Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Закончил из-за «хрущевских»




страница1/4
Дата05.07.2017
Размер0.69 Mb.
ТипЗакон
  1   2   3   4


Автор – Евгений Поздняков

К 80-летию со дня рождения

БОРИС ШУМЕЕВ (Б.Ш.)

Стихотворец, журналист, дипломат, ?.

В этом году исполнилось бы 80 лет Борису Григорьевичу Шумееву (Запад-55).
В ВИИЯон поступилв 1952 году, но институт не закончил из-за «хрущевских » сокращений 1955 года.

* * *

До ВИИЯ Борис5 лет учился вОдесской мужской спецшколе-интернат с английским языком преподавания. Там в специфических условиях закрытого учебного заведения сформировалсяего характер, вызрели наклонности(см. «Школа дипломатов – с футбольнымуклоном» (http://www.clubvi.ru/news/2012/04/24/diplomat_school//).

* * *

Обрывфронты

В ноябре 1946 года только что созданную спецшколу перевели с пригородной 16 станции Большого Фонтана в центр города в двухэтажное здание бывшей женской гимназии на улице Льва Толстого.И Борис оказался практически через дорогу от родного дома, где жила его мамаОльга Ефимовна и старший брат Виктор. Оба довольно часто приходили под окна нашего класса на первом этаже, могли поговорить с Борисом, а то и передать что-нибудь для утоления вечного подросткового голода. Изредка ему даже разрешали сбегать ненадолго домой.

Ольга Ефимовна была в то время начальником почтового отделения на ул. Островидова. Контора была небольшая; кроме начальницы там работали еще две женщины. Времена были «лихие». В 1947 году, зайдя как-то с Борисом на работу к его маме, я увидел на хрупкой начальнице отделения портупею и тяжело отвисавший на поясе револьвер в кобуре. Не знаю, смогла бы она при случае пустить его в дело. Но на почте были деньги, и начальницу, видимо, обязали носить оружие для защиты социалистической собственности! Борис Шумеев с мамой наСоборной

площади в Одессе летом 1948 г.
Летом 1947 года интернат снова переехал, на этот раз на Молдаванку, на отдаленную Комитетскую улицу. Тесная связь с родным кровом прервалась, и Борис это переживал. Но желание побывать дома у нескольких соклассников, чьи матери жили в Одессе, было столь сильным, что заставляло искать способы, как удрать (или, как мы тогда говорили, "оборваться") из школы хотя бы на короткий срок. Днем, во время занятий и самоподготовки это было просто невозможно – отсутствие самовольщика было бы замечено сразу. А если ночью, после вечерней проверки и отбоя? Входные двери в школе запирались на внутренний, а потом еще и амбарный замок! Но это там, внизу, на первом этаже. Но ведь можно же достать ключ от замка чердачнойдвери, и тогда по чердаку можно пройти в правое крыло здания, разбомбленного и не восстановленное после войны, а оттуда по полуразвалившейся лестнице спуститься во двор – и разными маршрутами по домам! Конечно, в этом крыле дверной и оконные проемы были тщательно забиты досками, но тощие семиклассники всегда находили или загодя проделывали щели, чтобы протиснуться на волю.

Маршрутов было три – пешком до конечной остановки первого троллейбуса, пешком до остановки первого трамвая, пешком до Привоза, где ходили трамваи 2 и 12. "Обрываться" одним и тем же маршрутом, во-первых, было скучно, поэтому ехали разными. Во-вторых, выбор маршрута определялся наличием попутчика, а у меня им почти всегда был Борис, иногда Дима Махальников.

Каждый раз объяснять, каким маршрутом пойдем ночью, было долго, а просто пронумеровать – неинтересно. Как дети военного времени, жившего успехами разных военных фронтов – 1-го Белорусского, 2-го Украинского и т.д. – мы стали называть свои маршруты соответственно – "Первый обрывфронт, второй..., третий". Это был наш шифр, наша тайна, наша, если хотите, романтика.

Последняя заключалась в том, что, уходя в "обрыв", их участники не просто получали возможность дома утолить постоянное чувство голода и потребность в семейном тепле, но при этом преодолеть определенные сложности и даже опасности.

Сложности начинались с того, что дежурный воспитатель далеко не всегда уходил к себе в комнату сразу после отбоя, так что часто "обрываться" приходилось после 11 вечера. А вернуться в школу нужно было буквально с первыми трамваями, чтобы успеть незамеченными добраться до спальни на третьем этаже и лечь в постель значительно раньше 7-часового подъема, когда приходила медсестра и проверяла "на воши".

