Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Закончи последним словом фразу: «Театр начинается с »




страница5/8
Дата02.07.2017
Размер1.42 Mb.
ТипЗакон
1   2   3   4   5   6   7   8
Присутствовавший бомонд разразился восторженными аплодисментами. Был в Москве такой каскадер — Виктор Сергеев. Сильно заикался и был горазд на всякие выдумки. В те времена у богемы вошло в моду загуливать в подмосковном Архангельском, в ресторане, и возвращаться заполночь. Но ночную радость сильно портила ГАИ, ожидая пьяную кавалькаду у въезда в город — со всеми вытекающими последствиями. Поэтому общими мозгами был разработан метод борьбы: первым окружную дорогу пересекает лидер, демонстрируя влияние и нетвердое управление. Гаишники набрасываются на него, а в это время мимо со свистом проносится основная колонна. Лидер-камикадзе отбивался от стражей порядка приличными деньгами, собранными вскладчину. Однажды Витя Сергеев сказал: «Я п-п-первый по-поед-ду. И денег н-не надо!» Остановившись напротив пункта ГАИ, Витя спокойно запер машину, открыл бутылку пива и на глазах изумленных милиционеров выдул ее не отрываясь. Те прямо задохнулись: «Пить за рулем!!» Витя спокойно объяснил: «Здесь стоянка разрешена Ну вот. Приехал трезвый! А теперь выпиваю, потому что дальше никуда не поеду. Буду тут ночевать!» Театр-школа ОБРАЗ - Петербург Мне иногда приходилось ставить спектакли в оперных и музыкальных театрах. Вокалисты, надо сказать, народ своеобразный. Настоящий голос — явление редкое и подчас достается человеку, по всем другим статьям не годящемуся для сценической деятельности. Слуха нет, пластика, как у Буратино, в голове полное отсутствие «сала». Однако — голос! Говорят, в Большом театре один солист, обладающий от природы большим басом, но имевший серьезные проблемы с музыкальным слухом, никак не мог справиться с Песней Варлаама в опере Мусоргского «Борис Годунов». Там между строчками текста звучит семь четвертей оркестровой музыки, буквально так: «Как во городе было во Казани!» (раз — два — три — четыре — пять — шесть — семь! — играет оркестр), «Грозный царь пировал да веселился!» (оркестр вновь: раз — два — три — четыре — пять — шесть — семь!), «Он татарей бил нещадно...» ну и так далее. Вот в эти семь четвертей и не мог попасть несчастный бас: то раньше начнет, то позже. Дирижер пригрозил: еще раз — и выгонит из спектакля. Бас побежал к концертмейстеру: помоги, говорит, придумай что-нибудь! Тот поморщился: «Сто раз уже репетировали, какой же ты мудила! Ну ладно, давай так сделаем. Тебе надо про себя пропевать какую-нибудь фразу, которая бы точно укладывалась в эти семь четвертей. Ну, вот хоть эту: Ка-кой-же-я-му-ди-ла!». Стали пробовать: «Как во городе было во Казани! (ка-кой-же-я-му-ди-ла!) Грозный царь пировал да веселился! (ка-кой-же-я-му-ди-ла!) Он татарей...» Классно получилось! Раз десять пропели, и бас, гордый и во всеоружии, отправился на спектакль. Дошел до злополучного номера. Спел первую строчку, пропел про себя неприличную фразу, уверенно начал: «Грозный царь...» — дирижер с бешеными глазами показывает палец: мол, опять вступил на одну четверть раньше. Со следующей фразой тоже самое. Словом, совсем облажался: кончил петь — оркестр еще играет... Уйдя со сцены, с криком: «Убью!» бросился искать концертмейстера. Тот только руками развел: «Ну, ведь десять раз репетировали! Ну, давай еще раз: как ты пел» «Как во городе было во Казани, — стал загибать пальцы бас, — ка-кой-же-я-му-дак!..» Большой театр хоронил народного артиста