Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Александр Игнашов «За что я всё помню?» Драма в двух частях




страница3/4
Дата19.01.2017
Размер0.7 Mb.
1   2   3   4

РУТ. Марлен не звонит?

ЭРИХ. Когда они с Жаном разбежались, – один-девять-четыре-шесть! – приехала: «Давай начнем сначала!», – я сглупил, не захотел. У нас тогда все только начиналось с Натали. Я даже соврал ей, что провел ночь с Марлен, не знаю, поверила ли она. Это – болезнь Меньера: головокружения, боли, временами глухота. И это навсегда. Не мальчик, а все высматриваю по ночам, горит ли в доме любимой свет!

РУТ. Скажи еще, что до сих пор ищешь большую и светлую любовь!

ЭРИХ. Поздравь меня, я нашел спутницу жизни! Полетт и болезни утихомирят меня. Как ты, как успехи?

РУТ. Все хуже. Издательства не покупают мой роман. Заставляю себя работать. Еле держусь на ногах. Была на грани нервного срыва. Христос через три дня после смерти восстал из гроба! Он умер, но смог встать и пойти! И я смогу!

ЭРИХ. Сначала реши для себя: ты хочешь жить, или погубить себя писательством? Дай мне слово: если выкарабкаешься, то не напишешь больше ни строч­ки, пока не станешь финансово независимой. Я не шучу! Что с руками, суставы? Много печатаешь на машинке. Мы оба не бережем себя. (Пауза). Я только что узнал об одном неприятном со­бытии... Словом, даже не знаю…

РУТ. Уолтер умер?

ЭРИХ. Ты знала?

РУТ. Все-таки, я любила его. Я все поняла, как только ты вошел, я поняла по твоим глазам. Кому мы нужны в этой жизни? Кто нас полюбит?..


Лунный свет. И лицо Эриха.
ЭРИХ. Марлен – это мой приговор! Все мы грешим и каемся, а она не грешит. Она просто живет! Я знаю, я все знаю. Ее очередной любит поговорить тебе о тумане, об искусстве, о том, как он много думает, размышляет. Потом они спят. В одной постели! В полдень он просыпается и уходит. Позвонит ли, зайдет ли? Этот метод срабатывает. Ты сама пришла к нему, Марлен. Ты ведь пришла? «Когда мы увидимся?» – «У меня нет времени». – «Но я хотела. Может, ты позвонишь мне?» – «Зачем?» – «Что-то случилось? Что? Ты меня не любишь?»... Банально, не так ли? Где он стал лапать тебя: в машине, в лифте, в самолете? Ты ведь любишь, когда тебе говорят: «Иди сюда!» и наваливаются, и задирают юбку?..
Марлен проигрывает на музыкальной шкатулке мелодию «Лили Марлен».
МАРИЯ. Помнишь, мама, мне было десять лет, я принимала ванну и вдруг вижу, как из меня течет кровь. Что-то лопнуло во мне, разорвалось! Ты примчалась на мой крик бледная, с трясущимися губами. Достала меня из ванной, вытерла, положила мне между ног салфетку и сказала, что это – природа, что теперь это будет со мной всегда, каждый месяц, и что я никогда и ни под каким видом не должна подпускать к себе мужчину. Мужчину, какого мужчину? Ты ушла. Я доковыляла до постели и легла. Лежала и думала об этой природе. И не ты, мама, а Тами научила меня пользоваться гигиеническим поясом, объяснив, что внутри меня Бог соорудил маленькую комнатку, в которой в один прекрасный день будет спать в ожидании своего рождения ребеночек. Я поверила, я слушала, затаив дыхание! Тами обняла меня, заплакала: «Гордись, что ты – женщина!» Я женщина, женщина с комнаткой внутри! Спускаясь к завтраку, я несла себя, как хрустальную вазу. Ты была вся в черном. Я подумала, не умер ли кто? Чай пили молча. Днем на студии все от парикмахерши до уборщицы интересовались, как я, в порядке ли. За дверью гримерной я услышала: «С девочкой так трудно! Месячные в девять лет! Наверное, климат, жара...» Мне было не девять, а десять, мама! Ты собиралась на концерт и обсуждала со всеми интервью фон Штернберга в утренних газетах: «Мы с мисс Дитрих дошли до конца своего совместного пути. Все, что мне было дано сказать о мисс Дитрих, сказала моя камера!» Штернберг уехал. Уехали папи и Тами. Ты забыла о них так же, как и обо мне. Цветы, приемы, приглашения волной накатили на наш дом. Ты наслаждалась жизнью! Не приходила ночевать, звонила и говорила, что любишь меня. Ты ведь любишь меня, мама?
Марлен спит в своей постели. Ее комната все больше походит на склеп.
МАРЛЕН. Тридцать шестой год, Англия похоронила старого короля...