"Обрыв", разумеется, проходил при любой погоде. Если шел дождь, то дома к утру одежда еще кое-как успевала высохнуть, но по приходе в школу вымокшие шинельки приходилось вешать так, что они не попались на глаза воспитателю.

Опасности же начинались сразу на выходе из школы, когда часто в кромешной темноте (фонарики у нас были, но мерзкие плоские батарейки садились крайне быстро, а покупать их часто не было возможности) мы проходили по чердаку и оттуда спускались по лестнице без перил и многих ступенек. Впрочем, мы так часто преодолевали эту часть маршрута, что в дальнейшем, видимо, могли бы ходить по злосчастной лестнице и с завязанными глазами.

Деньги на трамвай у нас были не всегда (а если и были, то их хотелось сэкономить на что-нибудь более стоящее), поэтому приходилось висеть на подножке, чтобы успеть спрыгнуть, если кондукторша начнет слишком допекать требованиями взять билет. К счастью, никто из нас под колеса трамвая не попал.

Но главная опасность ждала нас в самой школе. Мы вроде благополучно преодолевали все барьеры, и нас никто не поймал. Но на утренней линейке директор школы Василий Говядин, не глядя ни на кого персонально, вдруг говорил: "Я знаю, что некоторые воспитанники уходят ночью домой. Это грубейшее нарушение школьной дисциплины. Сегодня я таких прощаю. Но учтите, что завтра я нещадно выгоню из школы каждого, что будет уличен в самоволке".

От таких слов по спине бегали мурашки – а вдруг и правда выгонит? Как тогда жить без родного интерната, без друзей? Всё, клялись мы себе, больше не обрываемся!... И честно держали клятву – до вечера. А после отбоя вновь двигались по маршруту одного из "обрывфронтов" домой, к маме.

На последующих утренних линейках директор опять говорит о самовольщиках, которых он выгонит, как только поймает. При этом голос его раз от разу крепчал, но фраза, что "сегодня" он их "прощает" оставалась. В конце концов, мы к этим высказываниям привыкли и перестали относиться к ним как к предвестию неминуемой беды.

Теперь-то я думаю, что Говядин был прекрасно осведомлен, кто отсутствовал в каждую определенную ночь. Ведь достаточно было дежурному воспитателю пройтись один раз по спальням, чтобы выявить отсутствующих. А не наказывал нас директор потому, что, как опытный воспитатель и, может быть, отец, понимал, что детям нужна была такая отдушина. Конечно, при этом он сильно рисковал: если бы с кем-то из нас что-нибудь случилось во время "обрыва" или мы принесли из дома инфекционное заболевание, ему пришлось бы за это отвечать.

В то время каждого классного воспитателя обязали вести ежедневный журнал (мы, начитавшись воспоминаний Льва Кассиля «Кондуит и Швамбрания», называли его "кондуит"), куда заносились случаи плохого (иногда и хорошего) поведения воспитанников. В целом, конечно, ничего необычного у нас не случалось. Мы знали, что кондуиты пестрят всякой мелочью – какой школьник удержится, что бы при удобном случае туда не заглянуть! Но попадать на их страницы все равно не хотелось: вечерами журналы сдавались директору.
Первый опыт стихотворчества
Вся эта ситуация вдохновила Бориса на его первый стих, написанный после того, как на уроке русской литературы мы "прошли", а потом и спели известную революционную песню "Мы – кузнецы, и дух наш молод!"
Мы интернатцы, и дух наш молод,

Куем мы к счастию ключи.

Зачем сидеть нас тут? Здесь холод,

А там, где холод, там и голод!

Так вот зачем у нас ключи!"

Открыты двери и – бежим.

Вперед!

Домой!!


Наш путь открыт!!!

...Открыт журнал, и воспитатель

Все о тебе запечатлит....

Как в типографии к корректору,

Так наш журнал пойдет к директору.

Что будет? Выгонят иль нет?

Иль будет вновь простой ответ:

– Так вот, ребята (как всегда!),

Сегодня вас прощаю я.
Так в конце 1947 года семиклассник Борис Шумеев сделал первый шаг к тому, чтобы стать поэтическим бытописателем начальных лет интернатской жизни.

