для простонародья, а настоящий буддист бежит от богов, от мира и от самого себя в нирвану. Как может любить Бога шиваист-иог, который считает самого себя божеством? В своих медитациях индуисты отождествляют себя с абсолютом, поэ­тому их любовь - духовный нарцисизм (самовлюбленность). Можно ли гово­рить о любви как одинаковом чувстве, действующем в сердце христианина и мусульманина, когда Коран поощряет войны и насилие для распространения ислама, как религиозный подвиг, а в Еванге­лии Сын Божий открывает людям истину в Своем Лице, но не принуждает никого. Это не значит, что номинальные христиане не становились на путь насилия, но это было их нравственной слабостью, а не повелением веры.

Возьмем другой аспект любви, ее земной план - любовь к людям. Коран учит о любви и добре, но по отношению к мусульманам. Мир для мусульманина делится на две части: мир ислама и область, лежащая за его границами. К этому, чуждому для себя миру «неверных», у мусульманина другая мораль: «Угнетайте и порабощайте их, пока униженные и обессиленные они не примут ислам» (Коран). Если к христианам, иудеям и зороастрийцам, называемым «людьми закона», мусуль­манин может относиться терпимо, то по отношению к язычникам ислам нахо­дится в состоянии перманентной войны. Можно ли сравнить любовь, имеющую конфессиональный характер, с любовью заповеданной Христом, которая вклю­чает в себя даже личных врагов?

Талмуд призывает евреев к справедливо­сти и милосердию, но делит мир также на две части: евреев и язычников (остальных народов), в результате чего талмудическая нравственность носит двойственный и казуальный характер. Евреи-талмудисты считают, что иудейский народ сотворен Богом, а другие народы - низшими духами. Поэтому уравнять другие на­роды с Израилем это для иудаиста значит допустить религиозную несправедливость. Может ли брахманист любить человека, когда весь народ в его глазах раз­делен на замкнутые касты. Не только любовь, но даже физическое прикосновение к человеку низшей касты считается оскверне­нием. Может ли любить индуист человека, когда для него весь мир - это только мираж и иллюзия, грезы Брамы. Любить человека для него также не­реально как тень в собственном сновидении. Может ли любить буддист так, как христианин, если для буддиста высшим состоянием является отчужденность от всех и всего, а любовь как эмоция, привязывает душу к колесу бытия, т.е. к миру зла. Может ли бенгальский кришнаит любить человека так, как христианин, если для кришнаита высшим проявлением любви является порочная любовь, а Евангелие учит целомудрию в браке и безбрачии. Какая любовь была у ан­тичных язычников, не исключая их великих философов и моралистов, когда раба они считали своей вещью или животным? Можно ли назвать путем к Богу религию древних инков и ацтеков, которые во время религиозных празднеств вырезали сердца у тысяч пленников, чтобы бросить их на алтарь Солнца. Если все религии равны, то значит, что или все они истинны или все неис­тинны. В первом случае - объективной истины не существует, истина не мо­жет противоречить сама себе, а религии расходятся в самых главных онто­логических вопросах. Допустить множество различных истин это значит профанировать понятие истины, навязать ей условный изменяющийся реля­тивный характер: то, что вчера считалось ложью, сегодня может стать истиной и т.д. В таком случае, и сама нравственность будет носить непостоянный, меняющийся характер; она как бы раствориться в аморфном как жидкость, и растяжимом как резина, плюрализме, или в историческом релятивизме, подобном сменяющимся кадрам киноленты. О какой же нравственной автономии могут го­ворить эти «христианствующие» либералы? Если все религии неистинны, то есть являются общением не с Богом, а с нулем, то само по­нятие религии должно быть отвергнуто. Тогда о каком сознательном христи­анстве или христианстве "для себя" может быть речь? Ложь, восприня­тая как истина, искажает и деформирует сознание человека; ложное вероу­чение и догматы вносят в душу человека тление и смерть. Это трупные пят­на на теле его души.

Догматы Православной Церкви - не философские кон­цепции и абстракции, а светоносные истины, которые дают душе, как солнце, свет и жизнь. Между догматами и нравственностью существует невидимая, но посто­янная связь. Искажение догматики нарушает нравственную цельность и гармонию, а нару­шение заповеди, не омытое покаянием, ведет к искажению и потере догмати­ческого сознания. Церковь строго осудила заблуждение Оригена, потому что его учение об окончательном, предрешенном, неминуемом спасении мира (включая демонов), как возвращения линии окружности к своей исходной точке, где конец смыкается с началом, нравственно разоружало людей, скры­вало от них весь трагизм греха, внушало ложные надежды, и этим самым ставили человека на край нравственной пропасти.

