Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Александр Игнашов «За что я всё помню?» Драма в двух частях




страница2/4
Дата19.01.2017
Размер0.7 Mb.
1   2   3   4
Часть вторая
МАРЛЕН

МАРИЯ. Полумрак морга, холод. Дикий холод! Я стою у открытого гроба и смотрю вниз. Мама, ты слышишь меня, мама? Возьми свою сумочку, маленькую замшевую сумочку с дорожной мелочью. Впереди у тебя долгий путь, пригодится. Какая ты маленькая! Паталогоанатом сделал из тебя красотку, и никто не увидит твоих зубов и левого глаза, мутного от катаракты. Вчера ты сидела дома на грязной постели, охала, ахала, корчилась, поджав ноги к груди, а я стояла рядом и думала: «Сколько еще так: день, два, целую вечность?»… Дома все в порядке. Плитку я выключила, в термосе кипяток, как ты любишь. Коробки, ящики, папки, коробки, какие-то грамоты, благодарности, приказы о награждениях на стенах. И грязь, кругом одна грязь! Как ты мечтала об этом: ты умрешь, и тебя найдут в образе идеальной жены и матери! Рядом будет лежать дневник, где написано: «От Марии ни слуху ни духу!», или «Нечего есть», или «Я осталась одна-одинешенька!» Ты все спланировала, все до мельчайших подробностей, – профессионал! И никто никогда не назовет тебя шлюхой, у тебя же на пальце обручальное кольцо, и вся ты такая блистательная! Твои ноги высохли, кожа стала как пергамент. Смерть сидела с тобой на постели, и вы пили с ней на брудершафт. Вот и все. Вот и все, мама. Мне так много нужно сказать тебе, а я не успела!..


Старческий кашель Марлен отрезвляет Марию: жизнь продолжается!
МАРЛЕН. (Ворочается на постели). Выпьем по одной?

МАРИЯ. За что?

МАРЛЕН. За меня, за тебя, – какая разница! Открой окно. Слышишь, открой окно!

МАРИЯ. Дождь.

МАРЛЕН. Я хочу дождь! Я люблю дождь, его запах. Где тебя носило?

МАРИЯ. Поезд опоздал.

МАРЛЕН. Помоги мне, подсунь подушку. Поболтаем? Кто у нас сейчас – гордость нации? Я завела папку для редких фотографий, у меня еще есть поклонники.

МАРИЯ. Ты говорила.

МАРЛЕН. О поклонниках, или о фотографиях?

МАРИЯ. Обо всем.

МАРЛЕН. Я стала толстая, не похожа на саму себя. Так кем мы сейчас гордимся? А я выпью! Принеси мне чай. (Берет чашку). Горячий? Еще один зуб потеряла. Думаешь, надо ставить коронку? Ты видела фотографию Греты Гарбо в газете? Старуха! Видела ее ноги, а волосы? Вонючая моча, больные почки. Вонючая моча в ее характере. У меня еще бывают просветления, я все помню. Где моя лупа? Приятно почитать в газетах гадости о других. Большинство моих поклонников – гомосексуалисты, а гомики болеют СПИДом. Если я сама вскрываю их письма, то могу заразиться СПИДом?

МАРИЯ. Я прочла.

МАРЛЕН. Прочла мое стихотворение? Ну и как? Где оно? Не потеряй. Умру, заработаешь на нем кучу денег. Я люблю писать. Где тут мое произведение? (Читает, сгорбившись над лупой): «Моя мать умерла от СПИДа! Она заразилась по почте! Вот это новость! Была в отличной форме, но СПИД ее одолел, хотя и по почте!.. »

МАРИЯ. (Перебирает бумаги). Что это?

МАРЛЕН. Где? Анкета. Дай сюда. Слушай: «С кем из актеров вам сложнее работать?» Что мне ответить? Я со всеми управлялась.

МАРИЯ. Рей Милланд.

МАРЛЕН. Не знаю. Рей, кстати, умер? Умер? Значит, скажем о нем. А еще они хотят...

МАРИЯ. Тебе не надоело?

МАРЛЕН. Они же платят деньги!

МАРИЯ. И за это ты готова сочинять все, что угодно?

МАРЛЕН. Как мы удивляемся! Между прочим, ты у нас тратишь деньги направо и налево! Кто сегодня выльет мою мочу? Неужели так трудно нанять кого-нибудь на два часа! Да все они должны быть счастливы, что я мочусь им в ведро!