МАРИЯ. Ты любишь меня, мама?

МАРЛЕН. Я за год снялась в трех фильмах. Что еще? У тебя был грипп под Новый год. Изданы «Унесенные ветром», изобрели игру «Монополия». Я все помню! Что они сделали с тобой?

МАРИЯ. Кто – они?

МАРЛЕН. Доктор и этот, который был с ним...

МАРИЯ. Их нет, их давно уже нет, я давно выздоровела. Мои нервы в полном порядке!

МАРЛЕН. Да? Покажи ноги. У тебя такие же ноги, как и у меня, нет? Нет! А помнишь, я и мой новый любовник жили в Париже: белая сирень, поэзия!.. (Забывается). Иди сюда, сядь. Познакомься с самым талантливым писателем нашего времени. Я зову ее Кот, а вас мы будем звать Бони. Нет, не так, ребенок будет звать вас господин Ремарк. Вы – Эрих Мария, она у меня – Мария... Да, девочка моя, немцы иногда дают мальчикам твое имя... Твое... (Засыпает).
Годы уходят вспять. Марлен и Эрих, в руках у него зубная щетка.
ЭРИХ. Ну и где, позвольте узнать, моя зубная паста? Я из числа ранимых и тонких авторов и не могу валяться в собственной блевотине! (Откидывается в кресле, закуривает). Моя прекрасная Пума, большинство ролей неверных женщин ты сыграла блестяще! Кот еще здесь?

МАРЛЕН. Она спит. (Обнимает его).

ЭРИХ. Не знаешь, кто пустил слух, что Земля столкнется с Марсом?

МАРЛЕН. (Целует его). Мы обречены!

ЭРИХ. Думаешь? Почему бы тебе не отправить Кота в школу?

МАРЛЕН. (Ускользает от него). У нее прекрасная новая гувернантка.

ЭРИХ. Серая, пропахшая целомудрием? Сам удивляюсь, откуда во мне берется этот тон, когда я начинаю: «Кот, сядь прямо! Доедай яйцо! Не ерзай на стуле!..»

МАРЛЕН. Говорят, Гитлер, когда сжигали фильмы, сохранил копию «Голубого ангела». Когда-нибудь я вернусь в Германию, вернусь на родину. У Кота появился ухажер, он пригласил ребенка в кафе. Свидание через три дня.

ЭРИХ. Купи ей новое платье. Три дня на похудание и избавление от прыщей.

МАРЛЕН. Циник! (Целует его). Ты заказал новые рамы для своих картин?

ЭРИХ. Пока краснодеревщики работали, нашел старые рассказы, незрелые, но легкие.

МАРЛЕН. Как смешно: ты – великий писатель!

ЭРИХ. Рядом с великой актрисой. Двадцать лет назад я мечтал об одном.

МАРЛЕН. О чем?

ЭРИХ. Спасти мир. А сейчас?..

МАРЛЕН. Я не спала с Хемингуэем. Не веришь? Хочешь кофе?

ЭРИХ. Видел твою новую подружку: плоскогрудый носорог. Как она в постели?

МАРЛЕН. Как носорог. Незаменима, как гувернантка.


