Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Закончи последним словом фразу: «Театр начинается с »




страница6/8
Дата02.07.2017
Размер1.42 Mb.
ТипЗакон
1   2   3   4   5   6   7   8
На одном из расширенных худсоветов Фурцева вдруг резко обрушилась на казачьи ансамбли. «Зачем нам столько хоров этих? — бушевала она. — Ансамбль кубанских казаков, донских казаков, терских, сибирских!.. Надо объединить их всех, сделать один большой казачий коллектив, и дело с концом!» Знаменитый конферансье Смирнов-Сокольский тут же заметил: «Не выйдет, Екатерина Алексеевна. До вас это уже пытался сделать Деникин!»

* * *

Смирнов-Сокольский конферировал концерт в Колонном зале. Подходит он к Руслановой и спрашивает, что она будет петь. «Когда я на почте служил ямщиком», — басит та в ответ. Смирнов-Сокольский тут же ей дружески советует: «Лидия Андреевна, ну зачем вам мужские песни петь? Бросьте вы это!..» Великая Русланова таких разговоров не любила и высказалась в том смысле, что всякий объявляла будет тут ей еще советы давать — иди на сцену и делай свое дело, как велено! «Хорошо», — сказал Смирнов-Сокольский, вышел на сцену и громогласно провозгласил: «А сейчас! Лидия Андреевна Русланова! Споет нам о том! Как еще до Великой Октябрьской Социалистической революции! Она ЛИЧНО! Служила на почте ЯМЩИКОМ!!!»



* * *
Когда-то на эстраде была очень популярна пара Наталья и Олег Кирюшкины. Люди постарше и сегодня помнят их пантомиму «Девочка с шариком». Они получили звания «Заслуженных артистов». На банкете по этому случаю конферансье Сережа Дитятев встал и сказал речь о том, что слова словами, но хорошо бы помочь молодой паре материально. «Вот я беру ведерко из-под шампанского, — провозгласил он, — и кладу туда пятьдесят рублей в пользу молодой актерской семьи! Положите и вы, кто сколько захочет!» Конечно, никому не захотелось казаться беднее Дитятева, так что меньше полтинника не клали. Обойдя весь стол, Сережа подошел к Кирюшкиным и вручил им полное ведерко денег со словами: «Ребятки, я у вас в прошлом году на гастролях одолжил пятьдесят рублей — вот отдаю с процентами!»

* * *


Советские эстрадники никогда не были избалованы хорошей аппаратурой. Только в последние годы кое-кто, маленько разбогатев, приобрел себе «крутой звук», а раньше в такую дрянь приходилось петь! Часто самодельные динамики, или, как их называли, «колонки», предназначенные только для усиления звука, вдруг начинали жить собственной жизнью: ни с того, ни с сего принимали передачи радиосети. Однажды на концерте конферансье объявил: «Композитор Орлов. "Тишина". Поет Гелена Великанова!» Певица вышла к микрофонам, открыла рот, и динамик мужским басом вдруг сказал: «...Дождь, ветер слабый, до умеренного».

* * *
Я давно дружу с семьей знаменитых иллюзионистов Циталашвили. Папа Рафаэль, мама Лена и дочь Тамара вместе собрали в своем жанре столько мировых золотых медалей, сколько у меня вилок в кухонном столе. Один из их фокусов выглядит так. Лена бежит в зал и тащит на сцену первого попавшегося мужика. На сцене на нее набрасывается Рафаэль и мгновенно связывает ей руки за спиной толстенной веревкой да еще обматывает раз десять вокруг локтей. Затем ставит Ленку с мужиком нос к носу и накрывает их огромным непрозрачным сачком. «Раз-два-три-четыре-пять!» — сачок слетает, весь зал единым духом: «А-ах!!!» — и бешеные аплодисменты. Мужик стоит в рубашке, пиджак его на Лене, веревка намотана поверх пиджака, и руки связаны, как были! Фа-ан-тастика!

Однажды на чрезвычайно престижном концерте в зале «Россия» мужик никак не хотел вылезать на сцену — упирался изо всех сил. Лена ему орала в ухо: «Не сопротивляйтесь — смешно будет!» Музыка гремит, народ хохочет, мужик ни в какую, но с Ленкой тоже шутки плохи: вытолкала! Когда же Рафаэль сорвал с них сачок, зал... то ли взвыл, то ли застонал — не знаю, как определить этот звук! Огромный амбал стоял в рубашке, весь перекрещенный портупеями, и у каждой подмышки — ПО ОГРОМНОЙ КОБУРЕ! Он оказался телохранителем Наины Ельциной, сидевшей тут же в первом ряду!

* * *


Конкурс самодеятельного творчества в Доме культуры медиков. Ведущий объявляет: «"Знаете, каким он парнем был!" Поет врач-реаниматор! Иван ЗАРУБИН!»

* * *
Никита Богословский в молодые годы славился по Москве своими розыгрышами, остроумными и весьма злыми. Как-то работали они в провинции с композитором Сигизмундом Кацем так называемую «вертушку». А это вот что такое: берутся в городе два Дворца культуры, в одном первое отделение работает Богословский, в другом Кац, в антракте их на машинах перебрасывают навстречу друг другу, второе отделение работают «наоборот». Простая схема, позволявшая за один вечер заработать каждому за два концерта! Так вот, однажды Богословский, за время совместных гастролей хорошо выучивший программу товарища, вышел на сцену и провозгласил: «Здравствуйте, дорогие друзья! Я — композитор Сигизмунд Кац! Вы знаете мои песни: "Сирень цветет", "Шумел сурово Брянский лес"..» Словом, всё спел, всё сыграл, все кацевы шутки и репризы произнес. Вовремя закончил, получил аплодисменты и уехал во второй Дворец, где спокойненько начал свой концерт. Здесь же после антракта на сцену вышел ничего не подозревающий Кац, сел за рояль и привычно начал: «Здравствуйте, дорогие друзья! Я — композитор Сигизмунд Кац! Вы знаете мои песни: "Сирень цветет", "Шумел сурово Брянский лес"...» Реакцию зала я предоставляю домыслить тебе, мой читатель...

* * *

Никита Богословский, как известно, прожил юность в Ленинграде. Однажды лет в двенадцать он залез зачем-то в телефонный справочник и увидел: «АНГЕЛОВ Ангел Ангелович!». Это сочетание показалось ему поводом для шутки: он набрал номер и вежливо попросил: «Чёрта Чёртовича можно?» Его обругали, он бросил трубку, но после этого еще пару раз проделывал этот номер — для друзей и гостей...



Прошло больше пятидесяти лет, и однажды, оказавшись в Питере, Богословский что-то искал в телефонной книге, и вдруг — как привет из детства: «АНГЕЛОВ Ангел Ангелович»! Надо знать Богословского: конечно же, он набрал номер и вежливо попросил: «Чёрта Чёртовича можно?» И старческий голос сказал в трубке: «ТЫ ЕЩЕ ЖИВ, СВОЛОЧЬ?!!»

* * *
Никита Богословский и Сигизмунд Кац однажды в Грузии попали в старинный ресторанчик, стены которого были увешаны портретами великих людей, бывавших здесь когда-либо. Под каждым портретом стоял столик, и хозяин, огромный пузатый грузин, негромко командовал официантам: «Один шашлык к Толстому... два "Кинзмараули" к Пушкину...» Узнав, что его гости — композиторы, да еще такие знаменитые, он радостно вскинул руки: «Дарагые маи, пасматрыте туда: вот для вас столик пад партрэтом Чайковского! Эта для нас святое место: он здесь сам сыдэл, мой дэдушка его кормил! Ми за этот столик никого нэ сажаем, ныкого! Вас посадим — как самых дарагих гастей!» Посмотрев в сторону Чайковского, гости увидели за столом такого же, как хозяин, большущего грузина, уплетавшего за обе щеки табака и запивавшего кахетинским. «Как же — никого не сажаете, — спрашивают хозяина, — а этот почему?..» Хозяин интимно склонился к композиторам и чисто по-кавказски объяснил: «Очень прасыл!..»

