Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Закончил повесть «Посторонний»




Скачать 99.21 Kb.
Дата10.03.2017
Размер99.21 Kb.
ТипЗакон
Жизнь в «обессмысленном мире»
В мае 1940 года Альбер Камю, французский писатель-экзистенциалист закончил повесть «Посторонний».

Век XIX-ый отмечен осознанием реальности, её переосмыслением и началом борьбы с ней. Происходит смена героя. На смену титанов Бальзака, Гюго, Толстого пришёл простой человек, маленький человек, человек в «футляре», и мнения о его дальнейшей судьбе в литературных кругах разделились.

Русская творческая мысль повела его в мир всеобщего, предложив личности внеэгоистический путь самореализации, а западная - в мир индивидуальных вкусов и предпочтений.

Одним из новых пророков «нового человека» был провозглашён Альбер Камю. В начале XX века на авансцену выходит его «человек». В центре повествования романа «Посторонний» стоит подчёркнуто заурядный человек без свойств. Этот человек с неким отстранённым равнодушием поступает так, как ему удобнее, с полной естественностью. Эмоционально глуховат, социально не адаптирован – как попытка показать, что это и есть сущность человеческая вообще.

Камю, при этом, с трудом можно назвать представителем западного направления. Ещё при жизни он получил нарицательное имя «Совесть Запада».

Увлекался социалистическими идеями, а весной 1935 года вступил во Французкую коммунистическую партию, но состоял в ней всего лишь год. Не менее интересны и его творческие увлечения. С юности Камю зачитывался Достоевским, Ницше, Мальро. В 1938 г. он сыграл Ивана в спектакле по роману Достоевского, а в конце своей жизни роман «Бесы» переделал в пьесу. Мысли об абсурде («абсурд царит»), о всевластии смерти («познание себя - познание смерти»), ощущение одиночества и отчуждения от «омерзитель­ного» внешнего мира («все мне чуждо») - постоянны и неизменны в эссеистике, прозе и драматургии Камю. Широко известное его обращение к соотечественникам: «Хотите философствовать — пишите романы

Повесть «Посторонний» вышла в свет летом 1942 года. Повествовательная по характеру и, на первый взгляд, бесхитростная, она затягивает своими «за» и «против». И вдруг оказывается головоломкой, не дающей покоя, пока с ней не справишься, заочно скрепляя или отменяя однажды вынесенный «приговор» представлениям о единстве персонажа.

В пространстве рассказа, как правило, существует один главный герой. Иногда их бывает два. И очень редко - несколько. То есть второстепенных персонажей, в принципе, может быть довольно много, но они - сугубо функциональны. Задача второстепенных персонажей в рассказе - создавать фон, помогать или мешать главному герою. Не более. Так или иначе, всё сводится к одному - единству центра. В определении центра романа «Посторонний» и возникает неразбериха.

Уже с самого начала, когда возникает путаница в определении того, записки это злополучного убийцы, ждущего казни после суда или приглашение автора задуматься о справедливости приговора. В рассказчике «Постороннего» распознали злодея и мученика, тупое животное и мудреца, ублюдка и сына народа, недочеловека и сверхчеловека. Камю сперва изумлялся, потом сердился. А под конец всё усугубило его высказывание о том, что “Посторонний” — единственный Христос, которого мы заслуживаем.

За что осуждён убийца? За преступление или за то, что не играет в игру окружающих. В этом смысле он чужд обществу, в котором живет. Он бродит в стороне от других. Он отказывается лгать. Он говорит то, что есть на самом деле, он избегает маскировки, - и вот общество уже ощущает себя под угрозой.

Встреча с лицемерием общества происходит на первой же странице книги. Служащий Мерсо, получив телеграмму о смерти матери в богадельне, отпрашивается с работы. Хозяин не спешит ему выразить соболезнование: в одежде подчиненного пока нет признаков траура. Другое дело после похорон… тогда и получит официальное признание. Вежливость тут выпотрошена - сугубо «для галочки», а душа бюрократизирована.