МАРИЯ. Ты сама вчера заявила мне...

МАРЛЕН. Я помню, я все помню! Я никому не дам ключей от моей квартиры! К тому же, я ненавижу женщин. У меня идея! Помнишь старика, который по ночам сторожит гараж? Он мне нравится. Просто приходил бы и выливал мою мочу. Я бы поболтала с ним. Который час?

МАРИЯ. Без четверти восемь.

МАРЛЕН. В восемь будет звонить доктор.

МАРИЯ. Ты хотя бы поинтересовалась, как его зовут!

МАРЛЕН. Зачем? Он же доктор!

МАРИЯ. И что ты ему расскажешь на этот раз?

МАРЛЕН. Что-нибудь. Он записывает наши разговоры на магнитофон. Он щедро мне платит, я храню все его чеки.

МАРИЯ. А если он опубликует твои откровения?

МАРЛЕН. Ты уже опубликовала! Он присылает мне лекарства, которых нет в продаже.

МАРИЯ. И поэтому от твоего имени он…

МАРЛЕН. Скоро я доверю ему свои банковские счета.

МАРИЯ. Делай, что хочешь! Моему мужу удалили опухоль мозга, он перенес инсульт. У моего младшего сына рак, у свекрови старческий маразм. И о чем меня спрашивают в эти дни? «Как поживает твоя мать, твоя потрясающая мать?» Твою мать!..

МАРЛЕН. Сыграно безобразно! Ты никогда не умела биться в истерике.

МАРИЯ. Моя мать здорова, как лошадь!

МАРЛЕН. Она умирает.

МАРИЯ. Она здорова, как лошадь!

МАРЛЕН. Лошади тоже умирают.

МАРИЯ. Я сижу здесь каждый вечер, и мне запрещено даже присесть на эту чертову постель!

МАРЛЕН. Садись. Не сюда! Твое место на стуле.

МАРИЯ. Где мое место?

МАРЛЕН. На стуле.

МАРИЯ. На стуле! Шляпа фасона Марлен, костюм от Дитрих, туфли от Дитрих!..

МАРЛЕН. (Изучает собственный рот). Еще один зуб. Думаешь, надо ставить коронку?

МАРИЯ. Ты уже спрашивала!

МАРЛЕН. И что ты ответила?

МАРИЯ. Одиннадцать лет ты лежишь в постели...

МАРЛЕН. У меня трещина в тазобедренном суставе!

МАРИЯ. Которая заживает за месяц!

МАРЛЕН. Истеричка! Заткнись, я не желаю тебя слушать!..

МАРИЯ. Сколько раз ты переписывала монолог для своих похорон: «Как прочтут, ты думаешь, удачно?» Скоро его прочтут, твой монолог. С каждым годом он все короче, а маршрут прощальной церемонии ты рисуешь все запутаннее. Парижские дома мод закроются, со всего мира съедутся гомосексуалисты, дамы оденут боа, как в твоих фильмах, и каждый входящий в церковь получит по гвоздике...


Вновь все тем же кашлем Марлен напоминает дочери о себе.
МАРЛЕН. Знаешь, я придумала!

МАРИЯ. Придумала – что?

МАРЛЕН. Как ты заберешь мой труп. Надо же как-то вывезти его из квартиры, чтобы не вонял, и репортеры ничего не пронюхали! Ты возьмешь один из черных пластиковых мешков для мусора и засунешь в него меня. Если я не влезу, можешь сломать мне руки или ноги. Я в своем уме, не беспокойся! Мешок спустишь вниз на лифте. Твой сын поможет тебе. В машине вы отвезете мой труп, куда захотите, хоть за границу.

МАРИЯ. А на таможне?

МАРЛЕН. Таможенникам на все плевать, они никогда не интересуются багажом.

МАРИЯ. Твоим – да, но не моим.

МАРЛЕН. Чем это ты так отличаешься от меня?

МАРИЯ. Я – не Марлен Дитрих.

МАРЛЕН. Повтори, повтори еще раз.

МАРИЯ. Я – не Марлен, я – не ты.