…К декабрю убегать домой перестали. Прошел азарт, надоело не высыпаться, да и погода стала совсем уж неблагоприятной. А 14 декабря отменили карточки! Помню, несколько интернатцев, включая Бориса, выгребя из карманов мелочь, вечером после самоподготовки побежали в соседний, на углу улицы, магазин. Каждый купил себе по краюхе – грамм 250! – вкуснейшего ситного хлеба.

Постоянный голод перестал быть причиной ночных побегов домой. А 24 января следующего года, когда утром в столовой интернатцы увидели на столах непривычно большие горки хлеба, старший пионервожатый Иван Ильчук сказал: "Ребята, хлеб ешьте, сколько хотите, но в карман не брать".

Главное же, в школе появились дела и интересы, которые втягивали в себя без остатка – подготовка к Новому году, участие в хоре, инсценировках. А у меня еще приближался срок доклада по "Айвенго" Вальтера Скота на историческом кружке.

Так сама собой кончилась эра "обрывфронтов". Видимо, на это и рассчитывал Говядин. А мы-то считали его недотёпой, поскольку он ни разу не смог нас поймать, а поэтому и "прощал".
Бытописатель интерната

С той поры стихотворчество становиться неотделимым от Бориса Шумеева. В школе сюжеты для стихов он находил в окружающей его действительности. По возрасту он был одним из старших в 7 классе (в 1947/48 учебном году ему шел шестнадцатый год), поэтому не удивительно, что в некоторых его произведениях, особенно ранних, прослеживается резонерская нотка. Впрочем, это было свойственно не только ему. Все мы в той или иной степени старались быть "правильными", поскольку нас во многом "взращивали" на примерах героев Революции, Гражданской и Отечественной войны.

И если стихотворение "Мы интернатцы и дух наш молод" может показаться написанным нарушителем дисциплины-самовольщиком, то стих "На уроке" вполне мог принадлежать какому-нибудь учителю-рифмоплету, а не ученику 7 класса.
К доске подходит ученик, его глаза сияют:

Сегодня выучил он все, сегодня все он знает!

Когда ж учитель дал ему вопрос,

То ученик повесил нос –

Он этого не знает...

-----------------------------

Учи уроки каждый день,

Долгов не оставлять!

Чтоб не пришлось потом краснеть

И "двойки" получать.


Но будет лучше, если я не стану заниматься разбором стихов Б.Ш. или их привязкой к тогдашнему историческому фону. Я просто приведу их здесь в том виде, как они сохранились в интернатских анналах.

И СОННЫМ, И ПОЛУСОННЫМ, ЗАСНУВШИМ И ДРЕМЛЮЩИМ,

СПАВШИМ И НЕ ВЫСПАВШИМСЯ ДРУЗЬЯМ МОИМ

(поэма)

Простая скоромная тетрадка,

Которую зовут "прокатка",

Имела массовый успех -

С нее "катали" все наспех.


Она полкласса облетела

В каких-то 35 минут

И вот уже на место села.

Но... был наш Черкес тут как тут.


Он ждал ее и с нетерпеньем,

И даже с маленьким волненьем

(Звонок уже прозвенеть успел,

Но Шарль1 сдаваться не хотел).



Десятиклассники Александр Черкес (слева)

Схватил ее, хотел катать и Борис Шумеев, 1950 г

Но поздно! Надо отвечать

Его фамилию назвали,

И он пошел, полон печали.
И с ним пошла его спасать

Та благодарная тетрадь,

Которая не раз спасала

Нас всех от верного скандала.


И тут воспрянул дух Черкеса:

Была с ним верная тетрадь!

А с ним пошла Хотя не знал он ни бельмеса,

Но твердо начал он читать.


Читал, читал он без умолку

Без чувства, расстановки, толку.

Был остановлен, наконец,

Плут, вор, мошенник и подлец.

Разоблачили его. Да!

И зафиксировали - ДВА!