* * *

Юрий Никулин рассказывал мне, как во время зарубежной поездки артистам устроили автобусную экскурсию, и гид вдруг сказал в микрофон: «А сейчас будьте внимательны: мы подъезжаем к месту, где все бросили пить и курить!» Автобус повернул за поворот, и все увидели большую надпись: «Городское кладбище».



* * *
Эту байку поведал мне ее непосредственный свидетель — несравненный Александр Ширвиндт. Где-то в конце 60-х крупной красноярской шахте вручали орден Ленина и какое-то Переходящее знамя. Шахтеры люди богатые — выписали по такому случаю актерскую бригаду из Москвы. Не мелочились: послали специальный самолет в столицу, чтобы артистов подвезти прямо к началу, чтобы всё без задержки — вручение, концерт, банкет на полную катушку, затем артистам по сто рублей каждому (бешенные бабки были!) и спецрейсом тут же домой!

Однако погода подвела, самолет всё же задержался немного, и прямой порядок был нарушен: после вручения сразу засели за столы. Уже и разгулялись было, да тут клич прошел: «Артистов привезли! Все на концерт давай!» А шахтерам что — не в гостях же, сами себе хозяева: что не допили, после концерта доберем! И прямо от столов повалили в зал. За пять минут битком набилось!

Концерт вел замечательный конферансье Олег Милявский. «Приезжайте к нам в Москву, — доверительно бурчал он в микрофон, — вы увидите прекрасные арбатские улочки и фонтаны ВДНХ, знаменитый Университет на Ленинских горах...» Вдруг посреди зала встает явно перебравший мужик и орет: «Эй! Расскажи про аборт!» «Га-га-га! — заржал зал, — во дает!»

Милявский переждал гогот и продолжил: «...Знаменитый Университет на Ленинских горах, проедете по Садовому кольцу...» Всё тот же мужик из зала орет: «Про аборт! Расскажи про аборт!» Зал просто валится от хохота. Милявский: «...Проедете по Садовому кольцу, пройдете по прекрасным московским бульварам». Мужик: «Что, не знаешь про аборт?!» Милявский: «Дорогие друзья, товарищ просит рассказать про аборт... Конечно, я знаю про аборт. И вы знаете про аборт, и все знают про аборт... Очень жаль, что про аборт не знал только один человек...» И Милявский, ткнув обличающим перстом в сторону крикуна, сурово закончил: «Его мама!»

Зал не то, чтобы захохотал, а взвыл! Мужик, в один момент потерявший успех у публики да еще оскорбленный в лучших чувствах, с криком: «Убью!» полез на сцену бить Милявского. Ну, тут его, конечно, схватили, потащили к выходу...

Милявский, указывая вслед, произнес: «Дорогие друзья, если кто еще будет интересоваться: вот это называется "выкидыш"!» Концерт, говорят, прошел с невероятным успехом.

* * *

Эстрадные куплетисты Вашуков и Бандурин однажды решили, что хватит работать «номером», и сделали себе афишу сольного концерта. Плакат волею художника получился такой: большущими буквами фамилии концертантов, а в правом уголке — они сами, маленькие такие, с гитарой и гармошечкой-концертино. Эти плакаты они заслали в один небольшой городок, в назначенный день сели на поезд и поехали.



Приезжают — их никто не встречает. Отправились на поиски и у здания местной филармонии обнаружили администратора, с которым договаривались о гастролях — он спал на лавке возле рассадника культуры. «Лажа, ребята, — сказал он, — никого народу нет. А всё афиши ваши: у нас в городе сроду на лилипутов не ходили!»

* * *
Конферансье Феликс Дадаев был Дадаевым только «по матери». По отцу он был Рисман и долгое время носил эту фамилию. Однако фамилии с окончанием на «ман» приносили одни неприятности, и однажды, намучившись, Феликс твердо сказал: «Моя фамилия теперь — Дадаев. Запомните все: нет такого артиста: Рисман! Есть артист Феликс Дадаев!»

На первых же гастролях, только приехав в город, он побежал смотреть афиши. Со всех стендов и тумб большие красные буквы сообщали: «Конферансье — Феликс ДадаеР!»

* * *


Говорят, что даже могучего Кобзона доставали: смени, мол, фамилию, легче жить будет! И он однажды, совсем еще молодым человеком, дрогнул. Тогда еще не было Кобзона, а был дуэт: «Кобзон и Кохно». На одном из концертов Иосиф сказал конферировавшему Олегу Милявскому: «Я придумал себе псевдоним: Иосиф Златов. Так и надо объявить: «Иосиф Златов и Виктор Кохно!». «Хорошо, хорошо, — сказал Милявский, вышел на сцену и объявил: «А сейчас на сцене — молодые артисты! Поет дуэт — Виктор Златов... и Иосиф Кобзон!» Больше фамилия «Кобзон» не менялась никогда. И слава Богу!

* * *
В «застойные» годы большая бригада Росконцерта едет на БАМ. Директор программы Ира Петухова задает «звездам» традиционный вопрос о дополнительных условиях. Лев Лещенко такое условие выставляет: «Смотри, — говорит, — Ира, чтобы в отеле туалет был в помещении!» Ира связалась с Тындой и строго-настрого наказала проследить, чтобы был в помещении.

Прилетели в Тынду, поселились в одноэтажный барак, гордо называемый в поселке «гостиницей». Лева, побродив по коридору, задает Петуховой резонный вопрос: «Где?..» Ира бежит к местному администратору, и та указывает ей на хилый сортирик в ста метрах от барака. «Убью!» — кричит Петухова. — Ты мне сто раз обещала, что будет в помещении!» «Глаза-то разуйте! — та в праведном негодовании тыкает в сторону домушки у забора. — Обещала в помещении — он и есть В ПОМЕЩЕНИИ!!!»

* * *


Был такой певец во времена советской эстрады — Кола Бельды. Помните, все пел: «Увезу тебя я в тундру...» и «Чукча в чуме ждет рассвета!»? Внешностью и правда обладал совершенно чукотской! Как он сам рассказывал, его русская жена вставала рано, а он просыпал всё на свете. Он ей как-то попенял: встала, мол, сама, а со мной ни слова ни скажешь! И она смущенно ответила: «Коль, мы недавно живем, я еще к тебе не привыкла: никак не могу понять, спишь ты или это... уже глаза открыл!»

* * *
Кола Бельды немного заикался в разговоре. Близкие рассказывали, что ему иногда звонил композитор Модест Табачников, имеющий тот же речевой дефект, и приглашал: «Коля, приход-ди, Сер-г-гей Михалков тоже п-пойдет... П-посидим, поз-за-а-икаемся!..»

* * *

Эту историю я услышал от актрисы Тамары Кушелевской, проработавшей много лет с Аркадием Райкиным.



60-е годы. Театр Райкина в Англии — компания «Би-би-си» пригласила сниматься на телевидении. Часть миниатюр артисты вызубрили по-английски, в другие вмешивается переводчик, остроумно введенный Райкиным в ткань спектакля. График работы очень плотный, в середине дня один перерыв на обед. Обедать, по единогласному решению, все ездили в гостиницу: там каждый в своем номере кое-что клевал по мелочи, экономя каждую копеечку.

Вдруг однажды импресарио торжественно объявляет: «Сегодня, господа, вы не поедете в гостиницу, сегодня вы будете обедать здесь на "Би-би-си", в нашем ресторане!» Лица актеров вытягиваются, возникает мертвая пауза. Каждый стискивает в кармане потной ладошкой мизерные суточные, выданные на поездку Советской страной, понимая, что только на один обед их и хватит. Увидев окаменевшие физиономии, менеджеры заволновались: «Не беспокойтесь, господа: это лучший ресторан, прекрасная кухня, здесь обедают все звезды нашего искусства!» После этого состояние труппы приблизилось к обморочному, и все взоры обратились к мэтру. «Черт с ними, с деньгами, — прошипел Райкин, — позориться не будем! Заказывать всё самое лучшее и дорогое! Вперед!» Все ринулись за столы. И только артист В. вдруг закричал, заскандалил: «Какого дьявола! Это личное дело каждого! Мне надо жене купить, дочери купить — чего я буду валюту тратить!» «Дурак, — ему говорят, — Райкин сказал "вперед!", значит "вперед!"» «Плевать! — стоял насмерть артист В. — надоело стадом быть! Никакой Райкин меня не заставит есть, если я не хочу!» Сел отдельно от всех и громко сказал официанту: «Уан ти! Один стакан чаю! И без сахара!» И еще пальцами показал для верности: сахару, мол, сыпать — не надо!..