Для христианина источник любви к Богу - это не только благодарность за творение мира, но образ Бога, распятого за грехи людей, образ вечной любви. Для христианина любовь к человеку, это, прежде всего, любовь к его бессмертному духу, к высокому достоинству человека, как образу и подобию Божию. Может ли быть такая любовь у атеиста, считающего человека случайным явлением во вселенной, временным конгломератом молекул и усовершенствованным зверем, объединенным вместе с обезьянами в одну группу приматов. Атеисты и либералы говорили об освобождении нравственности от религии и кончили тем, что в значительной степени освободили современного человека от нравственности. Характерно, что либеральные христиане стараются исключить из своего мировоззрения представления об аде и демоне, обойти эту область молчанием, или же представляют сатану простой метафорой, олицетворением че­ловеческих грехов для того, чтобы спокойнее грешить, не испытывая страха перед вечными последствиями греха и перед тем, кто стоит за черной тенью греха, как режиссер за сценой.

Некоторые из современных богословов уже открыто называют учение о страшном суде и аде «жуткой мифологией». «Колыбельные песни» Оригена и современных либе­ральных теологов дают возможность спокойно дремать, не думая о смерти как экзамене жизни. Забвение о черной области ада как бездне, откуда нет возврата, и о демонах - вечных врагах человечества - лишает христианина бдительности над собой, духовного напряжения в молитве и хранения своего сердца от страстей. Он считает, что демон - это только теневая часть его собственной души, ад - страдания земной жизни, и поэтому встречает смерть неподготовленным, как бы безоружным и застегнутым врасплох, а реалия будущей жизни - демонический мир, который он считал метафорой - оказывается для него неожиданностью и катастрофой.


Цареубийство - эксцесс революции?

В июле 1918 года, в Екатеринбурге, было совершено гнусное и подлое злодеяние, которое навсегда останется черным пятном в истории человечества - это убийство Императора Николая II316 и его семьи. Последний православный император был расстрелян теми богоборческими силами, которые за 19 веков до того распяли Иисуса Христа. Здесь вопрос стоит не о личностях, а о сатанинском заговоре, который, развиваясь, как раковая опухоль, захватил своими смертонос-ными щупальцами огромную страну. В подвале ипатьевского дома произошло не только жуткое преступление, но кульминационный акт мистической трагедии, где государь стал одновременно жертвой и победителем, где царственная семья была коронована мученическими венцами. Некоторые люди, в том числе священнослужители, не могут осознать величие подвига и христианского благородства души императора, принявшего с непоколебимым мужеством, кротостью и покорностью воле Божией, ту чашу страданий и унижений, о которой ему было давно предвозвещено. В сиянии его жертвы открылась черная бездна, в которую влекли цареубийцы несчастный и ослепленный народ.

Мученичество - это подражание и уподобление Христу. Мученик становится причастником страданий Спасителя и пьет огненное питье из Его таинственной чаши: «Чашу, которую Я пью, и вы будете пить»317. Подвиги мученичества разнообразны. Но в жизни императора Николая, уже ставшей житием, особенно явственно выступают силуэты Голгофы. Это вовсе не сравнение царя Николая с Господом. Даже величайший из святых Иоанн Креститель говорил, что он недостоин развязать ремня обуви Христа. Здесь другое, - промыслительное сходство, которое должно указать на сокровенную глубину мученического подвига царя. Когда Христос незадолго перед Своими страданиями смотрел с вершины горы на Иерусалим, - священный город, окруженный мощной крепостной стеной, с башнями, подобными утесам, - и храм, казавшимся паломникам золотым цветком, выросшем на уступе горы Мориа318, то Его глаза наполнились слезами. Он видел Своим божественным взором страшную участь Иерусалима: город, залитый кровью и лежащий в развалинах, как в каменной гробнице; груды мертвых тел на улицах и площадях, покрытых как черным саваном пеплом от пожарищ; одинокий остов сожженного храма и стаи ворон, клюющих трупы на месте Святая Святых. Он плакал о Иерусалиме, который отверг и предал на смерть своего Царя.

Последний император плакал о России, которая поверила врагам Христа, и приготовила себе страшную участь. В Гефсиманскую ночь Господь был оставлен учениками. В февральский день император был оставлен своим народом, и теми, кому доверял и считал друзьями. Толпа в претории Пилата кричала: «Не знаем другого царя, кроме кесаря» 319. Император Николай слышал те же крики: «Мы не знаем другого царя, кроме свободы». Народ избрал, как некогда разбойника Вараву, жестоких кесарей революции. Христос восходил на Голгофу, изнемогая под тяжестью креста. Император сходил по ступеням ипатьевского дома - к своей Голгофе - держа на руках больного сына320. Ступеней было столько - сколько лет его царствования, как бы знак того, что его Голгофа началась со дня коронования. Христос был осужден на смерть как царь Иудейский. Римские воины одели Его в багряную мантию, вложили в руку трость как скипетр, одели на главу венец, и издевались над Ним, как над пленным царем. Христос сказал на суде Пилату: «Царство Мое не от мира сего» 321. Царство, отрекшегося от престола императора, стало царством «не от мира сего». Но богоборцы хотели, чтобы память о нем не осталась в душе народа. Вина Христа была написана на кресте «Царь Иудейский». Вина императора написана на скрижалях истории «Царь Российский». Но истинная вина заключалась в том, что перед лицом смерти он оставался царем христианским.

