Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Значение Козельской Введенской Оптиной пустыни в XIX столетии Оптинское старчество и его влияние на монашествующих и мирян




Скачать 383.88 Kb.
страница1/3
Дата30.06.2017
Размер383.88 Kb.
  1   2   3
Значение Козельской Введенской Оптиной пустыни в XIX столетии Оптинское старчество и его влияние на монашествующих и мирян Составил преимущественно по письмам православных иерархов и отзывам других лиц Д. Д. Соколов, 1898 г. Красива, величественна, многолюдна и знаменита в настоящее время Козельская Введенская Оптина пустынь. Не такова она была всего сто лет тому назад. Основанная в XV или XVI веке, разграбленная до основания во время смутного времени и вскоре после того восстановленная из развалин (XVII ст.), закрытая в 1724 году в силу петровского распоряжения о малочисленных монастырях и чрез два года снова восстановленная (XVIII в.), она до самого конца прошлого столетия стояла как бы в тени, была малоизвестным, бедным, незначительным монастырьком и вообще в течение всего этого долгого времени не играла никакой более или менее выдающейся и видной роли в истории русской церкви и русского народа. Мало того. К концу XVIII века древняя обитель, казалось, приближалась к совершенному упадку. Число братии в ней по штату не должно было превышать семи человек, а в действительности нередко не достигало и этой более чем скромной цифры; строения ее, за исключением соборного храма, были деревянные и крайне ветхие; средства содержания незначительны, да и те постоянно урезались недобрыми соседями — козельскими инвалидами и казаками... Казалось, что это были последние дни обители... И действительно, это были последние для нее скорбные дни, за которыми настала лучшая пора ее существования, наступили никогда дотоле невиданные ею тихие, ясные дни, которые если и омрачались иногда, то не надолго, настало время ее высшего развития, внутреннего и внешнего благоустройства и процветания. Из древней обители ярко блеснул свет старчества и озарил собою далеко, далеко окрестную Русь. В уединенных кельях ключом закипела просветительная (переводческая и издательская) деятельность скромных иноков-тружеников и вскоре объяла едва ли не всю, по крайней мере — монашествующую Русь... Оптина пустынь в короткое время сделалась всем известным и знаменитым монастырем. Так как, таким образом, главное значение Оптиной пустыни проявилось в развитии в ней старчества и издательской деятельности ее насельников, то мы и скажем по порядку о том и другом. Слово «старчество» происходит от слов «старость», «старец», понимаемых не в смысле физической старости, а в смысле духовно-нравственного, совершенного (Еф 4, 13) возраста, согласно и разъяснению премудрого: «Старость бо честна не многолетна, ниже в числе лет изчитается, седина же есть мудрость человеком, и возраст старости житие нескверно (Прем. 4, 8—9); венец хвалы старость, на путех же правды обретается (Притч. 16, 31). Следовательно, «старец» — это человек, разумеется, и по возрасту не молодой, но главное — человек высокой духовной жизни, человек, много и долго, под руководством другого старца, поработавший над собою, над развитием и укреплением своего разума в познании евангельской истины, своего сердца — в любви христианской, своей воли — в смирении и послушании, и через то приобретший духовную опытность и благодатную способность руководить других на трудном и тернистом пути к духовному совершенству. А под именем старчества разумеется особый образ или путь иноческой жизни, называемый также «старческим окормлением» и состоящий в постоянном духовном руководстве старцем своих духовных детей, от которых, как необходимое условие, требуется искреннее и доверчивое отношение к своему руководителю, частое (по возможности — ежедневное) исповедание пред ним не только всех дел и поступков, но и всех, даже самых сокровенных мыслей, чувств и желаний и, наконец, совершенное послушание его советам и наставлениям. Такое понятие о старчестве можно почерпнуть из многих аскетических писаний святых отцов церкви 1. Руководствуясь этими писаниями, преосвященный Ювеналий, архиеп. Виленский 