1949 г.
Как-то осенью 1949 года директор и завуч (по прозвищу "Медный тазик") решили постричь наголо повзрослевших интернатцев-старшеклассников, которые норовили убежать в самоволку, чтобы повидаться с девушками в соседних дворах. Лишение чубов или "облысение", как мы тогда говорили, было весьма жестокой мерой для 16-17-летних юношей, которые уже начали воспринимать свою внешность, как важный фактор успеха среди лиц противоположного пола. Произошёл даже "лысый" бунт, когда старшеклассники в знак протеста против пострижения хотели перестать выполнять свои обязанности командиров в младших классах. Но, как всегда, помимо возгласов возмущения, сыпалось и немало шуток. "Как же мы теперь под дождем ходить будем? – иронически сетовали некоторые. – Мозги замерзнут!". Борис тут же подхватил идею, сочинив пародию на шлягер того времени – шуточно-лирическую песенку "Дождик, дождик", которую часто передавали по радио в исполнении популярной эстрадной певицы Гелены Великановой.
Надоели мне науки,

Ничего в них не понять.

Просидел насквозь я брюки –

Не в чем выйти погулять.

Эх, пойду я в самоволку,

Ничего мне не грозит.

Разве что, как слышал, только

Волос снять нам норовит

Тазик, Тазик, Медный тазик...

Вот однажды в воскресенье

Не пустил нас Таз домой,

И ушел я в самоволку,

И вернулся в час ночной.

Подхожу я к интернату –

Свет в окошках не горит,

Но крадусь я аккуратно,

Потому что чутко спит

Тазик, Тазик, Медный тазик...

Очень плохо мне, ребята:

Нет волос, и лоб блестит,

И стает холодновато,

Если только моросит Борис Шумеев (в центре) с друзьями Володей

Дождик, дождик... Скалкиным и Евгением Поздняковым (слева).



Лето 1949г.

Прозвище "Медный тазик" наш завуч Петр Васильевич Яныкполучил из-за своей естественной лысины. Довольно пожилой (за пятьдесят), худой, высокий за метр восемьдесят, он жил в школе, носил специально для него пошитую интернатскую форму (черные китель и брюки). Янык часто заикался и на первых порах приводил в ужас младших воспитанников, когда в коридоре свирепо кричал расшалившемуся: "Я тебе ж-ж-ж-жрать не д-дам!". Эту свою угрозу, естественно, он никогда не приводил в исполнение, поэтому к ней постепенно привыкли и уже не боялись.

Более того, эта явно непедагогичная фраза завуча стала довольно часто звучать уже в устах самих воспитанников, разумеется, как шутка или насмешка. В этом качестве она неожиданной концовкой оказалась и в шумеевской пародии, которую он написал по мотивам песенки "Огонек", популярнуюв последний год войны.

На занятия мамочка провожала сынка,



В воскресенье простилася на ступеньках крыльца.

И в окошко троллейбуса видеть мог паренек,

Как в родимом окошечке все горел огонек.
В школе встретила мальчика боевая семья –

Всюду были товарищи, всюду были друзья.

Но знакомую улицу не забыл ученик,

И за "двойкой" садилася "двойка" в бедный дневник.


Время шло, и родителям Тазик весточку шлет:

"Приходите, любуйтеся, как сынок ваш живет.

Поведение жуткое, и с учебой, мадам,

Он совсем не справляется,

Я ему жрать не дам!" Боря Шумеев (слева) и Серёжа Кривцун

репетируютгопак
Главный редактор

В 9 классе (в начале 1949/50 учебного года) с легкой руки Бориса Шумеева стал выходить "подпартный" рукописный журнальчик "Общество-сила". Это небольшое, размером с карманный блокнотик, издание помогало ученикам первых интернатских выпусков развивать свои поэтические и журналистские способности, приучало пристальнее вглядываться в окружающий мир и анализировать его, четче формулировать мысли. Б.Ш. был его первым и бессменным редактором. Он придумал его девиз "Живи, развивайся врагам на диво непобедимое "Общество-сила"! Он же написал вводные стихи к его первому номеру и призывал соклассников к творческому участию:

Поэты! Настал ваш черед!

"Общество-сила" зовет!



Все предрассудки долой!

Возвысьте голос свой!


Всем нравились англо-русские стишки, написанные Б.Ш. для журнальчика "Общество-сила" по поводу частных "веерных" отключений электричества как раз тогда, когда у нас наступало время вечерней самоподготовки:

Оченьплохо, very bad

If at school потухнетсвет!

Где достать несчастный light,

Чтобы lesson продолжать?

I was running вверхивниз.

Вдруг кричать: На ужин cheese!

Я в потемках, inthedark

Стукнулся об стенку так,

Что из eyes летели lights

Исветилиverybright!

Allthepupilsсобрались

Roundmeandудивлялись:

Whoishere? Ктотакой?