Понесли еду. Но какую! Труппа пировала. Ясно было, что денег всё равно не спасти, поэтому гуляли от пуза, как артисты умеют! Заморские вина рекой лились! При каждом новом блюде труппа громко обсуждала предполагаемые ощущения артиста В. с его чаем и жадностью. Обед закончился, принесли счет. Райкин взглянул, посчитал в уме, облегченно вздохнул: «Хватит!» — и сказал, сколько на каждого. Все полезли за деньгами, и тут вскочил импресарио. «Ноу, ноу, — заулыбался он и покачал пальцем, — импосибл: всё за счет фирмы!» Грянуло русское «Ура!». На артиста В., больше всех в труппе любившего выпить и пожрать, было жалко смотреть.

* * *
Я учился в Щукинском училище одновременно с Костей Райкиным, позднее познакомился и подружился с обаятельнейшей Катей, но никогда не был знаком с их великим отцом. И вот однажды это вдруг случилось. К тому времени Райкин, измученный инфарктами и инсультами, уже еле ходил. Его жена Руфь Рома лежала при смерти — ей оставалось жить несколько месяцев. Но, выходя на сцену, артист чудесным образом преображался: выпрямлялась спина, загорались глаза и... на полную катушку, при битком набитом зале, с еще большим успехом, чем в молодости!

На одном из таких спектаклей я не выдержал и понесся за кулисы. Райкина вели со сцены под руки. Где-то там еще бушевал зал, но он уже потух, лицо совершенно побелело... Меня ему представили: вот Боря Львович, актер, режиссер... Я начал сбивчиво выражать восторг, он же, не слушая, повторил, еле шевеля синими губами: «...Актер... режиссер... да». И вдруг так отчетливо спросил: «А женаты?» Да, говорю, женат. «А давно?» Да лет пятнадцать уже, говорю. «Всё на одной?» Да, Аркадий Исакович, всё на одной. «Да, да, — покачал головой Райкин, — вот и я всю жизнь на одной. — Знаете что? — вдруг сказал он, как будто только меня и ждал, чтоб это сообщить, — знаете что? Женатому человеку плохо дома, холостому — везде!»

* * *


Концерт в Колонном зале в 60-е годы. Очень именитый состав: Аркадий Райкин, Елена Образцова, Шульженко, замечательный чтец Антон Шварц... Молодой конферансье подходит к Райкину: «Аркадий Исакович, я так волнуюсь: как о вас сказать...? Можно, я так: "Человек, который не нуждается в представлении, король комиков, Чаплин наших дней..."» Райкин поморщился: «Ну, если вам так нравится — пожалуйста». Через пять минут конферансье снова: «А можно, я лучше назову все ваши звания?..» Райкин: «Бога ради, как вам хочется...» Перед самым выходом подбегает: «Всё: иду вас объявлять! Я придумал! Я ничего не буду говорить! Сделаю большую паузу, ...а потом громко скажу: Аркадий! Райкин!!». Райкин не возражал. Конферансье кинулся на сцену, подержал заготовленную паузу, набрал полную грудь воздуха и рявкнул: «АНТОН ШВАРЦ!!»

* * *
Три ленинградских сатирика объединились под псевдонимом «Настроевы» (в смысле — «нас трое»), и под этой фамилией поставляли репертуар великому Райкину. Как-то во время обсуждения очередной порции новых монологов вдруг замигала настольная лампа. Один из писателей тут же вскочил: «Аркадий Исакович, я починю! У вас в доме найдется паяльник?» «Кецелэ майнэ (это по-еврейски «кошечка моя»), — грустно сказал Райкин. — Кецелэ майнэ, если бы у меня в доме был паяльник, разве я стал бы заниматься всей этой ерундой!»

* * *

Матвей Грин еще в предвоенной Москве был известен, уважаем и любим. Журналист, фельетонист, писавший для всех мастеров эстрады от Аркадия Райкина до сегодняшних молодых, он просидел в сталинских лагерях четырнадцать (!) лет своей жизни. Борис Брунов всегда говорил: «Если на гастролях к нам на улице кидается человек, значит, либо со мной на флоте воевал, либо с Матвеем сидел!» Спасли Грина от верной смерти, по его словам, две вещи: работа в лагерном театре и природные, ничем не истребимые оптимизм и чувство юмора.



Однажды «театр за колючей проволокой», которым руководил Грин, пригнали выступать в очередную зону и на ночь разместили в женском бараке. Страшно хотелось есть, и Грин попросил коменданта барака отвести его к титану, чтоб хоть кипятку попить. Та не отказала, повела его к нагревателю, у которого всю ночь дежурили две женщины. Дали они Грину кипяточку, и он отправился обратно на нары. По дороге комендантша, тоже из зеков, оглянулась и нашептала Грину: «Зря вы ушли, не поговорив с этими тетками. Вам как писателю очень бы интересно было...» «А что за тетки такие?!» — спросил Грин. «Да уж такие... Одна жена Буденного, другая — жена Колчака!»

* * *
Известный эстрадный администратор Эдуард Смольный всегда был любим артистами за то, что давал заработать приличные деньги. Особенно в «застойную эпоху», когда драконовские законы «держали и не пущали». Ну, а Смольный крутился, как мог: и себя не обижал, и другим давал жить. Органы, конечно, висели у него на хвосте, дергали постоянно. Как-то по поводу очередной гастрольной поездки его помощника Колю допрашивали в ОБХСС и тот, преданный Эдику человек, сказал им: «Эдуард Михайлович — это Ленин сегодня!» Подумал и добавил: «В смысле честности».

* * *

Смольный однажды позвонил известному писателю-сатирику Ефиму Смолину: «Давай, старик, поедем в Крым на гастроли! Жену возьмешь, классный номер в отеле сделаю, солнце, море! Денег, правда, больших не обещаю, но Крым в июле — представь, старик!» Уговорил. Первый город — Евпатория. Номер в гостинице без удобств, вода раз в день и то до третьего этажа не доходит... Жена сатирика высказывает ему всё, что о нем думает, и тот бежит к Смольному с претензиями. Смольный: «Извини, старичок, филармония местная налажала, ничего теперь сделать не могу! Потерпи, Фимочка, у меня Доронина в таком же номере живет!» Тут Смолин, конечно, сдал назад: раз уж сама Доронина... Только робко спросил: «А разве Доронина с нами приехала? Что-то я ее...» «Да-да, — убегая, прокричал Смольный, — вечером увидишь!»



На вечернем концерте Смольный (сам конферировал!) объявил: «А сейчас перенесемся в мир иллюзий! Выступает артистка цирка Нина Доронина!»

* * *
Одно время Смольный проводил в Москве и других городах гигантские «Юморины» с участием всех главных персон этого жанра. Площадки брал самые огромные, но и народу бывало битком. Для «оживляжа» Смольный придумал «смехомер»: большое светящееся табло, на котором загорались цифры в зависимости от силы аплодисментов. Чем больше число, тем, значит, и успех мощней. На самом деле — и это было всем известно — в радиорубке сидел верный человек Смольного — Коля, выставлявший с помощью простого выключателя рейтинг каждого артиста. Какие у него были критерии — не знал никто.

На одном из концертов Александр Левенбук и артист Ленинградского БДТ Татосов сговорились и устроили Смольному скандал. Левенбук утверждал, что прошел лучше Татосова, а очков на табло получил гораздо меньше. «Ничего не знаю, — не моргнув глазом, заявил Смольный, — так машина показала! Компьютер, старик, автоматика — ничего не попишешь!»