2, дает такое определение старчества: «Под словом «старчество», —говорит он, — разумеется искреннее отношение духовных детей к своему духовному отцу или старцу. Отношение, которое выражается со стороны учеников совершенным послушанием, т. е. отсечением пред старцем не только своей воли во всем, но и своего образа мыслей, своих разумений и откровенным, полным исповеданием тайн сердечных, а со стороны старца, не старика только летами, а мужа духовно-разумеющего и обогащенного долгою опытностью, трудами и успехами на поле добродетелей, со стороны такого старца, говорим, — духовное назидание учеников с любовью и разумным снисхождением к их немощам, долготерпение, соединенное с постоянною молитвою о преуспевании и спасении учеников, и образ действий, согласный со словами Св. Писания: «…начат Иисус творити же и учити» (Деян. 1, 1). Такой путь послушания старцу, в смысле духовного общения и руководства, есть без сомнения самый безопасный для инока, самый надежный и скорее других приводящий искреннего послушника к его цели, т. е. духовному совершенству». Так же, в сущности, понимал старчество и знаменитый писатель Ф. М. Достоевский (тоже лично знакомый с Оптиной пустынью). В своем известном романе «Братья Карамазовы», в главе «Старцы», описывая монастырь, прославившийся на всю Россию единственно из-за старцев, Достоевский задает вопрос: «Итак, что же такое старец» И отвечает несколько образно: «Старец — это берущий вашу душу, вашу волю в свою душу и свою волю. Избрав старца, вы от своей воли отрешаетесь и отдаете ее ему в полное послушание, с полным самоотрешением. Этот искус, эту страшную школу жизни обрекающий себя принимает добровольно в надежде после долгого искуса победить себя, овладеть собою до того, чтобы мог, наконец, достичь, чрез послушание всей жизни, уже совершенной свободы, то есть свободы от самого себя, избегнуть участи тех, которые всю жизнь прожили, а себя в себе не нашли. Изобретение это, то есть старчество, — не теоретическое, а выведено на Востоке из практики, в наше время уже тысячелетней. Обязанности к старцу не то что обыкновенное «послушание», всегда бывшее и в наших русских монастырях. Тут признается вечная исповедь всех подвизающихся старцу и неразрушимая связь между связавшим и связанным». Своеобразнее смотрит на старчество другой известный писатель К. Леонтьев, не раз посещавший Оптину и подолгу в ней живший. В талантливо написанной биографии о. Климента Зедергольма (бывшего профессора Московского университета, а потом скромного оптинского иеромонаха) Леонтьев пытается выяснить психологические основания старчества. «Определяя точнее смысл старчества, — пишет он, — надо сказать так: разум наш недостаточен; есть минуты в жизни, когда он нам неотступно твердит: «Я знаю только то, что ничего не знаю!» Нужна положительная вера: у меня эта вера есть. Я знаю, положим, в общих чертах учения Церкви. Читал «Жития». Там я беспрестанно вижу примеры, как цари, полководцы, ученые и вообще миряне прибегали за советами к людям высокой духовной жизни, к людям, освободившимся, по возможности, по мере сил человеческих, от страстей и пристрастий. Отпущения грехов на исповеди мне не достаточно, меня это не успокаивает; я не доверяю вполне и постоянно по долгу христианского смирения свидетельству одной моей совести, ибо это свидетельство прежде всего основано на гордости личного разума; поэтому в трудных случаях моей жизни, где я беспрестанно поставлен между грехом и скорбью, я хочу обращаться с верой к человеку беспристрастному и по возможности удаленному от наших мирских волнений, хотя и понимающему их прекрасно. Я верю не в то, чтобы духовник или старец этот был безгрешен (безгрешен только Бог, и святые падали). Нет! Я с теплою верой в Бога и в Церковь, и, конечно, с личным доверием к этому человеку за его хорошую жизнь, прихожу к нему, и чтобы он мне ни ответил на откровение моих таин, даже помыслов, я приму покорно и постараюсь исполнить. А при этом я, верующий мирянин, могу быть лично и очень умен, и чрезвычайно развит, и в житейских делах даже опытнее этого старца. Но стоит мне только вспомнить историю человечества