МАРЛЕН. Когда я умру, представляешь, что начнется! Сенсация! Репортеры, фотографы! В стране национальный траур! Гроб на орудийном лафете, вроде того, на котором везли труп Кеннеди, шесть вороных лошадей! И каждому, входящему в церковь, по гвоздике! И не забудь: красные – тем, кто спал со мной, белые – тем, кто говорил, будто спал! Над всей Европой – колокольный звон!.. Где мой примус? Ах, да, он сдох! Где плитка? Ты готовишь, черт знает как! Помоги мне отсюда выбраться!

МАРИЯ. Пожалуйста, вставай!

МАРЛЕН. Не сейчас. Электроплитка. Пожара не будет? Не люблю электричества. Отстань от меня, я парализована!

МАРИЯ. Ты не парализована!

МАРЛЕН. Я больна, я не могу встать!

МАРИЯ. Кто? Ты?

МАРЛЕН. Не будь тебя, кто мне поможет выбраться отсюда?

МАРИЯ. Вставай, я помогу.

МАРЛЕН. Я не хочу сгореть, и чтоб меня хоронили в цинковом гробу! Выброси электроплитку! Что я ем: одна капуста, кислятина! Никто обо мне не заботится, все сама! Где спиртовка? Я сама себе буду готовить!

МАРИЯ. Не вставая с постели?

МАРЛЕН. Когда твой папи сделал мне предложение, я не думала. Я нашла того, с кем можно было выйти рука об руку под листопад в разгар осени! В кого я такая романтичная! И в кого ты такая? Только проститутки стильно носят пояс с подвязками. Сейчас мало кто возбуждает публику. Что ты вообще понимаешь в искусстве! До меня никто из актрис не носил фрак, белый галстук и цилиндр, – никто! Идиотки!.. Как ты думаешь, это можно есть? (Пробует странное варево). Очень даже ничего! Как я страдала, рожая тебя! Прости, но если я изменила свой год рождения, то мне пришлось изменить в метрике и твой. (Передразнивает дочь). «А кто мой настоящий папа?» Кем бы он ни был, в твоей жизни ему не хватило места. И знаешь, почему? Ты есть не хочешь? Я с твоим папой не спала с тех пор, как забеременела тобой. Он, кстати сказать, не слишком и возмущался по этому поводу. Грудь у меня уже не та, нет упругости! Ты что там, уснула, что ли?..
Мария, устало присев за столик, что-то пишет в своем дневнике.
МАРИЯ. Я всегда знала, что моя мать особенная.

МАРЛЕН. Возомнила себя писательницей! Твоя мать – Марлен! С ней такие номера не проходят. (Заговаривается). Сегодня я ему сказала: «Почему бы не использовать стул?»

МАРИЯ. Какой стул?

МАРЛЕН. Для эротики.

МАРИЯ. Кому ты сказала?

МАРЛЕН. Ему.

МАРИЯ. Господи!

МАРЛЕН. Или бочонок. Я бы могла одну ногу вытянуть, а другую прижать к груди. Фокус камеры у меня между ног, и он просит приклеить поверх панталончиков маленькие перышки.

МАРИЯ. «Голубой ангел»!

МАРЛЕН. Ты что, видела этот фильм? Мы только начали снимать, а ты уже видела?

МАРИЯ. (Обнимает ее). Ничего я не видела!

МАРЛЕН. Врешь! Я знаю, когда ты врешь, а когда нет.

МАРИЯ. (Подыгрывает матери). Мисс Дитрих, что я велел вам сделать?

МАРЛЕН. Что велел? Кто вы?

МАРИЯ. Что я велел вам сделать?

МАРЛЕН. Кто вы? Вы режиссер, да?

МАРИЯ. Да, режиссер! Немедленно повторите реплику!

МАРЛЕН. Реплику? Какую? Господи, я же все помню! Я ничего не помню, ничего!..

МАРИЯ. Все, все успокойся, все уже позади, он ушел, все они ушли. Ты поела? Съешь еще ложечку. Не хочешь? Руки дрожат? Это ничего, посмотри, и у меня дрожат руки.

МАРЛЕН. А у меня?

МАРИЯ. И у тебя тоже.

МАРЛЕН. Я же актриса, мне нельзя выдавать свои чувства. Ты не актриса, тебе можно. А у меня всегда были проблемы с темпераментом. Мы будем репетировать или нет?

МАРИЯ. (Входит в образ режиссера). Мисс Дитрих, сколько можно, сделайте, наконец, все так, как я вас прошу! Итак, на счет «раз» вы скажете: «Тебе лучше уйти», затем – пауза, затем вы идете к двери, останавливаетесь...