* * *


Одно время мне часто приходилось работать в концертах вместе с замечательным фокусником Арутюном Акопяном. Как-то нас везли в машине по домам. Он наговорил мне хороших слов по поводу моей эстрадной деятельности, а потом спросил своим специфическим армянским говорком: «Вы, Барис дарагой, ведь ни работаити в Москонцерти?» Нет, говорю, я человек театральный. «Ну да, ну да, — покивал он, — конечна. Ви знаити, в этам Москонцерти все так плохо одеты — просто не с кем пагаварить!»

* * *
На каком-то банкете знаменитый поэт-песенник Игорь Шаферан оказался рядом с генералом пограничных войск. Сначала всё было вроде ничего — выпивали рюмку за рюмкой, но потом генерал стал доставать Шаферана. «Вы, — говорит, — такой известный поэт, а почему для пограничных войск ничего не пишете?» Игорь пытался отшутиться, но генерал раскипятился не на шутку: «Мы стоим, понимаешь, охраняем, понимаешь, а вы тут сидите и не можете про нас песенку слепить!» «Ну, хорошо, — сказал Шаферан, — давайте прямо сейчас... Записывайте начало. "Я границу, как зеницу, стерегу — отлучиться помочиться не могу!.."»

Продолжать не потребовалось — генерал вскочил, опрокинув с грохотом стул, и отвалил немедленно.

* * *


Автор этого сборника одно время работал в Московском театре юмора «ПЛЮС» — «Профессиональные Любители Юмора и Сатиры». (Правда, художественный руководитель театра Аркадий Арканов расшифровывал эту аббревиатуру так: «Подайте Лучшим Юмористам Страны!».) Однажды вместе со всей страной мы стали свидетелями замечательного заявления одной участницы советско-американского телемоста «Москва-Сиэтл». Эта дама на вопрос о роли секса в жизни советских людей уверенно ответила: «В Советском Союзе секса нет!!»

Весь мир по обе стороны экватора упал со смеху. Театр «ПЛЮС» решил немедленно отреагировать и создать эстрадный спектакль «Секс по-советски». Название и идею «вбросил», как шайбу в зону, писатель Лион Измайлов. Вбросил, а «добивать» оказалось трудным делом: все мы были люди, сильно битые цензурой, и «внутренний редактор» привычно не пропускал шутки на запретную тему. Давились-тужились, пока Арканов со свойственной ему лапидарностью не изрек: «Значит, так. Меньжеваться нечего. Надо начать с того, что самая сексуальная песня — это партийный гимн "Интернационал"». Мы вежливо похихикали. «Что, не поняли, придурки?» — спросил невозмутимый Арканов. Признались: не поняли. «Объясняю, — классик затянулся неизменным «Мальборо», — начинается со слова "вставай!". Дальше идет пессимистический поворот: "никто не даст нам...". Конец оптимистический: "своею собственной рукой!"».

Пока хохотали, Измайлов уже кричал: «Новости науки! За годы перестройки советские ученые, идя навстречу пожеланиям трудящихся, из известного зверька выхухоли вывели два новых подвида: "нахухоль" и "похухоль"!..» Словом, покатилось дело...

* * *
Всякий, кто попадал в Одессу в последние годы, с грустью убеждался, что от былой Одессы остаются лишь воспоминания. Основная масса одесситов, составлявших ее неповторимый менталитет, живет теперь на Брайтон-Бич, а прочие в Тель-Авиве... Но все-таки существует еще некая одесская интонация, способность жителей этого легендарного города особым, удивительным образом формулировать мысль и строить фразу.

На «Юморине» Леонид Якубович и Ефим Смолин жили в гостинице «Лондонская», а мы в «Красной». Как-то утром Аркадий Арканов спросил у горничной, уехал ли Якубович. «Дядя Миша, — закричала та швейцару, — что, "рекламная пауза" съехала уже?» Съехала, тот отвечает. «А где второй, Смолин?» — спрашивает Арканов. «А-а, оно себе уже переселяется в "Красную"!»

* * *


В гостинице «Красная» подходим к лифту, нажимаем кнопку, подбегает швейцар «Господа, лифт не работает!» И тут же спрашивает: «Вам на какой этаж?» На третий, отвечаем. «На третий не работает!» Фима Смолин спрашивает ехидно: «А на четвертый?» «На четвертый?» — швейцар морщит лоб, несколько секунд усиленно думает, потом уверенно отвечает: «Тоже не работает!»

* * *
На одной из «Юморин» посреди улицы выгородили площадку «Тетя Соня в Свободной зоне!». Хозяйкой на ней, естественно, была Клара Новикова, создательница образа старой одесской еврейки Тети Сони. Прочие участники «Юморины» приезжали к ней в гости, забирались на помост, выступали и укатывали дальше. Дело шло к концу, как вдруг к площадке подлетает машина, и на помост выскакивает популярнейший ведущий телевизионного «Поля чудес» Леонид Якубович. Толпа взревела радостными воплями, и на помост вылезла толстая и пьяная тетка, заоравшая в микрофон: «Леня, я тебя люблю, дай мне автограф на жопе!» «С восторгом, мадам!» — поддержал ее Якубович. Тетка в ту же секунду задрала подол, приспустила трусы и подставила задницу. «Фломастер мне!!» — завопил Якубович, ему тут же бросили откуда-то фломастер, и он маханул автограф. Потом одним движением развернул тетку к публике, и толпа увидела яркий росчерк на всю ширину теткиной попы: «ПОЛЕ ЧУДЕС!» (Ефим Смолин позже сокрушался, что у тетки не хватило ума «докрутить» репризу: надо было громко пукнуть и крикнуть: «Рекламная пауза!».)

* * *

Моя приятельница, хозяйка солидного фармацевтического предприятия, попросила меня отрежиссировать 5-ти летие фирмы. Сидим, обсуждаем. Вдруг в комнату переговоров врывается заполошная дама: «Оксана Владимировна, я зав. аптекой, мне подпись вашу срочно надо — у нас импортные презервативы кончились, так чтоб отпустили по-быстрому!» Хозяйка достала авторучку: «Ну, какие вам? У нас тут есть с апельсиновым запахом, с шоколадным, с клубничным...» Заполошная махнула рукой: «Оксаночка Николавна — на ваш вкус!»



Мы так и грохнули. Это, видимо, навело зав. аптекой на новую мысль, и она заверещала: «Ой, нет, Оксаночка, апельсиновые не надо — я и забыла совсем: у меня на всё цитрусовое аллергия!»

* * *
Юра Визбор, один из корифеев и столпов того, что сегодня называется авторской песней, прожил на Земле всего полвека. Но за эти годы умудрился сделать столько, что другому и за пять жизней не успеть. Педагог, журналист и писатель, драматург, режиссер и актер, турист, альпинист и горнолыжник, автор целого песенного жанра — всё, что он делал, он делал замечательно. Ну, и рассказчик был незаурядный. Свои байки он излагал очень серьезно, всем видом своим подчеркивая их подлинность. Мы, слушатели, хохотали, а он как бы даже обижался: что, мол, за смешки такие, не верите, что ли?

Вот, он рассказывал, летели они как-то с Юрой Кукиным на вертолете над тундрой. Второй пилот время от времени открывает люк в полу и бросает вниз брикеты с сеном. Ну, там люди живут, вот для их скотины это сено и сбрасывают. Кукин не сообразил и спрашивает: «Что это он делает?» А Визбор ему так серьезно: «Знаешь, старик, они тут мамонта в вечной мерзлоте откопали, оказался в хорошем состоянии, оживили и гонят своим ходом в Москву. По маршруту и подкармливают». Кукин вообще наивен, как клоун, но, зная Визбора, на всякий случай не верит. «Пожалуйста, — Визбор ему, — пилота спроси». А сам успел пилота подготовить, и тот на вопрос Кукина, что это он всё время сено вниз кидает, говорит: «Знаете, мамонта откопали, в Москву гоним!..» А как в аэропорту приземлились, Визбор успел и встречавшего их человека накачать. Кукин первым же делом, конечно, к нему с вопросом насчет сена, уже, считай, удался розыгрыш, да тот, встречавший, сожалеет Визбор, не на высоте оказался. Разволновался, что ли: Кукин только начал: «Извините, не объясните ли, почему...», — а тот сходу ему и врубил: «Мамонта, значит, откопали, в Москву гоним!»