СССР Пирогова. Похоронная комиссия решила, что раз покойник был бас, то и на панихиде должен звучать басовый репертуар. Обратились к солисту театра Батурину, но зная особенности интеллекта вокалистов, на всякий случай предупредили: «Вы только с репертуаром там... Пойте только грустное!» Грустное так грустное: Батурин, ориентируясь на первую строчку, выбрал романс на стихи Лермонтова «Мне грустно оттого, что я тебя люблю». Но в финале почему-то протянул руку в сторону гроба и с чувством спел: «Мне грустно оттого, что весело тебе!» В Большом театре шел «Евгений Онегин». Предпоследняя картина: бал в богатом петербургском особняке. Онегин уже встретился с князем Греминым, сейчас будет спрашивать: «Кто там в малиновом берете с послом испанским говорит» Татьяна стоит в кулисе, вот уже музыка на выход, и тут она с ужасом понимает, что этого самого малинового берета нет. Должен был вот тут лежать — и нету! Паника: костюмерша бросается в цех, кричит оттуда: «Нету!», «прима» орет: «Неси любой!», костюмерша несется с зеленым беретом, Татьяна выскакивает на сцену, едва успев в музыку, на ходу напяливая берет. Онегин делает большие глаза, но оркестр играет, петь все равно надо, и он поет: «Кто там в ЗЕЛЕНОВОМ берете с послом испанским говорит» Гремин басит: «Пойдем, тебя представлю я», — поворачивается к Татьяне, видит этот дурацкий «зеленовый» берет и от неожиданности на вопрос Онегина «Так кто ж она» вместо «жена моя» отвечает: «Сестра-а моя-а!» И Онегин довершает этот кошмар, уверенно выпевая: «Так ты СЕСТРАТ — не знал я ране!..» Солист Большого театра Артур Эйзен, обладатель роскошного баса и замечательный актер, в свое время был назначен официальным исполнителем песни «Широка страна моя родная!» Песня эта, как известно, после «Гимна Советского Союза» и «Интернационала» была третьей в коммунистической иерархии. Конечно, в другое время ее мог спеть всякий, кто захочет, но на правительственных концертах — только Эйзен. За каждое исполнение ему была назначена персональная ставка в 120 (сто двадцать!) рублей — по тем временам огромные деньги. Так вот, говорят, что приятель Эйзена, первая скрипка оркестра Большого театра, всякий раз «раскалывал» его одним и тем же образом. «Шир-ро-ка-а стр-ра-на моя р-родна-я-аа!» — выводил Эйзен, и сидящий за его спиной скрипач тут же громко сообщал оркестру: «Пять рублей!» «Много в не-ей лесов, полей и ре-ек!» — продолжал Эйзен, и скрипач тут же ему в спину подсчитывал: «Де-сять рублей!» Оркестр давился от смеха, но труднее всего было Эйзену: до возгласа «Сто двадцать рублей!» он еле допевал... Молодой оперетточный тенор Олег Воскресенский поет с Татьяной Шмыгой оперетту Милютина «Цирк зажигает огни». Перед спектаклем его старшие коллеги надоумили: «Ты же циркача играешь, а стоишь как истукан!.. Вот ты в любовной сцене сделай кульбит, как бы «от чувств» — красиво будет!» «Точно, — подумал Олег, — сделаю!» Маханул кульбит, но, встав на ноги, вдруг напрочь забыл слова! Оркестр в темпе играет финал сцены, тенор протягивает к любимой руки и вместо канонического текста во весь голос поет: «Тра-та-та-та-та-та-ра... Тра-та-та-та-та... Тра-ля-ля-ля-ля-ля!..» И потом на верхней ноте: «Кр-р-ро-ва-а-а-ать!» Выбежав за кулисы, Олег кидается к Шмыге: «Татьяна Ивановна, простите ради Бога, текст как вырубило — ни слова вспомнить не мог!» Шмыга, задыхаясь от хохота, еле выговаривает: «Олег, почему кровать, откуда в этой сцене кровать-то взялась» «Не знаю, — чуть не плача, разводит руками тенор, — я только