МАРЛЕН. Как я пойду, когда я не могу встать!

МАРИЯ. (После паузы). У меня тоже есть нервы, в конце концов, ты сама просила!..

МАРЛЕН. Я помню. Я помню, он снял эту сцену одним планом, крупным планом. Все в восторге: такого призыва во взгляде, такой страсти и так крупно тогда не снимал никто. Я знала, это – предел сексуальности! (К Марии): Что дальше, господин режиссер?

МАРИЯ. Опять?

МАРЛЕН. Я прошу тебя!

МАРИЯ. Может, поешь? Ну, хорошо. (Изображает режиссера). Что я просил вас сделать в этой сцене? Вы меня слышите? Я просил...

МАРЛЕН. Вы просили... Вы просили, чтобы я закурила?..

МАРИЯ. Вынуть сигарету из пачки!

МАРЛЕН. И не курить?

МАРИЯ. И при этом я должен понять, что вам страшно! Вам страшно!..

МАРЛЕН. Мне? Кто-нибудь вообще знает, что я делаю в этом фильме? Почему я здесь, почему в главной роли? И на что я здесь имею право? Сколько у меня костюмов?

МАРИЯ. Помнишь, ты была на премьере, а у меня умер щенок? Отец возил его к доктору, а вернулся один. Он сказал мне: «Это даже к лучшему, пес родился с опухолью в кишечнике и умер бы рано или поздно». Отец был точен, как в бухгалтерском отчете.

МАРЛЕН. У тебя всегда были кривые ноги.

МАРИЯ. Ноги?

МАРЛЕН. Когда доктор разрешил мне снять с тебя колодки, я плакала, я целовала эти деревяшки, я целовала доктора, тебя!..

МАРИЯ. А моя белая кроличья шуба!

МАРЛЕН. И такая же шапка!

МАРИЯ. А муфта!

МАРЛЕН. Снаряжение для Северного полюса!

МАРИЯ. (Обнимает ее). Да, я помню!

МАРЛЕН. А на Рождество у нас была самая большая елка на свете! Мне казалось, ее свечи греют всю комнату. А помнишь, я подарила тебе игрушечный магазинчик и весы?

МАРИЯ. И колбасу! Лоточек с игрушечной колбасой, он даже пахнул, как настоящий!

МАРЛЕН. Тебе было...

МАРИЯ. Шесть лет.

МАРЛЕН. Шесть лет!

МАРИЯ. А почему ты называла меня Котом?

МАРЛЕН. Потому что ты – Кот!..

МАРИЯ. А помнишь, ты растолстела? Ты решила, что растолстела, и перестала есть, не помнишь? Ты пила чай, кофе, курила, но не ела, а пощипывала.

МАРЛЕН. Я раздражала тебя этим? Знаю, раздражала. Я никогда не сидела на диете. Я ела все: сосиски, селедку, салями, капусту. А твой попугай засрал все ковры своим пометом.

МАРИЯ. Он любил семечки, а я боялась попросить тебя снова завести щенка.

МАРЛЕН. Почему?

МАРЛЕН И МАРИЯ. (Напевают):

Возле казармы, в свете фонаря

Кружатся попарно листья сентября.

Ах, как давно у этих стен

Я сам стоял, стоял и ждал

Тебя, Лили Марлен,

Тебя, Лили Марлен!..

МАРИЯ. А почему ты запрещала мне есть семгу и салями?

МАРЛЕН. Когда?

МАРИЯ. Когда мне было шесть лет.

МАРЛЕН. Тебе было шесть лет. Семга, салями!.. Я знаю, я сама во всем виновата!..

МАРИЯ. В семнадцать лет у него была гонорея, и теперь он импотент.

МАРЛЕН. Кто?

МАРИЯ. Он.

МАРЛЕН. (Не замечает перемены в настроении Марии). Очередной Он?

МАРИЯ. А ты не помнишь? Я снова кого-то хоронила у клумбы, я все время устраивала похороны то ящерицы, то червяка. Вы говорили во внутреннем дворике. Ты рассказывала папе о своем очередном кавалере, что тот – импотент. И еще что-то об актрисах, что все они глупые и страшные. «Ты счастлива?» – вдруг спросил тебя папа. – «Что значит, счастлива?» – переспросила ты. А я-то думала, ты счастлива!