* * *


А то еще, рассказывал Визбор, дрейфовал он с полярниками на станции «Северный полюс-6». И прилетел туда фотокорреспондент известный из московской газеты. «Что это тебя сюда занесло, вроде не любитель ты экзотики этой?» — спрашивает его Юра. «Да вот женился я в очередной раз, — кряхтит тот, — жена моложе на 26 лет, достала совсем: хочет на пол шкуру белого медведя... А где в Москве возьмешь! Вот выбил командировку сюда, винчестер захватил десятизарядный, говорят, тут заходят, так, может, подстрелю...»

Ну, может, и заходят — раз в год. Этот всё отснял, вроде и командировка кончилась, а не улетает — всё медведя ждет. Но так всем надоел своим нытьем по поводу некомфортабельных условий на станции, что однажды Визбор с друзьями прямо напротив входа в его домик вылепили медведя из снега и натянули на него дубленку этого корреспондента белым мехом наружу. После чего вбежали в домик, где он спал, с криками: «Медведь, медведь!» Тот спросонья схватил стоящий наготове винчестер и влупил в собственную дубленку все десять зарядов! После чего улетел с первой же оказией в Москву, пригрозив, что при случае «всем покажет». Ну, что, правда или нет? Визбор категорически утверждал, что чистая правда.

* * *
Зиновий Паперный, литературовед и писатель, один из остроумнейших людей Москвы, много и серьезно занимался творчеством Маяковского. В процессе работы он постоянно общался с Лилей Брик, которая, при всей своей неоднозначности, бесспорно, была одной из самых близких к поэту людей. Однажды, еще довольно молодым человеком, Паперный решил первым поздравить ее с днем рождения и позвонил так рано, что разбудил, чем навлек недовольство. В оправдание Паперный соорудил фразу насчет того, что он, как пенсионер в день всенародных выборов, первый спешащий к урне...». На что Лиля Юрьевна его гневно оборвала: «Не смейте сравнивать себя с пенсионером, а меня с урной!»

* * *


Зиновий Паперный сразу после войны поехал в Молдавию по линии Общества «Знание» с лекциями о творчестве А.П. Чехова. Ездил, в основном, по небольшим населенным пунктам, где с русским языком было неважно, поэтому его сопровождал переводчик. Только стал Паперный замечать странности. Во-первых, толмач переводит как-то продолговато: два часа лекции проходит, а только до выезда Чехова из Таганрога успевают добраться. Во-вторых, аудитория неадекватно реагирует на суровую чеховскую жизнь: всё время хохот в зале. На поставленный в лоб вопрос переводчик честно ответил: «Ну, сами посудите: народ только-только от немцев освободился, столько горя принял — какой им сейчас Чехов! Я им по-молдавски анекдоты рассказываю!»

* * *
Ираклий Андронников, как известно, был не только блистательный рассказчик, но и замечательно показывал персонажей своих баек — как говорится, «один в один». Однажды, говорят, он сильно засиделся у знаменитой балерины Ольги Лепешинской — ну, конечно, и рассказывал, и показывал... Наутро Лепешинская услышала, как одна ее соседка говорит другой: «Наша-то эта... из Большого театра... совсем уже... То хоть по одному мужику принимала, а вчера — не поверишь! — у ей мужиков шесть было, не меньше! Всю ночь я их голоса слышала!» А потом гляжу — один вышел, а боле и нет никого! Остальные, видать, в окошко выпрыгнули!..»

* * *

В семидесятых годах при райкомах партии были созданы комиссии старых большевиков. Это был адов кошмар — особенно для выезжающих за границу. Пенсионеры, вновь ощутившие свою надобность в деле «чистки рядов», старались вовсю: сдвигали брови, многозначительно постукивали пальцами, задавали кучу вопросов и в результате выносили вердикт. После этого вердикта вожделенная поездка за рубеж для многих отодвигалась на долгий срок. Театральный критик и писатель Свободин обезоружил эту инквизицию одним разом. На суровый вопрос председателя: «А почему, собственно, вы, Александр Петрович, так рветесь за границу?» Свободин спокойно ответил: «А я и не рвусь, мне и не надо вовсе, моя бы воля — вообще бы не поехал. Начальство сильно настаивает!» Привыкшие к дисциплине ветераны понимающие покивали и отпустили с миром.



* * *
Даже далекие от искусства и литературы люди знают, что классиком «репризы» бесспорно считается поэт Михаил Аркадьевич Светлов. Зная остроту его реплик и каламбуров, многие его современники просто записывали всё, что изрекал этот картавый, постоянно в подпитии, замечательно талантливый человек.

Однажды Светлов с приятелем выбрались из ресторана Центрального Дома Литераторов далеко заполночь. Стоят на Герцена, поддерживая друг друга, чтоб не упасть — ловят такси. А погода мерзкая — снег, дождь, грязь!.. И все такси, как на зло, мимо, мимо... И Светлов, еле ворочая языком, удивленно посетовал: «Ста'гик, смот'ги; такая темень — как они видят, что мы ев'геи!»

* * *
Лидия Борисовна Либединская рассказывала мне, как однажды на правлении Союза писателей разбирали за пьянку и дебош молодого поэта. Тот долго и уныло ноет в свое оправдание, что творческий человек не может не пить, его эмоции того требуют... «Достоевский пил, — перечисляет он, — Апухтин пил, Толстой пил, Бетховен пил, Моцарт пил...» Тут кому-то из «судей» надоело, и чтобы прервать это занудство, он спросил: «А что, интересно, Моцарт пил?» Михаил Светлов, до этого мирно кемаривший в углу с похмелья, тут же встрепенулся и ответил: «А что ему Сальери наливал, то он и пил!»

* * *


Все страшные годы Светлов и Юрий Карлович Олеша ничего не писали. Они сидели в ресторане ЦДЛ и пили — круглые сутки, месяцы, годы. Видимо, поэтому их не посадили и не расстреляли: кому была охота возиться с двумя спившимися старичками — пусть себе гуляют!

Однажды Олеша, выглянув из ресторана, обратил внимание на большое скопление молодежи в вестибюле ЦДЛ. Пришло новое время, всходила звезда Беллы Ахмадулиной, поклонники ждали ее приезда на поэтический вечер. На вопрос Олеши, что это за толпа, Светлов, говорят, ответил: «Это не толпа, ста'гик: это БЕЛЛОГВАРДЕЙЦЫ собрались!..»

* * *
Светлов ведет поэтический вечер. Еще молодой в то время поэт Александр Аронов волнуется, глядя, как мэтр всё время прикладывается к горлышку: «Михаил Аркадич, не пейте вы, ради Бога, мне сейчас на сцену выходить! Вот представите меня, объявите как следует, тогда и напивайтесь!» Светлов: «Не волнуйся, ста'гик, тебе же лучше: сейчас еще приму — и мне твой талант вдвое покажется!»

* * *


Михаил Светлов одно время по поручению Союза писателей был народным заседателем в суде. «Кивалы» — называют их в народе. Как-то слушалось дело об изнасиловании врачом своей пациентки. Этот гад надругался над девицей под наркозом. Суд опросил свидетелей, всё подтвердилось: да, под наркозом... Традиционное обращение судьи: имеют ли вопросы народные заседатели. Светлов вдруг оживился: да, есть вопрос! «А под каким наркозом, — заинтересовался он, — под общим или под местным?»

* * *
Корифей отечественной юмористики Аркадий Арканов когда-то, как и все прочие люди, был молод, даже юн, и его, начинающего писателя, подающего серьезные надежды, представили Михаилу Светлову. Встреча произошла в ресторане Дома актера, куда мэтр для разнообразия переселился на день-два из ЦДЛ. «Ну что, ста'гик, — вопросил он, — пишешь?» «Пишу», — подтвердил восемнадцатилетний «старик». «А где напечатался?» — «Да нигде пока не напечатался...» «Ну-у, — разочарованно протянул Светлов, — так и я могу писать!..»