помнил, что до-диез — на «А-А-А!» Замечательный певец и актер Владимир Канделаки был необыкновенно популярен. Роскошный баритон, великолепная внешность (в театре говорят: «фактура»), чисто грузинские темперамент и чувство юмора... Особенным успехом пользовалась его шуточная песенка про старого грузина, обманувшего Смерть. «Приезжайте, генацвале, нани-нани-на, угостим вас цинандали, вэ-ди-воде-ла!» — этот припев распевала вся страна. Однако, помимо эстрады и съемок в кино, Канделаки служил в оперной труппе Театра Станиславского и Немировича-Данченко и пел самый что ни есть серьезный репертуар. Грузинская опера много лет все звала его на гастроли в родной Тбилиси, но тому все было некогда. Наконец, согласился. Весь Тбилиси в афишах: целых пять дней подряд в оперном театре — «Тоска» Пуччини, партию Скарпиа поет народный артист СССР Канделаки. Зал набит битком, выходит на сцену гастролер и начинает: «Такой сканда-а-ал — и в хра-а-ме!..» И вдруг с галерки раздается: «Нани-на, нани-на!..» — и хохот зала вместе с дружными аплодисментами. Говорят, не стал продолжать гастроли — уехал... Июль, жарища. На пляже сочинского санатория «Актер» сидит великий дирижер Натан Рахлин. Старый, рыхлый, грудь висит, жировые складки в три ряда. На длинные седые патлы нахлобучена мятая шляпа. К нему подходит дежурный по пляжу и сурово говорит: «Бабушка, оденьтесь, неудобно — люди кругом!» Грянувший в ответ монолог был исполнен такой виртуозной ругани, что служитель бежал без оглядки, а актерский пляж разразился благодарными аплодисментами. Одна довольно известная певица много гастролировала: приедет в город, споет в местном Оперном театре и едет дальше. Все возила с собой: и костюмы, и оркестровые партии... Как-то раз после дневной репетиции подходит к ней симпатичный парень: «Здравствуйте, — говорит, — меня зовут Володя, я в оркестре вторым тромбоном сижу. Не хотите ли пива» «С удовольствием, — соглашается певица, — очень люблю пиво! Только после спектакля, да» Вечером они встретились, попили пиво, случилась между ними любовь, и певица поехала в следующий город. В этом городе после дневной репетиции подошел к ней мужчина: «Здравствуйте, я — Коля, второй тромбон в оркестре театра. Мне хотелось бы угостить вас пивом...» «Конечно, — согласилась певица, — только, если можно, после спектакля...» Всё повторилось: и пиво вечером, и любовь, и певица с утра поехала дальше. В конце концов, она стала задумываться: почему в каждом городе происходит одно и то же Долго мучилась, пока случайно не обнаружила в партии второго тромбона надпись поперек нот: «Певица любит пиво и очень хороша в постели!!!» В музыкальном мире одно из самых почитаемых — имя Петра Соломоновича Столярского. Этот полуграмотный одесский еврей был великим педагогом: из его рук выходили великие скрипачи. Одного имени Давида Ойстраха уже достаточно. Очень много баек о своеобразной манере Столярского выражать свои мысли на русском языке. Виолончелист Яша Слободкин рассказывал мне, как перед войной, приглашенные на прием в Кремль, шли они по ковровым дорожкам. Слободкин страшно волновался, и Столярский недовольно заметил ему: «Яша, шо ты мне блондаешься под ногами! Дай я уже пойду немножко прежде!» На этом приеме Столярскому сообщили, что первой в СССР музыкальной школе-десятилетке, которую он организовал в Одессе, присваивается его имя. В ответ Столярский прочувствованно воскликнул: «За то, что сделали школу имени МЕНЕ... да здравствует Лазарь Моисеевич Каганович... и все эти остальные