Andblackeye какой большой…

Б.Ш. на занятиях по физике в 8 классе, 1949 г
В году 50-м в школе появился проекционный аппарат "эпидиоскоп", с помощью которого можно было проецировать на экран написанные от руки или напечатанные тексты и картинки. Перед субботними кинопросмотрами в актовом зле через эпидиоскоп стали показывать, так называемую "светогазету" на школьные темы, и Борис был ее непременным автором и редактором.

Как-то, используя свой высокий рост, наш соклассник Аркадий Епур демонстрировал стук кулака воспитателя об стол с помощью ... ноги! Тоненькая фанерка столика, естественно, не выдержала удара аркашкиного каблука – образовалась солидная дыра, стол превратился в никому не нужного инвалида. Обойти случай повреждений "социалистической" школьной собственности, естественно, было нельзя. Так Аркаша, который, в общем-то, не любил высовываться, стал героем стихов Бори Шумеевадля очередной светогазеты:


"К черту все!" - подумал Епур,

Поднял ногу, трах об стол!

Затрещала вся фанера

И посыпалась на пол

Со спокойствием великим

Снял он ногу со стола,

Почесал себе затылок

И сказал: "А, ерунда!


Я плевать хотел на это.

Что такое – "нет стола"?

Школа стол купила этот,

Так еще закупит два!"


Друг по парте и по жизни.
В последние три года учебы в интернате соседом Б.Ш. по парте (а к тому времени ребята садились вместе лишь по взаимному согласию и притяжению) был Владик Андрианов.

В 10 классе они нередко во время уроков, чтобы учитель не заметил, обсуждали разные проблемы, записывая свои мысли в тетрадке, которую тихонько передвигали от одного к другому. Однажды Владик для дебатов предложил животрепещущую для каждого поколения тему "Зачем родился человек?"

Архивы сохранили ответ Бориса в стихах:

Затем родился человеком,



Чтоб жить, бороться, побеждать,

Чтоб впереди быть целым веком

От тех, кто хочет умирать.

И коль клянешь судьбу о том,

Что ты родился человеком,

То смело можешь стать скотом...


И не кричать в стихах об этом, – дописывает Владик, забрав тетрадку у Б.Ш., задумавшегося над последней строчкой четверостишия.

Борис тут же бросается в ответную атаку:


Я рад сей строчке только тем,

Что не пришлось над ней "ломаться"

Но не согласен, что в стихах

Нельзя друг с другом объясняться.



Фото слева: Шумеев и Андрианов в 1947 году, справа – они же в 1951-м. Видно, как Владик, который был почти на два года моложе Бориса, обогнал его в росте.

Б.Ш. был одним из ведущих актеров школьной самодеятельности. В 8 классе он блестяще исполнил роль Татьяны Шипучиной в чеховском "Юбилее", Скотинина в фонвизинском "Недоросле", множество других ролей. Позднее этот опыт он использовал на сцене ВИИЯ.
Из записной книжки

Комсомольское собрание школы

обсуждает вопрос о танцах

(Из протокола)

Много пролилось тысяч тонн

Всякой воды в своем роде.

Что поделаешь – таков закон

О круговороте воды в природе.

Кто его выдумал? Для чего?

Право обидно, братцы.

Если бы не было его, Шумеев – десятиклассник, 1951 г.

Поумнели бы интернатцы.

А то соберутся – жарко, как в бане!

Рады случаю покричать.

Там слышно: "Открывай собрание!"

А здесь: "Пора его закрывать!"

В воздухе шум и грохот,

Оглох и осип председатель.

Вдруг, под всеобщий хохот:

"Демократия вон! Гулять!"

Февраль 1951 г.
К 10-м классув своих стихах Борис старается не просто отразить события жизни, но и дать им некоторое «философское» осмысление.
Мысль

Мысль, что вольная птица -

Стремится только вперед.

В клетке ей тесно,

В клетке ей душно - не поет!

Хочешь за мысль схватиться -

Хвать - от хвоста перо!

Где же мысль? Улетела птицей далеко.

Каждую мысль выноси сам,

Выкорми собственной пищей.

А это не фунт изюма съесть -

Тыщу.