* * *

Девичья фамилия Либединской — Толстая. Однажды она — ей было тогда девятнадцать — осмелилась подойти к Светлову и попросить его прочитать ее стихи. Глядя на милое лицо молодой поэтессы, мэтр растаял: «Неси, ста'гуха, нет возражений!» Лидия Борисовна переписала стихи в толстую тетрадь, надписала: Л. ТОЛСТАЯ» — и отнесла. Через несколько дней пошла «на разговор». Светлов открыл дверь и встретил ее возгласом: «А-а-а, ЛЬВА ТОЛСТАЯ!»



* * *
Видя доброе к себе отношение, Либединская тоже решила сделать приятное Светлову и попросила: «Прочтите, пожалуйста, вашу "Гренаду"!» Светлов покосился на нее, как на идиотку: «"Слово о полку Игореве" тебе не надо прочитать?»

* * *


Светлов после каждого обеда собирал кости, заворачивал в бумажку и раздавал потом собакам на улице. Благодарные дворняги с визгом кидались навстречу, стоило ему выйти из подъезда. Как-то он кинул собачке куриную кость, та понюхала, отворотила нос и ушла. «Ну и ду'га, — сказал расстроенный Светлов Либединской, — могла приобщиться к большой литературе: эту кость глодал сам Твардовский!»

* * *
Светлов был, как в старину говорили, «пустодом». Стол, кровать, пара табуреток и старый холодильник — вот, говорят, и всё, что было в его квартире. Либединская однажды заглянула из любопытства в этот холодильник: там абсолютно ничего не было, кроме... футляра для очков. На вопрос, что там делаем очешник, Светлов даже не стал отвечать, а только закричал: «Боже мой, слава Богу, а я-то обыскался этого очешника!..»

Однажды кто-то из почитателей подарил Светлову шкаф: привезли прямо домой, внесли и поставили. Светлов очень нервничал: «Зачем мне этот шкаф? Что я туда вешать буду? У меня один костюм, он всегда на мне, меня практически никогда не бывает дома — что же мне вешать в этот шкаф?» И в конечном итоге очень скоро сбагрил его кому-то за бесценок.

* * *


Жена Светлова Радам была грузинка. Когда их сыну пришло время выбирать национальность, он сообщил отцу, что решил вписать в паспорт «еврей». Светлов, улыбнувшись своей грустной улыбкой, погладил сына по голове и сказал: «Успокойся, мальчик: ты никакой не еврей!» «Почему?» — вспылил сын. «А потому, что никакой настоящий еврей не откажется от возможности написать себе: "грузин"!» — ответил мудрый папа Светлов.

* * *
Очень известен светловский звонок друзьям из больницы: «Ста'гики, п'гивезите пива — рак у меня уже есть!..» Артист Гушанский принес ему в больницу бутылку «Боржоми». Светлов потыкал пальцем в этикетку и слабеющим голосом сказал: «Вот скоро и я буду... как здесь написано...» Гушанский посмотрел на этикетку — Светлов показывал на текст: «Хранить в темном холодном месте в лежачем положении...».

* * *

Сегодня на доме Светлова в проезде Художественного театра висит мемориальная доска: характерный светловский профиль, стандартный текст... Мало кто знает, что Светлов сам под конец своей жизни предложил два варианта надписи на этой доске. Первый: «В этом доме жил и не работал Михаил Светлов...», а второй: «Здесь жил и от этого умер...», далее по тексту.



* * *
Любимая байка Бориса Брунова — про поэта Владимира Луговского. Известный поэт сильно запивал, что всякий раз вызывало страшные семейные скандалы. Скандалов поэт не любил, гнева супруги побаивался, поэтому прямо с порога обрушивал на нее неотразимые оправдания своего пьянства. Так однажды на крик: «Опять напился!!!» — он заявил, что не мог иначе, поскольку был правительственный банкет, и за его здоровье поднял тост сам Ворошилов. «И что из этого? — уперла руки в боки жена. — Надо было так нажираться с ворошиловского тоста?» «Да, но напротив сидел Лаврентий Палыч Берия, он тоже предложил мне выпить!» «Всё равно не вижу повода, чтобы на карачках домой приходить!» — стоит на своем несгибаемая супруга. «А потом, — собирает все силы Луговской, — сам великий Сталин сказал тост за меня, великого поэта!» «А хоть бы и Сталин!..» — не сдается жена, — всё равно нечего!..» И тогда Луговской поднял руку, останавливая крики супруги, и патетическим шепотом произнес: «А потом... вот так, как ты стоишь... напротив... встал... ЛЕНИН!»

* * *


В пятидесятые годы два желторотых студентика медицинского института Аркадий Арканов и Александр Левенбук, однажды, скопив немного деньжат, отправились в ресторан. Причем, не куда-нибудь в дешевую кафешку, а в «Метрополь»! Сидят они в вельветовых своих курточках, зажав в кармашках по пятерке, а за соседним столом шумно гуляет богатая армянская компания. Вдруг один из них толстым пальцем в огромном перстне тыкает пальцем в сторону Левенбука: «Ты, малчик! Иди сюда!» Алик подошел. «Вот мы тут поспорили, — говорит богатей, — ты кто по национальности? Армянин?» Времена были такие, что слово это трудно было произнести вслух, но Левенбук напрягся и с каменным лицом сказал: «Я... еврей!» Возникла пауза, а затем армянин поднял палец и значительно возгласил: «Вот! Ныкто его нэ мучил, нэ питал, нэ заставлял: он сам признался!»

* * *
Поэт Игорь Губерман очень досаждал Советской власти своими блистательно остроумными четверостишиями, и власть посадила его в тюрьму. В тюрьме Игорь не пропал, потому что был великолепный рассказчик. Длинными тюремными вечерами зэки, открыв рты, слушали его байки и за это оберегали его от всяких напастей.

Однажды пришлось к слову, и Игорь еще с кем-то затеяли выяснять, сколько какой нации было посажено в сталинские лагеря. Не помню, откуда в камеру попала статистика, но они посчитали, что в процентном отношении к общему количеству каждой национальности в СССР больше всего сидело евреев. На что один уголовник с верхних нар очень неодобрительно заметил: «Вот гляди ж ты, какая вредная нация! Сами везде пролезут и своих протащат!!»

Оговорки артистов во время спектакля — особо любимый предмет актерской курилки. Им несть числа — от безобидных до могущих иметь очень серьезные последствия.

У вахтанговцев Василий Лановой произносит фразу о мертвой Клеопатре: «Мы похороним рядом их — ее с Антонием!» Вместо этого он провозгласил однажды: «Мы похороних... рядох... им... с ее... с Антонием!»

* * *
В спектакле Театра на Таганке «Товарищ, верь!» по письмам Пушкина на сцене стоял возок с множеством окошек и дверей, из которых появлялись актеры, игравшие Пушкина в разных ипостасях — «Пушкиных» в спектакле было аж четыре. Вот один из них, Рамзес Джабраилов, открывает свое окошечко и вместо фразы: «На крыльях вымысла носимый ум улетал за край земли!» — произносит: «На крыльях вынесла... мосиный... ун уметал... закрал, ... ЗАКРЫЛ!» И действительно с досадой захлопнул окошечко. Действие остановилось: на глазах зрителя возок долго трясся от хохота сидящих внутри остальных «Пушкиных», а потом все дверцы открылись, и «Пушкины» бросились врассыпную за кулисы — дохохатывать!

* * *

Олег Ефремов, игравший императора Николая Первого, вместо: «Я в ответе за всё и за всех!» — заявил: «Я в ответе за всё... и за свет!» На что игравший рядом Евстигнеев не преминул откликнуться: «Тогда уж и за газ, ваше величество!»



* * *
Вахтанговцы играли пьесу «В начале века». Одна из сцен заканчивается таким диалогом: «Господа, поручик Уточкин приземлился!» — «Сейчас эта новость всколыхнет города Бордо и Марсель!» Вместо этого актер, прибежавший с новостью, прокричал: «Поручик Уточкин... разбился!» Его партнер, понимая, что радостный тон здесь не будет уместен, задумчиво протянул: «Да-а, сейчас эта новость всколыхнет города... Мордо и Бордель!» Зритель очень веселился, актеры давились смехом — пришлось временно дать занавес.