Участь России была подобна участи Иерусалима. Потоки крови напаяли землю плененной России в течение многих десятилетий. Смерть царя и его семьи была ритуальной жертвой, но мы вовсе не хотим сказать искупительной жертвой, так как единственная Искупительная Жертва это Христос - другой Жертвы не было, нет, и не будет. Но смерть царя была тенью Голгофы. Христос на Кресте молился за своих врагов; император молился за народ, отвергнувший его, и завещал не мстить убийцам. Цикл истории российских царей начался с Иоанна Грозного и закончился Николаем II. Начался с того, кто убивал, и кончился тем, кого убили - начался с палача и кончился жертвой.

До сих пор для многих неясен и не разрешен вопрос: была ли казнь царя и его семьи ритуальным убийством, или же эксцессом революции и политической акцией? Этот вопрос имеет ключевое значение для понимания совершившихся событий. Какие силы устроили революцию? Имеет ли она мистическое основание? Вынашивались ли эти планы в оккультных союзах, имевших свой культ и обряды? Действовали ли здесь антихристианские, демонические силы? Или же революция это социальное явление, болезненный переход от одной политико-экономической структуры к другой, который не происходит без поломок и перегибов? Существует закон криминалистики: чтобы раскрыть преступление, надо определить, кому оно нужно. В советское время учили, что убийство царя носило политический характер и никакого отношения к религии не имело; царя казнили для того, чтобы монархия не была восстановлена, а так как на Екатеринбург наступал чехословацкий корпус, то эта угроза приобретала реальный характер. Поэтому, решение было продиктовано условиями сложившейся ситуации, так сказать, «необходимостью момента». Решение было принято местной властью и спешно приведено в исполнение, а центральное правительство о нем ничего не знало. Получается, что во всем виноват чехословацкий корпус; и если бы не он, то царская семья осталась бы живой и невредимой под заботливой опекой большевиков. Нас не удивляет заговор лжи, который начался при жизни царя и продолжается после его смерти. Революция, проходящая под лозунгами свободы, превращается в диктатуру власти и монополию лжи. Странно то, что в эту ложь продолжают верить не только современные безбожники и «попутчики» Церкви, но часть священнослужителей.

Первая ложь. Государь, с его семьей были осуждены на смерть вовсе не местной властью, как это было объявлено, а высшей элитой кремлевского правительства тогда, когда не только наступления на Екатеринбург чехословацкого корпуса, а самого корпуса еще не существовало. Кто были эти люди уже достаточно известно, и перечислять имена палачей России не стоит. Их главной задачей было разрушение христианства, и эту цель они осуществляли последовательно и твердо, с необычайной жестокостью. Теперь обнаружены и опубликованы засекреченные и зашифрованные документы о распоряжении убийства царя, посылаемые из Москвы в Екатеринбург.

Вторая ложь в том, что существовала угроза реставрации монархии. Царь был оставлен всеми. Войско изменило ему. Высшее военное командование, кроме нескольких генералов, потребовало отречение царя. Даже последнее обращение императора к армии было от нее скрыто. Значительная часть крестьянства видело в свержении царской власти возможность захватить помещичьи земли, что обещало им революционное правительство, впоследствии разорившее деревню, и превратившее крестьянство в крепостное сословие и безземельный пролетариат. Белое движение проходило под знаменем республики и демократии. Казачество также отступило от царя, желая самоуправления, наподобие запорожской сечи. Царь, добровольно отрекшись от престола, не мог быть опасным для каких либо политических сил. Надо помнить, что царь не упразднил монархию своим отречением, а передал власть своему брату Михаилу, но тот, оставленный без поддержки войска и народа, не принял короны. Кого могли бояться цареубийцы? Неужели царевича Алексея - ребенка, болевшего неизлечимой болезнью? Кто мог заступиться за царя и его семью, - Антанта322 или союзная с ней Америка? Но на политическом пульте этих стран уже лежала рука, которая разрушала Россию. Ни одна страна не предложила политического убежища императору и его семье. Даже английский король, двоюродный брат царя Николая323, поспешил заявить, что их приезд в Англию не желателен, хотя царь и не просил об этом. После революции в Германии император Вильгельм был выслан из страны, можно сказать, с почетом. Его никто не судил, хотя он был главным виновником войны, которая привела Германию к поражению. Российский царь, за которым не нашлось ни одного преступления, который добровольно отказался от власти, был подло казнен. Какую политическую опасность представляли царевны - юные девушки, младшая из которых была почти ребенком? Их смерть могла бы скорее показать демонический лик революции и вызвать негодование как внутри страны, так за ее пределами. С политической точки зрения это был проигрышный и ошибочный шаг. Но люди, убившие царя, вернее те, кто направляли их руку, преследовали свои демонические цели. Семья царя была расстреляна и заколота штыками, и была уничтожена вместе с теми, кто отказался покинуть пленников. Из ипатьевского подвала никто не ушел живым. Даже щенка, которого держала на руках Анастасия, расстреляли как преступника.