Солнце заходит за горизонт. Темная комната Марлен, и в ней – Мария.
МАРИЯ. Я не подслушивала, нет, я была с ними рядом. Я не была для них ребенком. Временами они вообще забывали обо мне. Мать решила сыграть роль шлюхи в каком-то вестерне, носорожиха была в восторге. Эрих пил до бесчувствия. Гитлер напал на Францию. Мать в Америке, мы в Антибе. Теплоход отплывал из Шербура. Как успеть, как не попасть к фашистам? Едем на двух машинах: я и Эрих – в одной, папи, Тами, Тедди и наш багаж – в другой. Немцы в часе езды, остановки только для заправки. «Запомни все, что увидишь», – говорил мне Эрих. – «Эти люди уже знают, что обречены?» – «Знают. Война – не гимн и не слава, война – это плач матерей». Мотор перегревался, он поднимал капот и, высунувшись из машины, как-то все-таки вел ее. Гитлер бомбил Варшаву, а мы уплывали из Франции на «Куин Мэри» в Америку. Радио молчало. (Подходит к спящей на постели матери). Я не могла не написать обо всем: о тебе, о твоих мужчинах и женщинах, о твоей славе и о нашем позоре. Ты по-прежнему снималась, развлекалась, возвращаясь домой под утро. Эрих ждал тебя, бросался к окну, к телефону, рвал написанное и снова писал. Он хотел быть с тобой, хотел видеть тебя, слушать твой голос, а ты, смеясь, рассказывала ему о своих любовниках, просила у него совета, как быть с тем, с другим. Он писал для тебя любовные сцены, фразы. Ты, не читая, улыбалась ему. За что? За что ты такая, мама?..
Пройдя сквозь годы, в комнате видением возникает Эрих.
ЭРИХ. Спит? Я не разбужу ее, я не могу разбудить. Не бойся, дай руку. Холодно? Я тут захожу к вам иногда, к ней, когда она спит. Сколько ей сейчас? Впрочем, я могу сосчитать и сам. Она постарела? Я вижу ее все такой же, как раньше. (К Марлен): Спи, моя Пума, спи! Мы увидимся скоро.

МАРИЯ. Когда?


Видение Эриха исчезает. Марлен просыпается.
МАРЛЕН. Который час? Мне снова снился он, он приходил.

МАРИЯ. Кто – он?

МАРЛЕН. Я медленно схожу с ума. А ты?..
Память вновь возвращает Марлен к нему. Та же комната много лет назад. Эрих вскрывает конверт, достает письмо.
ЭРИХ. (Читает): «Один-девять-четыре-пять. Не знаю, как к тебе обращаться, у меня приступ тоски…» Может, тебе не хватает бутербродов с ливерной колбасой? Или утешения обиженных? (Откладывает письмо).

МАРЛЕН. И бутербродов с ливерной! Я в растерянности, впереди ничего нет. Вечером нашла за портретом дочки три письма от тебя. У меня никого нет! Дралась с одними, с другими, выбила для себя свободу и теперь сижу с этой свободой одна, брошенная всеми. И тут я нахожу твои письма: «Любовь – это чудо: двоим вместе легче, чем одному, как аэроплану». Я вернулась, вернулась! Так хочется поговорить с тобой! Где ты? Сообщи мне хоть название отеля. Я приеду.

ЭРИХ. (Пишет и читает): «Они сидели за каменными столами, и гроздья сирени свисали над их бокалами с вином. «Это – настоящее счастье?» – спросил старик. – «Нет, – ответил Равик, – это счастье утомительное...»

МАРЛЕН. Кем бы я была без тебя!

ЭРИХ. Кем? Живи, не дай обрезать себе крылья! Домохозяек и без тебя миллионы.

МАРЛЕН. Ты послал мне статью из журнала обо мне и о Жане. Я прочла. Кусок ливерной колбасы в конверте кому: мне или ему? Я съела и жива.

ЭРИХ. Верни мне все письма.

МАРЛЕН. Я вернула.

ЭРИХ. Не все!

МАРЛЕН. Разумеется. Я возвращаю письма тебе, ты посылаешь их мне, я – тебе, ты – мне. Мы будем друзьями в буржуазном смысле?

ЭРИХ. Ни в буржуазном, ни в сентиментальном.

МАРЛЕН. Жизнь прошла...

ЭРИХ. Жизнь?.. Есть притча о том, как один бедняк пришел к Ротшильду рассказать тому о своей жизни. Ротшильд не выдержал и закричал: «Вышвырните его вон, он сокрушает мое сердце!» Привет твоему велосипедисту Жану!

МАРЛЕН. Почему – велосипедисту?

ЭРИХ. Потому что привет!

МАРЛЕН. Ты не любишь меня!

ЭРИХ. А ты? Слетелись, как голуби, письма и фотографии.

МАРЛЕН. Где ты, с кем?

ЭРИХ. Спроси у Марии.

МАРЛЕН. Раньше ты называл ее – Кот.