* * *


Гарик Острин в «Современнике» однажды вместо: «Поставить охрану у входа в Совнарком и в ЦИК!» — распорядился: «Поставить охрану у входа в Совнарком и в цирк!»

* * *
Один ныне известный актер, играя во французской пьесе, никак не мог произнести: «Вчера на улице Вожирар я ограбил банк!». Вот это «Вожирар» у него никак не получалось! То «Вожилар», то «Выжирал»... Уже генеральные идут, а у него всё никак! На премьере перед этой фразой все артисты замерли, герой поднатужился и произнес: «Вчера на улице... ВО-ЖИ-РАР!..» Труппа облегченно выдохнула. Счастливец радостно улыбнулся и громогласно закончил: «...Я ограбил БАНЮ!»

* * *

В пьесе про пограничников исполнитель главной роли вместо: «...Я отличный певун и плясун!» — радостно и громко прокричал на весь зал: «Я отличный ПИСУН и ПЛЕВУН!!!»



* * *
В дурацкой пьесе про советских ученых актер, игравший секретаря партийной организации института, вместо текста: «Зачем же так огульно охаивать...» — произнес: «Зачем же так ОГАЛЬНО ОХУИВАТЬ...», за что был немедленно из театра уволен.

* * *


Но круче всех оговорился Евгений Евстигнеев в спектакле по пьесе Шатрова «Большевики». Выйдя от только что раненного Ленина в зал, где заседала вся большевистская верхушка, вместо фразы: «У Ленина лоб желтый, восковой...» он сообщил: «У Ленина... жоп желтый!..». Спектакль надолго остановился. «Легендарные комиссары» расползлись за кулисы и не хотели возвращаться.

* * *
Мама моего приятеля — режиссера, очень приличная драматическая актриса, оказавшись во время войны в Новосибирске, служила в тамошнем цирке. На премьере нового представления ей выпало широко показать на правительственную ложу и сказать в адрес сидящего там городского партийного руководства: «...И кто всем нам прокладывает путь!». Переволновавшись, она на весь цирк звонко выкрикнула: «...И кто ВРАГАМ прокладывает путь!» Взяли ее тем же вечером и выпустили только потому, что сговорившиеся циркачи в один голос утверждали, что она сказала правильно, «...а вам послышалось!».

* * *

Эту байку мне рассказал диктор Центрального телевидения Владимир Ухин, любимый «Дядя Володя» всей детворы, много лет подряд желавший малышам спокойной ночи вместе с Хрюшей и Степашкой. Как-то раз он вместе с дежурной бригадой в студии «доставали» диктора Валентину Печорину. Она должна была объявить фильм из серии «Следствие ведут знатоки» — он назывался «Подпасок с огурцом». Зная природную смешливость Вали, эти хулиганы внушали ей, что она ни за что не скажет правильно, а выйдя в эфир, непременно произнесет: «Подпасок с...» — не рискую приводить здесь это всем хорошо знакомое слово. Она же утверждала, что ни за что не ошибется. Так продолжалось весь вечер, пока Валечка не вышла в эфир. «А сейчас, — привычно улыбаясь, сказала она, — фильм из серии "Следствие ведут знатоки"...» Тут она, видимо, представила себе лица «доставал», ждущих, что она оговорится, еще раз улыбнулась и вдруг сказала: «Подросток с колбасой!»



* * *
Клара Новикова одно время очень плотно сотрудничала с писателем Алешей Цапиком. Она читала его монологи, а он выступал номером в ее сольных вечерах. Однажды конферансье Роман Романов, несколько раз переспросив у Цапика его редкую фамилию, вышел на сцену и объявил: «Писатель-сатирик Алексей ПОЦИК». Радости зала не было предела: сначала заржали те, кто понял, потом те, кому объяснили. Если кто-нибудь из читателей не знает, как переводится с языка «идиш» слово «поцик» — спросите у знакомых евреев, вам объяснят.

* * *


Однажды довольно известный конферансье подбежал на концерте к замечательной певице Маквале Касрашвили: «Лапулек, быстренько-быстренько: как вас объявить? Я люблю, чтобы оригинальненько!!!» «Ну... не надо ничего придумывать, — ответила Маквала. — Просто скажите: "Солистка Большого Театра Союза ССР, народная артистка Грузинской ССР Маквала Касрашвили!"» «Фу, лапулек, — скривился конферансье, — как банально! Ну ладно, я что-нибудь сам!..» и возвестил: «А сейчас... на эту сцену выходит Большое Искусство! Для вас поет любимица публики... блистательная... Макака! Насрадзе!!!»

* * *
Еще одна оговорка кого-то из конферансье: «Народный артист СССР Давид Ойстрах! Соло на арфистке Вере Дуловой!»

* * *

На радио очень популярна история о дикторе, читавшем стихи: «Плыви, мой челн, по воле волн!». Своим роскошным баритоном он произнес: «Плыви, мой ЧЛЕН...» — и, поняв, что оговорился, величественно закончил: «...По воле ВЕЛН»



Капустники по разным поводам

КАК ВОЗНИК «ГЕНОФОНД»

Звонит мне однажды народный артист всей России Женя Жариков, председатель Гильдии актеров российского кино. «Приходи, — говорит, — мы тебя хотим в Гильдию принять!» Я удивился: с чего бы это? Почти три десятка лет я работаю в театре, на эстраде и на телевидении, а к кино отношение имею весьма опосредованное. Ну, в студенческие годы снимался в эпизодиках — как говорится, подальше от камеры, поближе к кассе... «Нет, — настаивает Жариков. — Мы постановили и всё такое! Давай, приходи, вступай!»

Пришел я, взнос принес, фотографию, получил книжечку. Женя с женой, актрисой Наташей Гвоздиковой, открыли бутылку, отметили мы этот факт. Тут я опять спрашиваю: чего вдруг? И Жариков сознался. «У нас, — говорит, — юбилей на юбилее, просто так ведь не выйдешь — капустничек нужен! А ты мастак по этой части, вот и пиши. А поскольку денег нету, а ты теперь член Гильдии, то писать, Борисочек, придется бесплатно. Так что давайте выпьем, дорогие, за нового члена Гильдии, чтоб он был здоров!»

С того дня всё пишу — скоро пять лет будет! Что-то сам, что-то в соавторстве с ныне покойным Виктором Забелышенским. А в последние два года чаще всего вместе с эстрадным артистом и конферансье Сергеем Крамаренко — он в капустном деле толк понимает, что, правду сказать, большая редкость! И коллективчик исполнителей нашей «поэзии» подобрался за эти годы неслабый: Евгений Жариков, Евгений Герасимов, Аристарх Ливанов, Борис Химичсв, Александр Голобородько, Алексей Булдаков, Алексанр Пашутин, мы с Сережей Крамаренко... Это основной костяк, а еще иногда подключаются Андрей Анкудинов, Борис Невзоров, Борис Хмельницкий, Александр Панкратов-Черный. Богатыри! Как-то на одном из первых юбилеев вышла вся эта компания на сцену в смокингах и бабочках, зал взорвался аплодисментами, и звонкий девичий голос произнес: «Генофонд нации!». Зал расхохотался, а мы только переглянулись: вот и название нашему ансамблю!

В этой книжечке я поместил далеко не все наши опусы, но те, что есть, дают определенное представление. Итак, представьте себе — Ведущий объявляет: «Юбиляра приветствует Гильдия актеров кино России!» Мы выходим друг за другом в смокингах и бабочках, с очень серьезными лицами, в правых руках папки. Выстраиваемся вдоль авансцены, открываем папки, достаем из смокингов очки и водружаем их на нос. Один из нас возглашает: «Торжественная юбилейная ода в исполнении ДАТСКОГО ансамбля "ГЕНОФОНД"! Почему датского? Потому, что поет только по большим датам! Почему "Генофонд"? Сами видите... Исполняется в первый и в последний раз! Маэстро, музыку!»