или взглянуть беспристрастно на окружающую жизнь, чтобы понять, до чего даже гений бывает иногда неразумен и до чего самый хороший человек иногда скрывается, в отдельных случаях поступает хуже худшего. И Св. Писание, и история Церкви к тому же совпадает вполне в этом отношении с практическою жизнью. Иуда был апостол; а разбойник разбойником. И как различно они кончили свою жизнь! Арий был человек лично прекрасной жизни, но он сделал Церкви и человечеству более вреда своею умственною гордостью, чем многие убийцы и развратные люди. Вот смысл отношений ученика и духовного сына к старцу». Кроме психологической обрисовки старчества, приведенное высказывание важно еще и тем, что указывает и определяет громадное педагогическое и нравственное значение старчества и для мирян, и таким образом служит естественным дополнением и разъяснением к словам преосвященного Ювеналия и Ф. М. Достоевского. Начало старчества восходит ко временам глубокой христианской древности. Точная дата появления старчества в Церкви, правда, не известна, но несомненно, что оно процветало в древних египетских и палестинских киновиях, впоследствии насаждено было на Афоне, а оттуда перенесено и к нам, в Россию. С течением времени, в силу разных исторических обстоятельств (татарщины, смут, перерыва сношений с Востоком и пр.), а также вследствие упадка веры и подвижничества вообще, оно понемногу стало приходить в забвение, так что многие даже начали отвергать его. Уже во времена Нила Сорского старческий путь многим был ненавистен, а к концу прошлого столетия и почти совсем стал неизвестен. Восстановителем старчества в России считается великий подвижник Паисий Величковский, старец и архимандрит молдавских монастырей. С великим трудом собрал он на Афоне и перевел с греческого на русский язык творения аскетических писателей, в которых содержится учение о монашеском житии вообще и о духовном отношении к старцам — в особенности; вместе с тем в подчиненных ему монастырях он показал и применение этого учения к делу. Одним из учеников старца-архимандрита Паисия, схимонахом Феодором, жившим в Молдавии около двадцати лет, этот порядок иноческой жизни передан был иеросхимонаху Леониду (в схиме Льву), а им насажден в Оптиной пустыни в течение двенадцатилетнего (1829—1841 гг.) пребывания в ней. Старцу Леониду преемствовал его ближайший ученик, друг и соратник иеросхимонах Макарий (1841—1860 гг.), о котором без преувеличения можно сказать, что ему Оптина пустынь обязана укреплением и особенным процветанием в ней старческого подвига. Достойным продолжателем старца Макария был приснопамятный всем нам ученик его и любимейший сын по духу, иеромонах Амвросий (1860—1891 гг.). После него старчествует келейник и ученик старца Амвросия, иеромонах Иосиф, вместе с тем состоящий и начальником скита 3. Таким образом старчество, преемственно переходя от одного лица к другому, от учителя к ученику, в конце XIX века существует в Оптиной пустыни почти семьдесят лет, причем это уже четвертое преемничество старцев. Прямым последствием введения в Оптиной старчества было возвышение в ней духа монашеской жизни и усиление строгости подвижничества, вообще же водворение в обители внутреннего благоустройства и порядка. Оно и понятно. Ежедневное откровение иноками своих помыслов старцу и постоянная поверка всех своих действий его советами и наставлениями не могли не быть лучшим для того средством. На это великое значение старчества указывал еще преп. Кассиан Римлянин, когда говорил: «Невозможно впасть в бесовскую прелесть тому, кто живет не по своему хотению и разумению, а по наставлению старцев; не может лукавый враг посмеяться над неопытностью того, кто не привык по причине ложного стыда скрывать все, возникающие в сердце его, помышления» 4. Ежедневно, особенно в вечернее время, к келье старца стекалась братия. Каждый спешил к нему со своею душевною нуждою, каждый спешил покаяться пред старцем, в чем согрешил в продолжение дня, и просить его совета и разрешения в встретившихся недоумениях, утешения в постигшей скорби, помощи и подкрепления во внутренней борьбе со страстями и с невидимыми врагами человеческого