ЭРИХ. А тебя – Пума, а сам был Равиком. В прошлой жизни! Как все цвело тогда, как расцветало! Надо дать Марии, или Коту телеграмму, она уже не ребенок, забыл ее нынешнюю фамилию, а называть, как помню, тем более, если она в разводе, не хочу.

МАРЛЕН. Я много думаю о тебе. Мария уехала в Канаду, у меня здесь никакой работы.

ЭРИХ. Зато я всегда в компании. С букетом моих болезней полгода под наблюдением врачей мне обеспечено!

МАРЛЕН. Я знаю тебя, симулянта! Сколько у тебя девушек?

ЭРИХ. Все повторяется. Все, как тогда. Я пишу тебе из Нью-Йорка в Нью-Йорк, ты варишь мне мясо, говядину в собственном соку, и отправляешь из «Плазы» в «Амбассадор». Говядина с рисом, – так я наберу вес! Готовишь в скороварке?

МАРЛЕН. Кстати, я уезжаю.

ЭРИХ. Кстати! Когда?

МАРЛЕН. Сейчас.

ЭРИХ. Куда?

МАРЛЕН. Я любила только тебя!

ЭРИХ. Любила?..
В комнате Марлен полумрак, в нем – Мария.
МАРИЯ. Зачем? Зачем я стараюсь забыть об этом?.. Я придавлена всей тяжестью ее тела. Я не понимаю, что со мной, я дрожу от холода, я хочу, но не могу кричать. Я не знала тогда, что меня насилуют. Женщина, похожая на носорога, оставила меня в покое, я одернула ночную рубашку, подтянула коленки к груди и провалилась в сон. Неужели меня заранее подготовили к изнасилованию? Всегда послушная, домашняя, я была для всех предметом, готовым к употреблению. Вот она меня и употребила. Почему моя мать выбрала эту женщину из всех и поселила ее со мной наедине? Неужели она хотела этого, неужели чувствовала? Чем я заслужила такое? Матери любят своих детей, я была хорошей, послушной. Почему такое со мной, зачем, за что? Наверное, я все еще верила в чудеса, если попросила о встрече с матерью. Не знаю, почему. Мать больна, сказали мне, ее нельзя беспокоить. Я ненадолго! Вошла. Шторы опущены. Полумрак, мать лежит на софе в шерстяной шали. Мне показалось, она умирает. Я опустилась на колени, ее рука легла мне на голову. – «Мамочке надо отдохнуть. Приходи завтра». Может, она знает? Может, не хочет меня видеть? Никогда не приходи за помощью к матери, только что сделавшей аборт! Господь, к кому ты милостив?..
Марлен просыпается и садится в постели, оглядывается.
МАРЛЕН. Ребенок! Ребенок!.. Знаешь, чтобы ты была счастлива, я отдам тебя в Академию Драмы. Учись. Ты ведь любишь театр? Ребенок, не прячься, я знаю, ты здесь!

МАРИЯ. Я не прячусь.

МАРЛЕН. Я сама училась у него в молодости.

МАРИЯ. У кого?

МАРЛЕН. А где Жан? Где Жан? Он ушел? Как я люблю его бедра!

МАРИЯ. Я давно закончила с учебой, я давно играю на сцене. Я давно уже не ребенок!

МАРЛЕН. Я помню твой псевдоним – Мария Мэнтон!.. (Забывается). Жан, дорогой мой! Все, что я хочу дать тебе, – любовь! Где ты, Жан? Если я больше не нужна тебе, я умру. Тело холодное, смотрю на себя и не нахожу, что я красива, привлекательна. Для тебя я хотела бы стать самой лучшей на свете, Жан. Мне плохо, Жан, у меня жар. Я больна. Я не могу родить тебе ребенка. Ты женишься на мне, когда разведешься? Когда? Если ты хочешь, я рожу, мне плевать, что скажут люди. Ты слышишь меня, Жан, ты слышишь?..
В истерике Марлен падает лицом в подушку и затихает.
МАРИЯ. На странной вечеринке среди множества неприятных людей ко мне подошел человек, взял меня за руку, повел к машине и увез на берег моря. Свежий морской бриз выветрил у меня из головы все. Он влюбился в меня, этот человек, он воскресил меня, и я поверила: жить на свете можно! Мы обручились. Я была на седьмом небе от счастья!

МАРЛЕН. (Приподнимается на постели). Папи и я, мы не в восторге...