МАРЛЕН. Твой милый папа чуть не утопил тебя, когда бросил в воду.

МАРИЯ. Я выплыла! Он смеялся и кричал: «Греби, плыви!..» Он научил меня плавать.

МАРЛЕН. Но воды ты боишься!

МАРИЯ. Боюсь, но когда я впервые увидела тебя в гриме на съемках, я тоже испугалась. Я помню тот запах кофе, и как я раздувала твои перья для платья.

МАРЛЕН. В шесть лет?

МАРИЯ. И всех твоих любовников. Что такое, по-твоему, нормальная семья?

МАРЛЕН. Твой отец – католик.

МАРИЯ. Но я не вхожа в религию! Ты вечно влюблялась, вечно страдала, кидаясь в очередные объятья. Когда я, наконец, встретила первую настоящую семью, мужа, жену и дочь, то муж, как выяснилось, спал с тобой, и его жена мечтала спать с тобой.

МАРЛЕН. Была бы их дочь повзрослее, и она бы мечтала!

МАРИЯ. Какие у меня могут быть представления о нормальной семейной жизни? Я знаю, как ты обходилась с теми, кто любил тебя. Я привыкла к этому. Меня не удивляли женщины в твоей постели. Я сама была женщиной, у меня была семья, были дети, но от тебя я ждала не сексуального образования, а любви, простой человеческой любви!

МАРЛЕН. Я насмотрелась этой романтики!

МАРИЯ. А я насмотрелась твоей романтики! Господи, все вокруг только и думают, как бы им тебя отыметь! Тебе было уютно с импотентами, в оральном сексе ты была превосходна!

МАРЛЕН. Все на этом? Ты кончила?

МАРИЯ. Я всегда знала о том, что происходит в спальне отца. Тами, милая, добрая Тами, стыдясь, перебегала коридор, чтобы быть в его объятиях. Стоило тебе уехать, как она переезжала в его спальню. А в отелях не ты ли всегда выбирала для нее комнату поближе к его комнате? Я ничего не знала о сексе, но я видела, я чувствовала ее одержимость в любви, и я видела тебя в упоении от того, что любовница твоего мужа живет по твоим законам и в твоих владениях! Отцу было сорок семь, тебе – сорок два, мне – двадцать. И эта игра в спальни по соседству каждый раз возобновлялась между вами как по нотам! Тами убирала, готовила, возилась со мной. Когда ты возвращалась, стол был накрыт, обед готов, дом вычищен до блеска. Ребенок доволен? Ребенок доволен! Ты ни разу и ни за что не поблагодарила ее. Она многому научила меня. Отец корпел над своими чертежами, счетами, спасая нас от разорения. И пока ты отдыхала с очередным любовником, мы с Тами бродили, где хотели, ели мороженое!..

МАРЛЕН. Я все это читала в твоей книге, я помню.

МАРИЯ. Ты помнишь! А помнишь, как однажды, когда мы завтракали, Тами не успела вовремя достать масло из холодильника, и оно не намазывалось, помнишь? Она сидела, опустив голову, и слушала, слушала, все, что вы ей тогда высказали, а потом не выдержала и сбежала из комнаты. Я догнала ее в коридоре, как могла успокоила. Не помнишь? Вы с папи громко, очень громко обсуждали ее состояние. Напомнить тебе? «И таблетки не помогают?» – удивлялась ты. – «Нельзя же беременеть постоянно! Заставь ее, наконец, вставать и идти в ванную после этого!» При мне вы перешли на французский. Я не все понимала, но слово «аборт» поняла. Ты и папи щебетали, как птицы! Не помнишь? А я читала в туалете медицинский словарь, пытаясь понять, за что убивают не родившегося ребенка!

МАРЛЕН. Чего ты добиваешься от меня?

МАРИЯ. Ничего! Уже тогда я была уверена: мои родители, ты и отец, вы способны на многое, вы способны на все, и даже на убийство!

МАРЛЕН. Чего ты хочешь?

МАРИЯ. Ничего, слишком поздно!..

МАРЛЕН. Твой папи…

МАРИЯ. Отец! Терпеть не могу этого скользкого слова – «папи»!

МАРЛЕН. Где моя ночная рубашка?

МАРИЯ. На тебе.

МАРЛЕН. Другая!

МАРИЯ. Там же, где все.