спасения. И старец всех принимал с отеческою любовью, и всем преподавал слово опытного назидания и утешения. «Келья старца, от раннего утра до поздней ночи наполненная приходившими к нему за духовною помощию, — пишет один очевидец (ученик старца Леонида, иеромонах Антоний), — представляла картину, достойную кисти художника. Старец в белой одежде, в короткой мантии, был виден из-за круга учеников своих, которые стояли пред ним на коленях 5, и лица их были одушевлены разными выражениями чувств. Иной приносил покаяние в таком грехе, о котором и не помыслил бы не проходивший послушания; другой со слезами и страхом признавался в неумышленном оскорблении брата. На одном лице горел стыд, что не может одолеть помыслов, от которых желал бы идти на конец света; на другом выражалась хладнокровная улыбка неверия ко всему видимому: он пришел наряду с другими явиться только к старцу и уйти неисцеленным; но и он, страшась проницательного его взгляда и обличительного слова, потуплял очи и смягчал голос, как бы желая смягчить своего судию ложным смирением. Здесь видно было истинное послушание, готовое лобызать ноги старца; там немощный, отринутый всем миром, болезненный юноша не отходил от колен о. Леонида, как от доилицы ее питомец. Между прочими видна была седая голова воина, служившего некогда в отечественной брани, и теперь ополчившегося, под начальством такого искусного вождя, против врагов невидимых. Здесь белились и власы старца 6, который, признавая свое неискусство в монашестве, начинал азбуку духовную, когда мир признавал его наставником. Таким-то разнообразным обществом был окружен великий старец и вождь духовный. В этой чудной келье можно было видеть зрелища, столь же поучительные, как и все события, напоминавшие лучшее время христианства». Так было при первом оптинском старце, так же продолжалось и при последующих старцах. Глубокий знаток иноческой жизни и автор многих аскетических творений, преосвященный Игнатий (Брянчанинов) так объясняет силу влияния советов и наставлений старцев Леонида и Макария (которых, к слову сказать, он лично и хорошо знал). «Оба старца, — пишет он, — были напитаны чтением отеческих писаний о монашеской жизни, сами руководствовались этими писаниями, руководствовали ими и других, обращавшихся к ним за назидательным советом... Память их была богато украшена мыслями святыми. Никогда они не давали советов от себя; всегда представляли в совет изречение или Св. Писания или отцов. Это давало советам их силу: те, которые хотели бы возразить на слово человеческое, с благоговением выслушивали слово Божие и находили справедливым покорить ему свое умствование» 7, «Но еще более придавало силы их советам то, — прибавляет преосвященный Ювеналий, архиепископ Виленский, — что они не только изучили творения св. отцов-подвижников, но и осуществили их советы в собственной своей жизни: сами проходили то, что встречали в книгах св. отцов. О. Леонид в течение многих лет находился в искреннем послушании своему старцу схимонаху Феодору, с согласия которого оставил и должность начальника Белобережской пустыни. Старцем о. Макария был сначала один из учеников архимандрита Паисия схимонах Афанасий, а потом о. Леонид, под руководство которого о. Макарий, искавший в себе плодов истинного послушания, поступил уже в то время, когда многие имели его самого своим наставником. Таким образом о. Леонид и о. Макарий, как делатели, вкусившие от плодов послушания, могли с духовною пользою вести по этому пути и других, прибегавших к ним с верою и покорностью. Бывши в начале сами хорошими послушниками, они сделались в свое время мудрыми старцами и с твердостью и искусством могли руководить и новоначальных и преуспевавших в духовной жизни. «Слава о них вскоре далеко распространилась, и из разных концов России опытные духовные мужи стали присылать под их руководство в Оптину пустынь людей всякого сословия, желавших посвятить себя монашеской жизни, но недоумевавших касательно выбора монастыря». Насколько благотворно было влияние старцев на оптинскую братию, насколько усовершенствовалась она под таким мудрым и спасительным руководством, — можно