МАРИЯ. А мне плевать! Мы помолвлены! Что скажешь?

МАРЛЕН. (Усаживается поудобнее). Твоя носорогообразная гувернантка сбежала. Папи считает, у нее были поддельные чеки.

МАРИЯ. Даже очень наивная мать не поселила бы свою дочь с лесбиянкой!

МАРЛЕН. Что? Что ты сказала?

МАРИЯ. Господи, как мне снилось подвенечное платье! Фата, подружки, медовый месяц, счастье без границ! Я снова была непорочной, я была для него девственницей, я смеялась и плакала от любви! А он, бедный милый человек, он действительно любил меня и понимал, что скоро все это кончится. Утром мы шли по песчаному берегу, и он сказал мне, что уезжает, что свадьбу придется отложить. Он сказал мне, что любит меня, обещал вернуться, просил ждать. Кажется, я просила его о чем-то. Я проводила его, поцеловала на прощание.

МАРЛЕН. Он был старше тебя.

МАРИЯ. Как ты была довольна!

МАРЛЕН. Замолчи! Он знал, что делает! И ты радуйся, что выпуталась из этой истории!

МАРИЯ. Из какой истории? Из любви? Знаешь, почему я вышла замуж? Я мечтала сбежать от тебя, забыть о тебе! А ты демонстративно подарила мне резиновую спринцовку, чтобы я не забеременела.

МАРЛЕН. Твое так называемое замужество...

МАРИЯ. Кончилось, не начавшись, хочешь сказать? Я могла бы пойти на панель. Могла вернуться к своей Носорожихе, или автостопом через всю страну к отцу. Но вернулась к тебе! Я никогда не отличалась особой сообразительностью. Но я не думала, что все эти годы ты будешь напоминать всем и каждому, кто ты и кто я: великая мать и блудная дочь!

МАРЛЕН. Можно, я посплю?

МАРИЯ. А когда я спрашивала у тебя: «Можно я посплю?», – ты помнишь?

МАРЛЕН. Я часто думала о самоубийстве.

МАРИЯ. Я даже начала увеличивать дозу снотворного для себя, по чуть-чуть, незаметно. Мне было двадцать, всего лишь двадцать лет, а я жила с ненормальным, с психом, который знал наизусть Фрейда и Юнга, был опасен, но почему-то легко и просто проходил любые экспертизы. Это он дал мне книгу о невротических типах нашего времени, книгу обо мне! Я поняла, я не одна такая! Я жила этой книгой, я спала с ней. Я еще не нашла свой путь, но...

МАРЛЕН. Всё?

МАРИЯ. Всё.

МАРЛЕН. Спокойной ночи!


Марлен отворачивается и лежит неподвижно. В комнате вновь появляется Эрих.
ЭРИХ. Посмотри на меня, на Равика, зацелованного и оплеванного! Я видел много волков, знающих, как изменить свое обличье, и лишь одну Пуму сродни им. Я видел Пуму, обратившуюся в ребенка. Я видел ее дома, в белом передничке она делала яичницу. Я видел тигрицу, мегеру, чьи ногти приближались к моему лицу. Скажешь, я нездоров? А как иначе, если живешь с Пумой? Каждый раз, когда я посылал тебе письмо, ты звала меня к себе, клялась, что любишь меня, иногда позволяла и мне любить тебя. И всегда ты выпроваживала меня. Мои желтые листы в блокноте не исписаны, а заточенные карандаши не использованы!..
Марлен садится на постели, осматривается: никого. Мария дремлет в кресле.
МАРЛЕН. За что я все помню? Разве я не любила его, разве я не любила тебя? Кто из вас любил меня? Девочка моя, как мне тяжело жить! Я всегда и во всем ищу прекрасное, это и мешает мне жить. Во время войны в людях была красота, теперь она исчезла. Каждый думает лишь о том, как бы превзойти другого, как обойти закон. Все это мерзко! В людях нет ни радости, ни сострадания. Все заняты, все зарабатывают деньги, все только и думают, что о деньгах. А я люблю, я люблю тебя, люблю твои волосы, твои руки, глаза!.. Сегодня мне снилась Тами, ее аборты, чистота нашего с папи брака. Как она носилась по городу от одной аптеки к другой, скупая лекарства и не замечая на своем пути ничего! Она была безумна! Папи не случайно не разрешал ей выходить из дома одной. Она думала, что беременна в очередной раз, и била себя кулаками в живот, убивая ребенка. Но ребенка не было, не было! А сколько пустых чеков я ей подписала, сколько раз отправляла ее на лечение! Сколько лет я думала о разводе, оплачивала судебные издержки, но репутация, карьера, – нет, только не развод!.. Помнишь, ты приехала ко мне, и я просила тебя, умоляла спать не в гостиной, а со мной, в спальне, помнишь?.. За что я все помню? Разве я не любила тебя? Ты даже не пригласила меня на свадьбу, на свою свадьбу! Ни прессы, ни родной матери! За что?.. (Пауза). Это – что, освещение для первого акта? Не слишком ли ярко? Вы слышите? Кто-нибудь!..
Телефонный звонок. Где-то там, в другом мире – Эрих.
ЭРИХ. У каждого порядочно­го человека в новогоднюю ночь бывает плохое на­строение. Прощай, старый год, еще один год! У меня была масса свободного времени, и я был в двух шагах от тебя! Не гони меня и не спрашивай ни о чем. Хотя, нет, спроси! Спроси, что нового в наших отношениях?