шишки!» Надо сказать, что среди «остальных шишек» был, на минуточку, Сталин, и все взоры обратились в его сторону. «Великий друг музыкантов» усмехнулся и в гробовой тишине несколько раз хлопнул в ладоши, после чего аудитория разразилась бурными аплодисментами. Ойстрах готовился к одному из своих первых конкурсов. Столярский был с ним особенно строг, ему все казалось, что Давид может сыграть лучше. И вот однажды, когда Ойстрах в очередной раз сыграл учителю программу, Столярский упавшим голосом сказал: «Ой, Додик, ты мене сегодня возмутил!» — отвернулся и заплакал, закрыв глаза рукой. «Неужели так плохо» — спросил ученик, и учитель ответил: «Ой, нет, Додик: ты мене возмутил на ДА!» Гуляя по одесским улицам и завидев женщину с маленьким ребенком, Столярский тут же бросался наперерез: «Мадам, позвольте посмотреть ручку вашего ребенка!» Брал ручку, осторожно мял ее, ощупывал, подносил к своим близоруким глазам и огорченно вздыхал: «Ах, нет, мадам — живите спокойно...» Я ставил спектакль в Театре музыкальной комедии. Дирижер мне попался замечательный — тонкий музыкант, очень хорошо ощущающий театральную фактуру, но очень пьющий, очень! Вот мне репетицию начинать, а он сидит — весь в поту, губы синие, глаз нет, молотит его крупной дрожью со страшного похмелья... Молодой баритон пожалел его, обнял за плечи: «Григорич, я рядом живу, пойдем ко мне, у меня бутылка водки припрятана!» Тот приподнял веки: «А жена Жена, небось, дома» «Дома, да она ничего...» «Как ничего Очень даже чего! — разволновался дирижер. — Она же пьет у тебя, Коленька!» «Ну, как она пьет, — удивился баритон, — так, изредка по рюмочке...» «Все равно, — затрясся несчастный, — увидит, как мы разливаем, позавидует, и делиться придется! Нет, миленький, к тебе не пойдем: беги скорей, неси свою бутылку сюда, пока я вовсе не помер!» В драматических театрах суфлеров на спектаклях давно извели. А в оперных — извините, нет! Там у исполнителей столько технических проблем во время спектакля, что не до текста: подчас черт знает что поют! Поэтому фигура суфлера приобретает особую важность. В одном театре, где я ставил музыкальный спектакль, служил суфлер, хороший и опытный. Одна беда: пил. Первый акт держался, а в антракте принимал бутылку и дальше уже подсказывал всякую ахинею. Так что второй акт превращался для вокалистов в сущую муку. Директор театра приказал запирать суфлера в будке перед антрактом и следить, чтобы с собой не пронес и извне не попало. Ничего не помогает — в антракте напивается, хоть ты что делай! Долго выслеживали и, наконец, поймали. Перед спектаклем хитрован привязывал заветную бутылку в уголок театрального занавеса, и она сама приезжала к нему в антракте. Руку чуть высунул, бутылочку втянул, открыл, выпил, даже не отвязывая, и с третьим звонком она вместе с занавесом пустая уезжала в кулису. Блеск! Великий оперный режиссер Борис Покровский пришел впервые в Большой театр, когда там царствовал главный дирижер Николай Голованов. «Ну вот что, молодой, — сказал Голованов, — тебя никто все равно слушать не будет, так что ты сиди в зале, если какие замечания будут — мне скажи, а я уж сам!» Репетировали «Бориса Годунова», полная сцена народу, Покровский на ухо Голованову: «Николай Семенович, скажите хору, чтобы они вот это: Правосла-а-а-вные, православные! — не в оркестровую яму пели, а в зал, дальним рядам, и руки пусть туда тянут!» «Правильно!» — стукнул кулаком Голованов и заорал на хористов: «Какого черта вы в оркестр руки тянете Где вы там православных