Несмотря на линейность сюжета, повествование разбито на две части. Привычно вяло тянутся в первой части дни холостяка из пыльного предместья Алжира - жизнь будничная, невзрачная, скучноватая, мало чем выделяющаяся из сотен ей подобных. И вот глупый выстрел, вызванный скорее помрачением от жары, чем злым умыслом, обрывает это растительно-полудремотное состояние. Неприметный обыватель попадает на скамью подсудимых. Он и не собирается ничего скрывать, даже охотно помогает следствию. Но запущенной судебной машине простого признания мало. Ей подавай покаяние, иначе убийство не укладывается в «головах» правосудия. Когда же ни угрозы, ни посулы не помогают вырвать раскаяния, улики социального грехопадения принимаются искать в биографии Мерсо. И находят. Правда, скорее странности, чем пороки. Но от странности до порочности - один шаг. Тем более, что среди причуд Мерсо есть одна совершенно непростительная: подследственный правдив до полного пренебрежения своей выгодой. Обезоруживающее нежелание лгать и притворяться кажется всем крайне подозрительным, особо ловким притворством, посягательством на моральные принципы и устои. В любом случае, это заслуживает суровой кары.

Во второй части происходит перелицовка героя: сухие глаза перед гробом матери истолковываются как душевная черствость, нравственное уродство, пренебрежение сыновним долгом; вечер следующего дня, проведенный на пляже и в кино с женщиной, воспринимаются как святотатство; шапочное знакомство с соседом-сутенером, как принадлежность к уголовному дну. Даже поиски прохлады в тени у ручья становятся продуманным актом мести кровожадного изверга. В зале заседаний подсудимый не может отделаться от ощущения, что судят кого-то другого, знакомого, но уж никак ни его. Да и трудно узнать себя в этом «выродке без стыда и совести», чей портрет возникает из свидетельских показаний и заключений обвинителя.

Незадачливый подсудимый словно «третий лишний» в игре защиты и обвинения, где ставка - жизнь. Ходы игроков загадочны и внушают Мерсо мысль об иллюзорности, призрачности происходящего в зале заседаний. Он дивится, потому что искренне не понимает правил игры. Однако это непонимание особое: не слепота, а зоркость. Наблюдатель со стороны, он легко обнаруживает изъяны, скрытые от остальных: их благоговение перед привычным и должным. Он платит судьям их же монетой: для них он враждебно-странен, они же, в свою очередь, для него устроители «чудного» обряда. Сквозь оторопелое удивление «постороннего» выступает автор, превращая суд над ним в саркастический фарс Камю над поддельными ценностями общества, промотавшего душу живую.

В заключительной речи прокурора звучит неумолимая истина: поведение Мерсо - страшная «бездна, куда может рухнуть общество». И его отправляют на эшафот, в сущности, не за совершенное им убийство, а за то, что он пренебрег устоями.

На одном из допросов происходит сцена, вскрывающая природу противоборства индивидуализма и «всеобщего». Достав из стола распятие, следователь размахивает им перед озадаченным Мерсо и дрожащим голосом заклинает его уверовать в Бога. «Неужели вы хотите, - воскликнул он, - чтобы моя жизнь потеряла смысл?». В «Постороннем», таким образом, противопоставлено, с одной стороны, утрата смысла жизни человеком, в результате чего он начинает жить чисто для себя, по своим принципам, и страх потерять этот смысл в обществе.

Сюжет романа построен не вокруг героя, а некой философской концепции автора – поиске смысла и опоры в жизни при неизбежности потерь, - вот тут его центр, вокруг этого всё и закручено. Куда мы идём, что дальше?