РУТ. Ну, и что нового?

ЭРИХ. Мы стали соседями! Ангел мой, ты любишь редиску? Мы будем вместе ходить по магазинам. Я изумительно готовлю! Полетт не знала, как вскипятить чайник.

РУТ. Что с тобой?

ЭРИХ. Я свободен, одинок и очень этим доволен! А ты, я смотрю, не в духе. В чем дело?

РУТ. Он протестант. И он женат. И жену он не бросит.

ЭРИХ. Я его знаю? В принципе, в отношениях между женатым мужчиной и незамужней женщиной нет ничего нового. Ты что, всерьез задумалась о свадьбе? Я его знаю? Итак, я знаю его и знаю тебя. У него – дом, жена, сын. Он будет колебаться, как маятник, прежде чем решится. Почему ты такая дура?

РУТ. А ты не погуливал с Полетт, хотя и был женат на Жанне? Не говоря уже о Марлен…

ЭРИХ. Любая хорист­ка лучше знает, как обращаться с мужчиной, чем ты!

РУТ. Меня не интересует любовная жизнь хористок!

ЭРИХ. Только без слез! Мы что-нибудь придумаем. Если он тебя любит, почему ведет себя не так, как принято?

РУТ. А как принято?

ЭРИХ. Не знаю. То, что у психиатров – теория, у меня – сама жизнь. А твой приятель – такой же, как и я, сумасшед­ший. И скажу тебе... (Неожиданно падает).

РУТ. Эрих! Что с тобой?..


Комната Марлен в привычном сумраке.
МАРЛЕН. Один мой поклонник прислал мне фото: ты – в свадебном платье.

МАРИЯ. Я, выросшая среди актеров, привыкшая к разговорам о любви...

МАРЛЕН. Я нашла одного типа, и он забросал твою постель лепестками роз.

МАРИЯ. Я, которую тошнило при одном взгляде на тебя...

МАРЛЕН. Я хотела, чтобы ты знала, я люблю тебя!..

МАРИЯ. Я, которую тошнило от твоих разговоров о мужчинах, - я влюбилась!

МАРЛЕН. Я хотела...

МАРИЯ. Чего ты хотела?..

МАРЛЕН. (Напевает):

Есть ли что банальней смерти на войне

И сентиментальней встречи при луне…

МАРИЯ. Я влюбилась, я безумно влюбилась: ему сорок шесть, он талантлив, он художник! Как он ставил свет, как оформлял пространство! Перед премьерой он не спал, наверное, трое суток, еле стоял на ногах. И я поняла: это мой шанс – самой просить его жениться на мне. И знаешь, что он мне ответил? Знаешь, как он ответил? Он кивнул, у него не было сил говорить, и он кивнул: да! Скрыть от тебя эту историю было нелегко. Всерьез ты мной не интересовалась. Ты и сейчас не в восторге...

МАРЛЕН. Я в восторге, я рада! Итало-американец!..

МАРИЯ. У моих мальчиков такие же глаза и волосы, как у него.

МАРЛЕН. Я люблю своих внуков!