МАРЛЕН. Ты завидуешь мне. У меня обвислая грудь, но знаменитая грудь!

МАРИЯ. Стоп! Попробуем еще раз? Если я режиссер, а ты – актриса, будь любезна делай, что я скажу! Мне надоело подыгрывать тебе, я так больше не могу, понимаешь? Мне надоело!..


Марлен теряет сознание и трупом падает на кровать. Кажется, так проходит вечность.

Дверь в квартиру Рут распахивается и на пороге возникает Эрих.


ЭРИХ. Могу я видеть Рут Мартон? Рут, где ты? Я открыл своим ключом! И у меня имбирная водка! Я там, кажется, сломал тебе дверь, потому что у меня нет ключа от твоей двери. Я прилягу у тебя? Который час?

РУТ. Шесть сорок.

ЭРИХ. Утра или вечера? Я знаю, это верх неприличия, но мне не к кому завалиться вот так запросто. Ты не одна? Неужели одна? Второй кровати, конечно же, нет? Кто так встречает гостей!.. (Звук печатающей машинки). Ты работаешь, что пишешь? Мужского халата в доме нет? Кстати, через неделю у меня день рождения. Подари мне свое внимание, хотя бы ты подари. Она обязательно унизит меня своим подарком, а я не настолько пьян.

РУТ. Да пошла она!

ЭРИХ. Не скажи! Все пишешь роман?

РУТ. Джон считает, я должна писать.

РУТ. Какой Джон?

РУТ. Мой Джон.

ЭРИХ. Джон! А мне говорили...

РУТ. Тебе говорили правду, он бросил меня.

ЭРИХ. (После паузы). Один-девять-четыре-один. Правительство США предписывает всем герман­ским подданным, живущим на побережье, не покидать свои дома после вось­ми часов вечера. Я не могу даже выйти из дома! Легче жить в отеле. Любовь зла, мир тесен. Я слышал, ты встретила мужчину своей мечты, и он – отец твоего бывшего? И как на это смотрит Джон? Твою новую любовь я буду называть шотландцем, если ты не против. Я бы тоже пошел в Красный Крест, если бы умел, как ты, перевязывать раненых. В юности хотел стать хирургом. Представь себе, юная шалава взяла псевдоним и играет в театре! Рыжие волосы, семнадцать лет! На премьеру я послал ей ящик шампанского. Девочка должна за­помнить дебют. Жан, которого обхаживает Марлен, говорят, не слишком щедр на подарки. В газетах пишут, меня тянет к брюнеткам, особенно к актрисам. Одна из них на днях покончила с собой из-за беременности. А мне говорила, не может иметь детей. И все же писа­тельство на девя­носто процентов – полная задница! Никогда никому не показывай не­законченных вещей. Я прочел первую часть твоего романа. Пиши, продолжай и никого не слушай. И Марлен, и Натали, обе клянутся мне в любви, но как доходит до постели, начинается: «Не сего­дня, в другой раз!» Так говорят, когда не любят. Я – мазохист и неврастеник. Все мы неврастеники. Мой психоаналитик знает о любви больше, чем я.

РУТ. Спустись на землю!

ЭРИХ. Если не считать юношеской привязанности к Софи, – или как там ее? – моя первая и настоящая любовь! Она была красива, необычайно красива! Оставила все ради меня, ради юнца, корпевшего над романом о войне. Романтика? Если бы! Рекламные тексты, жалкие статьи в жалких газетах. Мои первые романы, напечатанные в журналах, не заметил никто! «На Западном фронте без перемен» я писал лет де­сять. Писал, когда жил с Лени. Писал, когда жил с Жанной. С Жанной мы прожили семь лет. Она предпочла мне другого. Даже туберкулез не обезобразил ее. Она, конечно, пыталась обобрать меня, любила деньги, но кто не без греха! Я по-своему любил ее, и наш брак не был браком по расчету. Она поменяла паспорт и хоть как-то смогла выжить...

РУТ. В лучших гостиницах мира?

ЭРИХ. Быть человеком без родины и гражданства не сладко, даже если у тебя есть деньги. В тоске по Жанне меня утешила Рут Альбу, ты знаешь, самая красивая среди актрис. Она объяснила мне, что простыни и скатерти должны быть вытканы на ручном станке, что восточные ковры набиваются вручную и имеют рисунок. И я начал коллекционировать восточные ковры, работы импрессиони­стов. Полетт – это история особая. И больше никаких уз! Полная свобода: не принимать ничего близко к сердцу и плыть по те­чению! Скучно и необременительно.