ГЕОРГИЮ ЖЖЁНОВУ

К 80-летию

Театр им. Моссовета, 1995 г.

В соавторстве с В. Забелышенским


(На мотив песни из к/ф — «Ошибка резидента»)
Ты в российском лесу пил березовый сок,

Слушал песни метели российской зимы.

И тебя унесло, как осенний листок,

От дворцов Ленинграда в снега Колымы.


Ты в колымских снегах золотишко копал,

Ты по воле начальства менял города,

Но не сдал, не упал и в глуши не пропал

И российской души не терял никогда!


Ты ни телом, ни духом не слаб до сих пор

И в кино и на сцене творишь чудеса

Может, в жизни кому-то и нужен дублер,

Но Георгий Степаныч всё делает сам!


Украшал «Экипаж» ты талантом своим,

Ты шпионов играл, и мильтонов играл,

Но в обличье любом не был ты рядовым —

И для нас ты бесспорно всегда генерал!


Если б жизнь зачеркнуть, да и снова начать,

Ты бы верным остался судьбине своей,

Лишь бы больше не трогала Родина-мать

Одного из прекрасных своих сыновей!


Молодые с надеждой глядят тебе вслед:

Можно жить и творить, не считая года!

Если восемь десятков, а старости нет,

Значит, вовсе не будет ее никогда!


ВЛАДИМИРУ ЗЕЛЬДИНУ

К 80-летию

Театр Российской Армии, 1995 г.

В соавторстве с В. Забелышенским


(на мотив песни из к/ф «Свинарка и пастух»)
Среди славных актерских созвездий

Ярко светит большая звезда

Это наш удивительный Зельдин —

На него не влияют года!

Преисполнен высоких талантов,

Он играет, танцует, поет!

Он любого учителя танцев

И сегодня за пояс заткнет!


Припев:

На эстраде, в кино и на сцене —

Надо верить народной молве —

Зритель Зельдина знает и ценит,

И представьте, не только в Москве!
От Камчатки до Минска и Бреста

В сердце образ его берегут,

Пастуха ожидают невесты

И с надеждой в свинарки бегут!

Кто влюбился в него в восемнадцать,

Те сегодня качают внучат,

Он же вовсе не хочет меняться,

Юбилейных не чувствуя дат!


Припев:

И в Москве и в краях отдаленных

Нежно любят его до сих пор.

Он — «Последний из пылко влюбленных

Молодым и в пример, и в укор!
Посмотрите, как гибок и строен,

Словно бурка опять на плечах!

Хорошо, что испытанный воин

Не зачах на армейских харчах!

Все мы верим, что встретимся вскоре

И под громкие крики: «Налей!»

Соберутся собратья-актеры

На столетний его юбилей!


Припев:

И в какой стороне мы не будем,

Нас не сможет сдержать ничего!

Всё мы бросим и вместе прибудем,

Чтобы пить за здоровье его!!!
ЕВГЕНИЮ ЖАРИКОВУ

К 55-летию

Дом Кино, 1996 г.
(речитатив)
Глянь налево, глянь направо —

Собрался честной бомонд:

Возглашает Жене славу

Наш ансамбль «Генофонд».


(На мотив «Ах, вы сени, мои сени»)
Ах ты, Женя, ты мой Женя,

Ты как новенький опять.

Сколько было достижений

За твои пятьдесят пять.


Было времечко лихое —

Вспомни Сергиев Посад:

Ты коней гонял в ночное,

А потом гонял назад.


То, что с детства въелось сильно,

Перенес ты в кинозал,

И полжизни в кинофильмах

Ты с кобылы не слезал.


Ворошиловским аллюром

С Первой Конною скакал,

Строгим сталинским прищуром

На экране нас пугал.


Молодым бывал и старым,

Генералом боевым,

Милицейским комиссаром,

Но ни разу рядовым.


И такой карьерой броской

Сам ты создал прецедент:

В нашей Гильдии актерской

Ты бессменный президент.


Ты в делах надежней танка, —

Это знает вся страна,

Председатель кинобанка,

И другого до хрена.


(На мотив «Ярославские ребята»)
Нежный звук твоей свирели

Нам приятно вспоминать:

Ты почти без грима Леля

Мог в «Снегурочке» сыграть.


И вздыхая потихоньку,

Кто открыто, кто тайком,

Шли российские девчонки

За тобою косяком.


Ох, напрасны вздохи ваши:

Хоть красив и знаменит,

Он судьбой своей к Наташе,

Словно гвоздиком, прибит.


Но в стремлении к победе,

Девки, выход есть простой:

Приставайте к сыну Феде, —

Он пока что холостой.


(На мотив «Утро красит нежным светом... »)
Мы тебе без оговорки

В день рожденья твоего

Выставляем две пятерки

За талант и мастерство.


Президента нету краше,

Не ищи себе замен:

Ты в ансамбле славном нашем

Безусловно лучший член!


А за всё, что нами спето,

Не задерживай давай:

Не желаем ждать банкета, —

Ждем команды: «НАЛИВАЙ!»


(Вынимаем из карманов стаканы и

идем к Жарикову за водкой!)


ВИКТОРУ МЕРЕЖКО

К 60-летию

Дом кино, 1997 г.

В соавторстве с С. Крамаренко


(Речитатив)
Да, можно говорить, конечно, о достижениях его,

О том, как дорог нам Мережко, его талант и мастерство,

И о сценариях бесценных, что принесли ему успех,

И что на театральных сценах его работы лучше всех,

И в силу торжества момента могли б мы громко заявить,

Что Виктор избран президентом всего, что только может быть,

О том, что с Гусманом он дружен, что любит велотренажер,

И что ему для счастья нужен Версаче, Зайцев и Диор!

Не зря на юбилее славном звенит торжественная медь,

Но мы решили, что о главном уже пора сегодня спеть!


(На мотив песни «Наш Борьба бабник»)
В присутствии бомонда молчать нам не с руки:

В составе «Генофонда» красавцы мужики,

Любовью, права слово, никто не обделён,

Но звания такого достоин только он!


Наш Витька бабник, наш Витька бабник —

Молва об этом мчит за горизонт!

Наш Витька бабник, такой он бабник —

Один работает за целый Генофонд!


Он не из тех, кто водит девиц к себе домой,

А всё же слухи ходят о некой мастерской,

Где с истинною страстью, буквально каждый день,

Дает уроки мастер всем тем, кому не лень!


Наш Витька бабник, наш Витька бабник,

Наш Витька бабник, бабник хоть куда!

Наш Витька бабник, отличный бабник,

Всё остальное в его жизни ерунда!


Об этом знаем все мы, ведь это не секрет,

Он мастер женской темы уже немало лет,

И всё, что происходит на поприще любви

Он тут же переводит в сценарии свои!


Наш Витька бабник, наш Витька бабник,

И мы хотим, чтоб вы запомнили одно:

Чем будет дольше наш Витька бабник,

Тем будет лучше для российского кино!


Чтоб в этой теме не стал ты слабым,

И чтобы муза при тебе была всегда,

Тебе, Витяня, мы дарим БАБУ,

Она Герой тобой любимого труда!


(Выносим голую девицу в полиэтиленовой упаковке, перевязанной лентами и бантами.

Генофондовцы ее разглядывают... и начинают возмущаться.)


— Вот это да!

— Ну, вы, мужики, даете!

— Мы же тоже живые люди!

— Я тоже такую хочу!


(Вновь поют)
— Я тоже бабник!

— Я тоже бабник!

— Здесь каждый бабник!

— Бабник хоть куда!

— А как же Витька?!
Все. Какой он бабник?!

Да он и бабником-то не был никогда!


(Хватаем девицу под мышки и уходим, распевая в ритме марша.)
— Я тоже бабник!

— Я тоже бабник!

— Я в этом деле сам специалист!

— А как же Витька?


Все. Какой он бабник?!

Да он и бабник-то такой, как сценарист!


АРИСТАРХУ ЛИВАНОВУ

К 50-летию

Центральный дом работников искусств, 1997 г.

В соавторстве с С. Крамаренко


1   2   3   4   5   6   7   8