МАРИЯ. А меня, меня ты любишь? Тами была для меня всем: и подружкой, и матерью. Тами, но не ты! Ты сделала из нее неврастеника, инвалида. Каждое утро я сажала ее в кресло, в ее любимое кресло, давала в руки моток веревки и оставляла у окна до вечера дергать за нить, развязывая и завязывая узелки. И так она проводила дни, неделю за неделей. А ты, как ты ждала, когда, наконец, мой второй брак рухнет вслед за первым!

МАРЛЕН. Я и не думала...

МАРИЯ. Помнишь нашу с Биллом квартирку на третьем этаже без лифта? А линолеум, который достоин прислуги? А твой лимузин, коробки с икрой, сыром и фруктами? Мы не могли позволить себе купить и десятой доли... Нет, ты не хотела нас унизить!

МАРЛЕН. Я нуждалась в деньгах не меньше, чем вы! И роли в бездарных фильмах мне были омерзительны! Кто из вас думал обо мне?

МАРИЯ. Я думала! Я была беременна, а ты, перед тем как приехать ко мне для поддержки, для помощи, ты как-то невзначай пробросила: «Так ты оставишь ребенка?»

МАРЛЕН. У вас даже не было места для кроватки малыша, и я хотела...

МАРИЯ. Билл переделал кладовку в детскую комнату. Мы отказывали себе во всем, а ты носила русские соболя и платья от Валентино!

МАРЛЕН. Я не спала ночами, я прислушивалась, дышит ли наш малыш. Я кипятила ему молочную смесь, я все отмыла и простерилизовала. А ты со своим Биллом резвилась в это время, крутила любовь!

МАРИЯ. В каждом интервью ты говорила о том, как я украла у тебя малыша, как ты целый год нянчилась с ним!

МАРЛЕН. Я не помню такого.

МАРИЯ. А я помню!


Окно в комнате распахивается, ветер взбивает штору. Марлен взмывает над постелью.
МАРЛЕН. Ангел мой, это – ты, ты?.. Я знала, ты придешь! Нет, я помню: мы обедали в ресторане, звучала музыка. Ты спросил, когда у Жана ожидается прибавление, я ответила, что, наверное, в октябре. Французы делают детей быстрее, чем мы. Как ты был жесток со мной! Ты знал, Жан не вернется ко мне, и намеренно язвил по этому поводу. Я заболела, да, заболела от твоих намеков и слегла... (Мария закрывает окно). Я медленно схожу с ума! За что я все помню?.. Я снималась в Голливуде, а твой отец болел, ему сделали операцию. Я звонила, спрашивала, как он. Твой папи лишился трех четвертей желудка. А этот домик в Калифорнии, клетки, цыплята, яичный бизнес! Он жил там с Тами, с этой шлюхой! Она расцвела! Он жил в долг, а она ликовала, она была счастлива! Как ты думаешь, кто выкупил долги нашего папи? Я! Он лечил свое сердце и даже не вспоминал обо мне. (Пауза). Ты видела Юла, то фото, где он в инвалидной коляске? Четыре года мы были любовниками! Вид у него, надо сказать, жалкий. У него рак. Лицемер! У него рак, и поделом!.. (Забывается) Знаешь, кто мне только что звонил? Мне звонили все: президенты, актеры, банкиры, секретные физики. Ты бы видела эти цветы! Шагу сделать нельзя, столько цветов! А почему? У меня день рождения! Я все помню! В этот день я принадлежу человечеству. Сколько мне сейчас? Когда мне стукнуло пятьдесят, я всем говорила, что сорок. Они думают, я беременна, а у меня просто задержка. Не люблю гинекологов, страхи о климаксе. Ты, кстати, не нуждаешься в гормонах? А Элизабет Тейлор – проститутка, уж я-то знаю!..

Каталог: files
files -> Урок литературы в 7 классе «Калейдоскоп произведений А. С. Пушкина»
files -> Краткая биография Пушкина
files -> Рабочая программа педагога куликовой Ларисы Анатольевны, учитель по литературе в 7 классе Рассмотрено на заседании
files -> Планы семинарских занятий для студентов исторических специальностей Челябинск 2015 ббк т3(2)41. я7 В676
files -> Коровина В. Я., Збарский И. С., Коровин В. И.: Литература: 9кл. Метод советы
files -> Обзор электронных образовательных ресурсов
files -> Внеклассное мероприятие Иван Константинович Айвазовский – выдающийся художник – маринист Цель
1   2   3   4