увидели!» В свое время великий Ростропович был солистом Московской филармонии, а посему, как и все прочие, был включен в бригаду по обслуживанию целинных и залежных земель. Приезжают они на полевой стан — народ сидит на земле, фортепьяно нету. Ростропович разволновался: «Как же я буду без аккомпанемента играть» А композитор Ян Френкель его успокоил: «Не волнуйся, Славочка, я хороший аккордеонист, я тебе саккомпанирую — никто и не заметит!» Вот Ростропович играет, Френкель на аккордеоне подыгрывает, как может... Вдруг где-то в конце «зала» встает здоровенный целинник в робе и, перешагивая через сидящих, движется к «сцене». Ростропович шепчет Френкелю: «Янек, что-то мне лицо его не нравится, черт его знает, что у него на уме... Давай, играй побыстрее!» Однако закончить не успели. Мужик дошел до концертантов, положил на струны виолончели свою огромную ручищу и внушительным басом сказал Ростроновичу: «Браток, не гунди — дай баян послушать!..» Говорят, что в пятидесятые годы некий автор принес в Москонцерт сценарий эстрадного представления под названием «Эх, е... твою мать!». Художественный совет категорически зарубил программу из-за названия: сказали, что «Эх!» — ОТДАЕТ ЦЫГАНЩИНОЙ!!! В пятидесятые годы в Московском цирке работал режиссер Арнольд Григорьевич Арнольд. Как писал о нем Юрий Никулин, «человек огромного темперамента, удивительной энергии — один из лучших режиссеров цирка!». Вот какую историю записал в своем дневнике знаменитый «Домовой» — директор ЦДРИ Борис Филиппов: «Арнольд очень дружил с Леонидом Утесовым, часто сиживал с ним за бутылкой чего-нибудь покрепче. Однажды засиделись. Арнольд стал уговаривать Утесова остаться: чего, мол, тащиться через всю Москву на ночь глядя, вот тебе кушетка, ложись и спи. Утесов ни в какую не соглашался. Мотивировал тем, что боится огромной собаки Арнольда, на которую и днем-то страшно смотреть, а ночевать с ней в одной квартире тем более. Да еще эта кушетка, которую хозяин предлагал для ночлега: Утесов знал, что обычно собака спит именно на ней, и не без оснований опасался, что зверюга будет недовольна. И только когда Арнольд пообещал, что запрет собаку в чулан, Утесов согласился и остался. Ночью раздался грохот, и на спящего Утесова обрушилось нечто громадное и тяжелое. Эта собака вырвалась-таки из заключения и прыгнула на законную кушетку. Она устроилась на ногах Утесова и всем видом показывала, что не уйдет ни за что. Перепуганный Утесов сдавленным голосом позвал Арнольда на помощь, причем, что интересно, по-еврейски. Хозяин пришел, прогнал собаку, долго и озадаченно смотрел на Утесова и, наконец, спросил: Лёдя, вот никак не могу в толк взять: почему ты меня по-еврейски позвал, никогда в жизни на идиш не общались.. На что Утесов плачущим голосом ответил: Чтобы твоя чертова собака не поняла, зачем я тебя зову!» Утесов любил рассказывать, что такое настоящее мастерство конферансье. По случаю какого-то праздника — концерт в одесском порту. Публика та еще — грузчики и биндюжники. Артисты вертятся на пупе, смешат изо всех сил. В зале гвалт и гогот, принимают, в общем, хорошо, но уж очень бурно: реплики и все такое... Конферансье, старый волк одесской эстрады, подбегает к пианисту: «Маэстро, ваш выход следующий, идите уже, что вы стоите, как памятник Дюку Ришелье!..» Пианист, весь бледный и в поту, со стоном мотает головой: «Не пойду, не пойду, смотрите, какой зал, они же меня слушать не будут, будут топать и свистеть, какой ужас, боже мой!» «Так, — сказал конферансье, — чтоб вы