Апрель 1951 г.
ШКОЛА ОКОНЧЕНА. ПОСТУПАЕМ В ВУЗ.
Из письма Скалкину из Москвы в Одессу. Середина июля 1951 года

В настоящее время я живу в общежитии Института международных отношений. Здесь, вдали от родины (интерната)собрались незнакомые, но близкие друзья-интернатцы: харьковчане, киевляне, одесситы. В скромной комнатушке на Горького-стрит мы остаемся верными интернатским традициям. Интересно, что во всех трех школах традиции были и есть одинаковы: те же хохмы, те же самоволки, те же "лысые бунты". Так что с первого дня мы нашли общий язык. Живем мы коммуной. В нашем хозяйстве насчитывается 2 сковороды, 1 кастрюля, 1 тарелка (глубокая), 10 чашек (железных), пара ложек, чайник (!!!) – все, что нужно для того, чтобы жарить картошку и пить чай.

* * *
Увы, одаренный словесными талантами Боря Шумеев получил «тройку» за сочинение на вступительных экзаменах на переводческий факультет Московского педагогического института иностранных языков. Огорченный, он уезжает в Одессу поступать в тамошний Ин.яз. Как потом оказалось, торопился он зря: на факультете был недобор юношей,и Бориса с тройкой могли бы и принять. Но, как еще более потом оказалось, переводческий факультет от Бориса всё-таки не ушел:он попадёт туда через 4 года.И пока я учился в МГПИИЯ, Борис слал мне письма из Одессы с рассказами о своей студенческой жизни. Из них я привожу здесь отдельные наиболее интересныефрагменты.
13 сентября 1951 г.

Сенсация! Меня, не знаю каким образом, избрали в ИНСТИТУТСКУЮ РЕДКОЛЛЕГИЮ! Какой широкий простор деятельности (невольно редакторская кровь заговорила). Так по этому поводу я, конечно, в первую очередь, вспомнил своего коллегу по нашему журнальчику «Общество-сила», т.е. тебя. Мне в голову пришла идея: ты мне в письмах пишешь заметки-штампы. Пиши о своем институте, о своей группе. Критикуй, чтоб дым столбом стоял. А я эти заметочки, после соответствующей санобработки, буду помещать в газету – никто и не заметит. Ведь один черт, что у вас, что у нас! Ты понимаешь, какая польза?


24 сентября 1951 г.

Тов. Поздняков! Редакция получила Вашу заметку и шлет Вам безграничную благодарность за то удовольствие, которое получили мы, прочитав ее. Она является редчайшим образцом газетных заметок, и навряд ли мы получим такую от кого-нибудь в нашем институте. К сожалению, поместить вашу заметку полностью не представляется возможным. Но мы с великой радостью будем цитировать строки из нее, как только представится возможность.... С уважением. Редакция.

Теперь о наших буднях. Неделю назад я попал в балетный кружок нашего института. Я пишу "попал", потому что действительно случайно там очутился (меня затащила туда одна девочка из редколлегии). И вот я нахожусь ОДИН как перст среди женских участниц. В первую репетицию мне сразу дали испанский танец. Сережа <Кривцун, одноклассник по интернату и однокурсник Б.Ш., >тоже был на репетиции и тоже был восхищен ... моей партнершей. Я свои эмоции не описываю, а стараюсь выразить в танце. Что за танец – энергичный, стремительный, живой! Пальчики оближешь.

Как ты знаешь, мы <студенты-интернатцы> хотели махнуть на 2-й курс. Зам. директора, к которому мы пошли по этому поводу, долго свистел о том, что без ведома Министерства образования делать это нельзя, а там против экстерната. А у нас еще и целая группа. Видно, придется сидеть на 1-м. Ты себе не представляешь, какая скука на английском. Сейчас только начинают читать простенькие тексты. А нам что делать? Сижу и читаю. Книгу!


  1   2   3   4

  • В этом году исполнилось бы 80 лет Борису Григорьевичу Шумееву (Запад-55). В ВИИЯон поступилв 1952 году, но институт не закончил из-за «хрущевских » сокращений 1955 года.
  • Первый опыт стихотворчества
  • И СОННЫМ, И ПОЛУСОННЫМ, ЗАСНУВШИМ И ДРЕМЛЮЩИМ, СПАВШИМ И НЕ ВЫСПАВШИМСЯ ДРУЗЬЯМ МОИМ (поэма)
  • Друг по парте и по жизни.
  • ШКОЛА ОКОНЧЕНА. ПОСТУПАЕМ В ВУЗ. Из письма Скалкину из Москвы в Одессу. Середина июля 1951 года