судить по тем авторитетным отзывам компетентных современников, которые так или иначе испытали на себе это влияние или же были только близкими свидетелями действия его на других. Приведем здесь некоторые из этих отзывов. «В бытность мою в Калужской епархии, — писал преосвященный Никанор архиепископ Варшавский, впоследствии митрополит Санкт-Петербургский (умер в 1856 г.), — я несколько раз посещал обитель и всякий раз утешался ее благосостоянием внутренним и внешним». Владыка Никанор управлял Калужской епархией с 1831 по 1834 год, следовательно — в то время, когда старчество только насаждалось в Оптиной пустыне, и когда впервые ощущались благодатные плоды его там. «Никогда не могу забыть добрых оптинских подвижников», — писал в 1835 году преосвященный Владимир, епископ Чигиринский, викарий Киевской митрополии. «В мире хвораем, — говорит он в другом письме на имя настоятеля Оптиной пустыни, — а в вашей пустыни лечимся». «Благословенная Оптина пустынь, — писал в 1843 году Игнатий, тогда архимандрит Сергиевой близ Петербурга пустыни, а потом епископ и автор многих аскетических сочинений, — не выходит из моей памяти. Приглянулась она мне, и скит с его вдохновленною тишиною»... В других письмах он называет оптинскую братию «священнолепным собранием», «бесценным братством», «истинными подвижниками», «избранным иноческим обществом благою дружиною иноческою» и т. п., и не раз выражает желание навсегда поселиться в Оптиной. Так, например, в 1849 году он пишет: «Пора бы и мне, очень постаревшему и изнемогшему в здешнем северном климате, присоединиться к вашему священнолепному собранию и положить хотя некое начало покаянию»... 8. «Утешительно видеть, — пишет он в 1853 году, — что Оптина пустынь благоразумным своим правлением доставляет пристанище благонамеренным и благовоспитанным людям, могущим поддержать монашество»... С этим отзывом преосвященного Игнатия любопытно сопоставить следующие слова из письма другого аскетического писателя, епископа Петра, адресованного старцу Макарию: «Я всегда помню вас, духом моим часто переношусь в вашу обитель, и желал бы, если бы была возможность, еще повидаться с вами, — получить наставление в духовной жизни от ваших бесед, и назидание от ваших примеров, потому что тайны духовной жизни или царствия Божия и спасения открываются не для образованных умом, а для смиренных духом, для живущих жизнию сердца и постоянно внимающих себе»... «Есть желание побеседовать с вами, — пишет он в другом письме, — но сознание обличает меня, что я только говорю, а на деле не исполняю. Справедливо говорит премудрый: горе единому. Подлинно, горе мне, потому, что здесь нет человека, с которым бы можно было разделить сердечные чувствования и искренно поговорить о духовных нуждах»... Так высоко ценили руководство оптинских старцев наши лучшие писатели-аскеты. По смерти старца Макария (1860 г.) преосвященный Петр между прочим так писал архимандриту Моисею в ответ на извещение о кончине старца: «Нечего и говорить о том, как велика эта потеря для братии вашей обители, тем более, что в настоящее время с трудом обретаются старцы духовной жизни, которые бы могли руководить неопытных в жизни, и я разделяю это горе; хотя я жил далеко, но все-таки иногда пользовался опытными наставлениями старца» (письмо от 8 мая 1863 года с острова Ситхи). «О том, как я уважал покойного старца, — говорит еще преосвященный Петр в письме к оптинскому иеромонаху о. Илариону, — и как горестна для меня его кончина, я объяснять не стану; вам по себе понятна горесть о лишении дорогого для вас наставника в духовной жизни; от него и я иногда пользовался наставлениями; очень жаль, что вы и многие другие лишились такого доброго, опытного руководителя, который очень дорог и нужен в наши бедные времена» (письмо той же даты, что и предыдущее 9). Однако продолжим отзывы иерархов об оптинском монашестве. «Очень хорошо помню вашу братскую любовь и странноприимство, — писал в 1850 году игумену Моисею преосвященный Евсевий, епископ Винницкий, ректор Петербургской духовной академии, — ношу в душе образ вашей мирной уединенной обители и того уединенного уголка, где спасаются