знали: слушают все. Главное — как подать номер! Стойте в кулисе и смотрите!» Твердым шагом выходит на сцену и, перекрывая шум зала, возглашает: «Загадка! На заборе написано слово из трех букв, начинается на букву Хэ — что» Зал в восторге ревет в ответ хорошо знакомое слово. «Нет! — кричит конферансье. — Нет, чтоб вы пропали! Это слово ХАМ! Так вот, босяки: Бетховен, Лунная соната, и чтоб тихо мне!!!» У Леонида Утесова была горничная, деревенская девица, которая в силу своего воспитания очень недолюбливала слово «яйца». Оно, как ей казалось, неизбежно вызывает неприличные ассоциации. Поэтому, отчитываясь за поход по магазинам, она перечисляла нараспев: «Купила хлеба две буханки, картошки пять кило, капусты вилок, две курочки...» Потом густо заливалась краской и, отвернувшись, добавляла: «И два десятка ИХ!» Борис Брунов рассказывал мне утесовскую байку о его женитьбе на артистке оперетты Елене Осиповне Ленской. Для этого рассказа Утесову была необходима коробка спичек. Он открывал коробок, вынимал одну спичку и говорил: «Смотри сюда! На нашей свадьбе были: моя сестра, — тут он клал спичку налево от себя, — и сестра Леночки». С этими словами он вынимал другую спичку и клал ее направо. «Мой брат, — еще спичка налево, — и брат Леночки». Спичка относилась направо. «Племянница моя, — спичка налево, — племянница Леночки». (Спичка направо.) «Мой дядя, — спичка налево, — дядя Леночки». (Спичка направо.) «Моя тетя, — спичка налево, — и до едреной матери Леночкиной родни!!!» При последних словах Утесов в сердцах вытряхивал в правую кучку всё содержимое коробка. Году в 47-м джаз-оркестр Утесова приехал на гастроли в Биробиджан. В первый же день местный администратор отозвал Утесова в сторонку и под диким секретом сообщил, что завтра в кинозале обкома КПСС будут показывать американский фильм «Смерть Риббентропа». Попасть невозможно, но — «ради вас, Леонид Осич!» — он сможет провести пять человек! Надо понимать, какой удачей в те годы было попасть на такой фильм! Утесов не устоял: перенес концерт (!) и с диким скандалом отобрал четверых из коллектива. В назначенный час на цыпочках счастливцы прошли на балкон партийного кинозала. Уже через три минуты после начала фильма администратор кубарем катился по лестнице вниз и со скоростью пули удирал от разъяренных утесовцев. Бедняга перепутал название: во-первых, не «Смерть...», а «Жизнь...», во-вторых, не «...Риббентропа», а «...РЕМБРАНДТА»! На гастролях в Одессе к Утесову подошел пожилой еврей. «Леонид Осич, дорогой наш! Как мы вас любим, как вся Одесса с вас гордится! Хоть вы теперь в Москве, мы всё про вас знаем, за всеми успехами следим! А какой у вас замечательный сынок — красивый, талантливый, просто чудо, весь в отца!» «Но у меня нет сына, — объясняет Утесов, — у меня только дочь, Эдит!..» «Ха, — воздел руки поклонник, — он мне будет рассказывать!» Неистощимый на выдумки, Утесов особенно гордился одной репризой. Посреди концерта в кулисе раздавался телефонный звонок, и на сцену протягивалась рука с трубкой: «Леонид Осич, это вас!» Утесов брал трубку: «Алло... Да... Этот — хороший! Этот — плохой! Хороший... хороший... Плохой... Хороший! Этот плохой! Этот хороший!» Вернув трубку за кулисы, он пояснял зрителям: «Это жена звонила... С рынка... У нее плохое зрение, и я помогаю ей выбирать помидоры!» На расширенном заседании коллегии Минкультуры СССР министр Демичев распекал деятелей культуры за отсутствие идеологической цельности. В подтверждение он привел какую-то ленинскую цитату, и тут