Мерсо - жертва метафизики, жертва зловещей концепции, сог­ласно которой единственной истиной является истина неизбежности смерти. Об этом Мерсо проговаривается в самом конце романа, когда он вдруг проявляет несвойственную ему склонность к отвлеченному тео­ретизированию и начинает говорить не своим голосом, а голосом Камю и его мрачных учителей, философов «абсурдного мира». Впрочем, Мер­со не характер, он всего-навсего иллюстрация к философии Камю. Утопия этой «истины» и сталкивается во второй части романа не только с данным, буржу­азным обществом, но и с фактом существования других людей, с их пра­вом жить. Камю, таким образом, реализовал искусство диалектики в пространстве художественной литературы, предоставив читателю взвесить и решить для себя что и в каком виде для него приемлемо и как строить свои отношения с реальностью.

Сам же Камю сюжет «Постороннего» видел в «недоверии к формальной нравственности». Столкновение «маленького человека» с обществом, которое принудительно «каталогизирует» каждого и помещает в рамки «правил» (установленных норм и общепринятых взглядов), делает его открытым и непримиримым. Во второй части романа Мерсо вышел за эти рамки, поэтому его судят и осуждают. Не столько за то, что он убил человека, сколько потому, что ведёт себя «не по правилам»: выпил кофе во время похорон матери и прочее. Герой принадлежит к иному миру - миру природы, но не может этого осознать, отсюда родом его депрессия (меланхоличность, равнодушие). В момент убийства он ощутил себя частью космического пейзажа, его движения направляло солнце. Но и до этого мгновения Мерсо предстает «естественным» человеком, который может подолгу и без всякой на то причины смотреть в небо. Он ведёт себя как пришелец, инопланетянин; его планета - море и солнце. Мерсо романтик, запоздалый язычник. Было бы ошибочно считать его шизофреником.

Шизофреник – психотик, который превращает абсурд в идеологию. Такова была идеология французского театра абсурда или его предшественников ОБЭРИУтов. Заболоцкий, например, называл Введенского "авторитетом бессмыслицы", это был такой шутливый почетный титул. И, действительно, Введенский в своих стихах - певец абсурда, и настаивает на этом: «Горит бессмыслицы звезда, Она одна без дна. Вбегает мертвый господин и молча удаляет время» ("Кругом возможно Бог").

Депрессия же равнодушна ко всему, равным образом к самой идее отсутствия смысла, она ее воспринимает как нечто данное, что и демонстрирует нам Камю в образе Мерсо. Он не бунтарь – суть его жизни - бессмысленность. Слепящее солнце Алжира освещает поступки героя, которые невозможно свести к социальным мотивировкам поведения, к бунту против формальной нравственности. Мерсо в одном ряду с Раскольниковым. Различие между ними в том, что Мерсо уже не спрашивает о границах возможного. Само собой разумеется, что для него возможно все. Он свободен абсолютно, ему «всё дозволено…», - как выразился Альбер Камю о свободе Ивана Карамазова.

Мерсо абсолютно свободен потому, что «абсурд царит», а он себя осознает героем абсурдного мира, в котором нет Бога, нет смысла, есть одна истина - истина смерти. Мерсо не живет, он существует, без «плана», без идеи, от случая к случаю, от одного мгновения к другому. Жан-Поль Сартр в своей работе «Объяснение "Постороннего"» отметил, как построено повествование: «...каждая фраза - это сиюминутное мгновение <...> каждая фраза подобна острову. И мы скачками движемся от фразы к фразе, от небытия к небытию».

Повесть Камю со смерти начинается, смерть - центральная точка повествования и его финал. Но смерть в нём не самоцель, не единственно возможный выход, она не милосердная избавительница, это конец «реальности». Реальности вымышленной, надуманной людьми, нафантазированной – от ума.