РУТ. А как же Наташа?

ЭРИХ. Русская княгиня? С ней покончено, как и с Марлен. Только Полетт никогда и ничего от меня не ждала! Я писал, она читала. Один раз за полгода я вывел ее в свет продемонстрировать наряды. Что это было для нее – вечерами сидеть дома, в то время как я пишу! С Марлен покончено! Я бы на твоем месте не радовался. Центр тяжести наших отноше­ний грозит переместиться в твою сторону.

РУТ. Думаешь, я всегда тебя ждала? Времена изменились, и мы.

ЭРИХ. Цирроз печени и лицевая невралгия лишили меня рассудка. Мать умерла от рака, а отец жив. У Жанны туберкулез. О чем бы я ни писал, всплывают мать и Жанна, рак и туберкулез. Свой лучший роман я не опубликую никогда, и не сожгу. Любовь! И Патриция, и Жоан, и Лилиан, Элен, – все мои девочки на бумаге – лишь эхо мужской страсти!

РУТ. А Бригитта?

ЭРИХ. Вот с кем никаких мучений! Вокруг меня одни мифы: якобы, я – Крамер, и умышленно пишу фамилию наоборот. И это в энциклопедиях! И что писал я не роман, а дневник! Издательству выгодны слухи. Тираж перевалил за пятнадцать миллионов. Да, я не образцовый супруг! Мне тут звонила Бригитта, жаждет скрасить мое одиночество. Есть и еще одна, ей девятнадцать, эффектная.

РУТ. Я знаю.

ЭРИХ. Ты все знаешь! Я и сам себе не нравлюсь, когда пью. Инфляция! У меня в Швейцарии валюта, я вложил ее в то, что не обесценится: Ван Гог, Дега, восточные ковры.

РУТ. Ты никогда не был циником.

ЭРИХ. А так, знаешь, хочется! Я закутываюсь в одиночество, как в кашемир. За окном горит рейхстаг, а я в изгнании! Жить в Швейцарии без проблем можно только с деньгами. Я дал приют многим в своем доме. Возле моей виллы как-то нашли труп журналиста, пошел слух, что это головорезы приняли несчастного за меня. Устал. Сам не знаю, чего хочу. Играет котенок, чешутся собаки, а я постарел за год на десять лет. И тут я встретил Марлен!

РУТ. Господи, Марлен!..

ЭРИХ. Женщин у нее, пожалуй, не меньше, чем у меня! Эксцентричная, необузданная!

РУТ. Не самая умная.

ЭРИХ. Однажды мы гуляли, я купил ей розы. О чем это я? Смотрел на девушек, и казалось, не будет ничего, даже если она уйдет. Сказал, иду на встречу с другой, – и ничего, ни слова! Я в спальню, она – за дверь. Спрятала мои туфли, чтобы я не вышел из дома. Такое можно без репетиций играть на сцене. Говоришь, русская княгиня? Натали! Я встретил ее под Новый год. В лице что-то мальчишеское...

РУТ. Говорят, она из дома Романовых?

ЭРИХ. Плавное начало, какие-то слова, легкий флирт, нежное лицо, губы. Голос Натали я слышу так ясно, будто она со мной! Подхожу к окну, и думаю о том, как это чудесно – жить в ее мыслях, в ее сердце! Мы часто ссорились, я пил, утешаясь с очередной красоткой. По утрам уже не помню, что говорил, что делал во хмелю. Как тебе это выражение – «во хмелю»!..


Каталог: files
files -> Урок литературы в 7 классе «Калейдоскоп произведений А. С. Пушкина»
files -> Краткая биография Пушкина
files -> Рабочая программа педагога куликовой Ларисы Анатольевны, учитель по литературе в 7 классе Рассмотрено на заседании
files -> Планы семинарских занятий для студентов исторических специальностей Челябинск 2015 ббк т3(2)41. я7 В676
files -> Коровина В. Я., Збарский И. С., Коровин В. И.: Литература: 9кл. Метод советы
files -> Обзор электронных образовательных ресурсов
files -> Внеклассное мероприятие Иван Константинович Айвазовский – выдающийся художник – маринист Цель
1   2   3   4