из зала раздался голос Утесова: «Неверно цитируете, Петр Нилыч! У Ленина вот как!..» И — подлинную цитату, как из пушки! Демичев тут же объявил перерыв. Референты понеслись проверять, и через полчаса Демичев торжественно возгласил: «Дорогой Леонид Осипыч, спасибо вам: вы меня поправили абсолютно верно! Обращаю внимание всех присутствующих: вот так настоящий советский артист должен знать произведения великого Ленина!» На что Утесов, скромно отмахнувшись, ответил: «Ай, что вы говорите! Просто на днях мне Мотя Грин принес номер к Седьмому ноября, так там эта хохма была!» В истории советской эстрады было много хороших конферансье, но три фамилии торчат над прочими: Алексеев, Менделевич и Гаркави. Михаил Наумович Гаркави был необыкновенно толст. Он прожил на свете почти семьдесят лет, жена его была лет на двадцать моложе. Рассказывают, как-то на концерте она забежала к нему в гримуборную и радостно сообщила: «Мишенька, сейчас была в гостях, сказали, что мне больше тридцати пяти лет ни за что не дашь!» Гаркави тут же ответил: «Деточка, а пока тебя не было, тут зашел ко мне какой-то мужик и спрашивает: «Мальчик, взрослые есть кто» Алексеев как-то представлял публике артиста Театра Сатиры Владимира Хенкина — замечательного, остроумнейшего мастера, любимца Москвы. Реприза, с которой он вышел, получилась такой: «А сейчас, дорогие зрители, перед вами выступит артист Владимир Хренкин... ой, простите, Херкин... ой, простите... ну, вы же меня поняли!» Хенкин выбежал на сцену, как всегда сияя улыбкой, и сообщил залу: «Дорогие друзья, моя фамилия не Херкин и не Хренкин, а Хенкин! Товарищ конфедераст ошибся!» Борис Врунов рассказывал, как однажды он конферировал вместе с Михаилом Гаркави. В программе вечера было и выступление литературного секретаря Николая Островского. Гаркави представил его публике и ушел в буфет. Тот говорил минут двадцать: «Павка Корчагин, Павка Корчагин...» Затем Гаркави вышел на сцену и произнес: «Дорогие друзья, как много мы с вами узнали сегодня об Олеге Кошевом!..» Брунов выбежал на помощь: «Михал Наумович, речь шла о Павке Корчагине...» «Что ж такого, — нисколько не смутился Гаркави, — у Корчагина и Олега Кошевого очень много общего: они оба умерли!» Мария Миронова говорила про Гаркави: «Миша такой врун, что если он говорит здрасьте!, это надо еще десять раз проверить!» Московские артисты на гастролях в Тбилиси. Концерты ведет все тот же Михаил Гаркави. Как водится, гостей ведут в серные бани — это одно из главных тбилисских угощений. По дороге те, кто уже бывал, рассказывают новичкам о банщиках-чудодеях, которые своим искусством просто возвращают десять лет жизни! Гаркави особенно волновался в предчувствии новых впечатлений. Быстрее всех разделся и побежал в зал. Увидев его, громадного, высоченного, необъятно пузатого, маленький жилистый банщик категорически сказал: «Эта мить нелзя!» В 60-е годы Гаркави ведет концерт на стадионе. После блистательного выступления Лидии Руслановой на поле вышла русская женщина и подарила любимой певице пуховую шаль. Гаркави с присущим ему темпераментом кричит в микрофон речь о том, что вот это и есть истинная любовь русского народа. Следующей на помост выходит Эльмира Уразбаева. Только спела — на поле бежит узбек и дарит ей часы. Гаркави, конечно, сопровождает подарок спичем о любви узбеков к своей певице. Затем он объявляет выход Иосифа Кобзона и, чуть отвернувшись от микрофона, предупреждает его: «Ося, будь готов: сейчас евреи понесут мебель!»
1   2   3   4   5   6   7   8