В сатанинских культах одним из главных ритуалом является человеческое жертвоприношение. По учению оккультистов, такие жертвы дают возможность привлечь к себе демонические силы, и создать поле для их разрушительных действий. Убийство царя и его семейства должно было дать возможность сатанинским силам действовать в пространстве страны, отдавшей в руки убийц помазанника Божия.

Царь, в мистическом плане, является представителем своего народа. Убийство царя должно было стать убийством народа. Тела царя и его семьи были тайно сожжены и уничтожены с такой тщательностью, словно от этого зависела судьба революции. Жертва должна была стать «жертвой всесожжения», но принесенной не Богу, а демонам. Царь должен был остаться не погребенным: поэтому, что не смог сжечь огонь, - уничтожила известь. Подробностей Екатеринбургской фантасмагории вряд ли узнает история, она откроется в вечности. Но побоище, унесшее миллионы жертв, свидетельствует о том, какая сила убила царя, какие «невидимки» стояли за спиной его палачей. Неужели кровавые оргии, заставившие страну биться в судорогах боли в течение десятилетий, - только перегибы в работе ЧК и других карательных организаций, больше похожих на тайные ордена «ночных кинжальников», чем на органы государственной безопасности? Надругательство над святынями также составляет ритуал черной магии и приобщения к сатане. И здесь мы видим совершенно бессмысленное, с политической точки зрения, гонение на Церковь: разрушение храмов, разорение монастырей, убийства священников и монахов, самые изощренные кощунства, как будто ад выплеснул свои черные волны на землю. Людей не просто убивали, их пытали самим жутким образом, загоняли в лагеря смерти, где сама жизнь была страшнее расстрелов. Какой политической «пользой» можно объяснить превращение монастырей в тюрьмы, а монашеских келий - в застенки. Там, где славилось имя Бога, должен сатана править свой кровавый бал; звуки молитв в келиях - смениться воплями и криками пытаемых жертв.

Чем объяснить садизм, как массовую одержимость, который проявился не только во время революции, но продолжался десятки лет после нее? Какую цель ставили перед собой те, кто упражнялись в самых гнусных кощунствах - превращая храмы в театры и общественные туалеты так, чтобы осквернить то место, где стоял престол и совершалась евхаристия? Такие действия относятся уже не к философии марксизма, а к самым настоящим ритуалам черной магии, где осквернение святынь, особенно евхаристических тайн, считалось средством вызова сатаны и получения его помощи.

Нам говорят о том, что в подвале ипатьевского дома не был совершен ритуал, следовательно, нельзя говорить в прямом смысле о ритуальной жертве. Однако ритуальное жертвоприношение совершается строго конспиративно, в присутствии только членов сатанинского союза или секты - посторонним вход не доступен.

В подвале ипатьевского дома был совершен заключительный акт ритуала, где пьяные красногвардейцы являлись только исполнителями казни, как некогда римские воины - на Голгофе. Тела мучеников были уничтожены с тщательностью, предписываемой черной магией. На стене подвала, залитого кровью, появилась надпись, возвещающая падение Вавилона и убийство рабами своего царя324.

Теперь находятся люди, которые хотят доказать, что смерть царя это не деяние сатанинских сил, а эксцесс революции. Эти люди, внешне примирившиеся с канонизацией царской семьи, хотят ее лишить в глазах народа славы мучеников, и заставить современников забыть о тех демонических силах, или, если угодно, существах, которые вовсе не убраны с дороги истории, а только затаились и дожидаются своего часа.


1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   22

  • Синдром экзаменатора
  • Об апокалиптическом времени и "апокалиптиках"
  • Причины потери духовности
  • Печать Каина и Авеля
  • Мировозрение и нравственность
  • Цареубийство - эксцесс революции