избранные старцы. В минуты досуга не редко мыслями бываю в ограде вашей пустыни. Находясь среди шума и молвы житейской, люблю вспоминать о тишине мирного уединения». «Я считаю вас счастливым, — писал тому же лицу в 1852 году преосвященный Смарагд, архиепископ Орловский, — что вы управляете таким сонмом нелицемерных подвижников, любя их и взаимно одушевляясь их любовью». Преосвящененный Антоний, впоследствии архиепископ Казанский, в письме своем от 22 июля 1855 года выражает душевную радость о богоспасаемой Оптиной пустыни, что она «преуспевает внутренними и сокровенными подвигами живущей в ней братии». Высокопреосвященный Григорий (Постников), архиепископ Казанский (впоследствии митрополит Петербургский), по словам преосвященного Игнатия, всегда с любовью отзывался об Оптиной пустыни, которую хорошо знал во время управления Калужской епархией, а в 1852 году, ощущая надобность в «хороших иноках», обратился за ними не в иной какой монастырь, а в Оптину пустынь (письмо Григория II, епископа Калужского, к игумену Моисею от 13 мая 1852 года). Владыка Исидор, экзарх Грузии (митрополит Петербургский) в письме на имя того же настоятеля называет оптинских монахов «истинными подвижниками благочестия» и выражает «душевное утешение, что они, внимая себе и помышляя о своем спасении, с братскою любовью подают и ближним светильники, да не споткнется нога их о камен на пути ко Господу» (письмо от 12 марта 1853 года). Весьма замечателен и следуюший отзыв Михаила, митрополита Сербского, тогда еще скромного иеромонаха — магистра Киевской академии, выраженный им в письме от 24 февраля 1854 года на имя того же о. Моисея 10. «Чрез несколько дней, — писал он, — и я оставляю Россию, прощусь, может быть, навсегда с нею; при этом, внимая своему чувству, не могу пропустить, чтобы хотя и с самой почти границы не написать несколько слов вашему высокопреподобию, потому что еще помню живо вашу святую обитель, которая оставила в моей душе глубокое впечатление. Помолитесь, чтобы Господь благословил и мою родину подобною обителью по духу. Благодарю душевно ваше высокопреподобие за радушие, гостеприимство и любовь, которыми наслаждался я не только тогда, когда был у вас, но и в дальнейшем моем путешествии, буду наслаждаться и впредь сладостным воспоминанием духовного братства, исполненного любви христианской». Приведенными отзывами бесспорно компетентных лиц достаточно характеризуется Оптин монастырь и оптинская братия за время руководства ею двух первых старцев, Льва и Макария 11. К сожалению, мы не имеем в своем распоряжении писем иерархов за позднейшее время, за время старчествования блаженной памяти иеросхимонаха Амвросия. Поэтому-то мы не можем охарактеризовать оптинское монашество словами из писем иерархов. Впрочем, и без этих отзывов жизнь и благотворное влияние на монашествующих старца Амвросия еще у многих и многих в памяти... Стоит побывать в самой Оптиной пустыни, чтоб убедиться, как насельники ее (в большинстве духовные дети и воспитанники о. Амвросия) свято и твердо хранят заветы и наставления своего любимого старца. Конечно, всегда были и есть нежелательные исключения, но не об этих исключениях речь… И как существование разных темных сторон в жизни первоначальных иноков Печерского монастыря не воспрепятствовало составителю «Киево-Печерского патерика» назвать Печерский монастырь «святым местом», «жилищем ангелоподобных подвижников» и пр., так, думаем, и присутствие среди истинных подвижников Оптиной пустыни несчастных (и, прибавим — весьма редких) исключений не воспрепятствовало преосвященному Анастасию, тогда Калужскому (1888—1890 гг.), а ныне Воронежскому епископу, сказать при посещении им обители, что он пришел «не учить, а учиться истинно-подвижнической жизни у ее насельников». Эти слова, по нашему мнению, должны быть записаны красною строкою в летописях Оптинского монастыря, как характеризующие состояние его монашества под руководством старца Амвросия. По словам преемника преосвященного Анастасия по Калужской кафедре владыки Виталия, «старец Амвросий немало потрудился в устроении внутренней и внешней жизни» Оптиной пустыни 12).
  1   2   3