Именем какой же правды вершится этот суд над реальностью? Рассказчик молчит о ней вплоть до последних минут и говорит лишь в канун казни. Понять его несложно: рано или поздно, старым или молодым, в собственной постели или на плахе каждый умрет в одиночку, разделив участь всех прочих смертных. И перед этой беспощадной ясностью тают все миражи, за которыми гоняются люди, пока не пришел последний час. Бесполезно прятаться за уймой дел и делишек. Суетны все потуги заслониться от жестокой очевидности, посвящая себя карьере, помощи ближним, заботе о дальних, гражданскому служению и прочее. Невесть зачем явился на свет, невесть почему исчезнешь, без следа - вот и вся истина о смысле, точнее - бессмыслице жизни. Открывшись «постороннему» эта вселенская истина лишает людей спокойствия, надежности, защищённости своего существования, а стало быть, делает произвольными и сомнительными все принятые вокруг нравственно-поведенческие правила и нормы общежития.

Распростившись с чувством безопасности, сбросив с себя воз условностей этого мира, как сбрасывают ненужные одежды, живет себе «Некто» потихоньку среди людей. Недоумевающая «святая простота» его, не столько по-детски безгрешная наивность, сколько по-старчески усталая мудрость, на фоне глубокого душевного разочарования в мнимости святынь цивилизации. Он на них не посягает, не ополчается, а попросту уклоняется от них и хочет, чтобы его оставили в покое, позволив наслаждаться тем, к чему у него еще не пропал вкус.

А вкус у «постороннего» не пропал, и не только к телесным радостям. Почти все, что выходит за пределы здоровой потребности во сне, еде, близости с женщиной, - ему безразлично. Неизъяснимую усладу ему приносит приобщение к природе. И дома, и в тюрьме, он часами, не ведая скуки, упоенно следит за игрой солнечных лучей, переливами красок в небе, смутными шумами, запахами, колебаниями воздуха. Изысканно-точные слова, с помощью которых он передает увиденное, обнаруживают в нем дар лирического живописца. К природе он, оказывается, открыт настолько же, насколько закрыт обществу. Равнодушно отсутствуя в обществе, он каждой своей клеточкой присутствует в окружающем его мире природы. Долгим созерцанием её Мерсо излечивается от своих терзаний.

Мерсо - самозабвенный поклонник стихий, в нём господствует языческое переживание красоты мира, радость от соприкосновения с ним, с морем и солнцем Алжира, от «телесного» бытия. Он словно загипнотизированный исполнитель неведомой космической воли. В тот роковой момент, когда он убил араба, он был как раз во власти очередного солнечного наваждения. Для «постороннего»: и добро, и благодать - в полном слиянии его малого тела с огромным телом вселенной.

В «Постороннем» воспето своего рода языческое раскольничество, характерное для славянских народов. Возврат к телесному первородству не просто провозглашен, но преломлен в языковой ткани. Интеллект Мерсо погружен в спячку: собственные поступки «посторонний» истолковывает с трудом, как то, что не им делано, а с ним делалось.

Но «правда» и свобода Постороннего в гуще многолюдья крайне сомнительны хотя бы по той причине, что они осуществляются за чей-то счет. Утверждённое в образе Мерсо: раз нет Бога, нет никакого закона для личности, - само по себе ничего не может поделать с прорехами условностей и лицемерия общества. Выхолощенный ритуал судилища только внешне противостоит натуральности «постороннего». Житейски они гораздо ближе друг другу, чем кажется. Их сопряжение и есть парадокс цивилизации, растратившей здоровую органичность сознания и бытия, исчерпавшей свои запасы ценностей. Языческая правда, которую Камю поручил высказать под занавес своему подопечному, на поверку представляет одну из кривд того жизнеустройства, о котором так пекутся следователь, прокурор, священник.

Конечно, для Камю Мерсо еще не мудрец, но уже обладатель знания о возможности быть собой в бесконечном множестве с осознанием великолепия единства в его изменчивости. Опыт его негативен, но без этого опыта овладение собой и миром - невозможно. Вероятно, поэтому в финальной сцене прощания с читателем звучат слова о готовности пережить всё заново, но уже без злобы, честно и с честью. Путь же к обретению истины только один - через обессмысленный мир, сквозь «крики ненависти».


Александр Кестер

/litis.kester@ya.ru/