Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Юрий куберский сталинградская битва




страница1/8
Дата08.07.2017
Размер1.25 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8

Юрий Куберский. Сталинградская битва

Дизайн
И.Ю.Куберский



ЮРИЙ КУБЕРСКИЙ

СТАЛИНГРАДСКАЯ БИТВА

Из книги «О людях и войнах»

Осенью 1940 года я наконец почувствовал, что твердо стою на ногах. Я снова был восстановлен в партии и армии, причем с меня было снято партийное взыскание. В звании военного инженера 3-го ранга я занимал должность старшего военного преподавателя электротехники в ульяновском военном училище связи им. Серго Орджоникидзе.

Я отдавал себе отчет в том, что подготовлен лучше, чем другие преподаватели электротехники, я знал, что провожу занятия лучше других, я видел, что меня уважают преподаватели и высоко ценят курсанты. Подчеркнутая настороженность ко мне со стороны комиссара и политотдела училища и их повышенная бдительность в отношении меня, выражавшаяся в придирках чуть ли не к каждому сказанному мной слову, не слишком меня смущали. Работал я с большим желанием, работал не жалея себя, читая лекции по десять часов в день. Угнетало меня только то, что где-то в Азии находился в заключении мой младший брат Виталий. Я не скрывал, что у меня брат арестован, больше того, я открыто говорил, что убежден в его невиновности, хотя такие заявления были небезопасны. Когда бдительные политотдельцы училища задавали мне провокационный вопрос: «Значит, вы считаете, что у нас сидят в заключении невиновные?» я отвечал, что я не делаю обобщений, но я глубоко убежден в невиновности брата.

Выяснив после длиннющей переписки, что брат находится в трудлагере вблизи Ташкента, я взял путевку в куйбышевский санаторий и отпуск такой продолжительности, чтобы съездить в Ташкент на свидание с братом, затем оттуда в Москву для хлопот о нем. Добившись свидания с братом, я убедился, что он, несмотря на тяжкие условия жизни в лагере, не потерял веры в благоприятный для себя исход. Из разговора же с ним при двух надсмотрщиках я еще более укрепился в убеждении, что Виталий абсолютно не виновен. В Москве я добился приема у главного военного прокурора, однако из беседы с ним понял, что хлопотать об освобождении Виталия бессмысленно.

- Пусть он благодарит бога, что жив, - сказал мне прокурор.

Примерно в это же время я пришел к ясному пониманию того, что страна живет накануне войны, войны беспощадной и кровавой. Поэтому, рассуждал я, не стоит особенно горевать, что я преподаю не в академии, а в училище, как не стоит и особенно переживать по поводу заключения Виталия. Война расставит всех людей по тем местам, какие они заслуживают...

Понимание пониманием, но в куйбышевском санатории я неожиданно и вопреки здравому смыслу влюбился в молодую девушку, моложе меня на 18 лет, которой в то время еще не было двадцати. Я не намерен здесь описывать этот, как мне кажется достойный внимания, весьма своеобразный роман, но должен сказать, что я впервые встретил женщину, с которой, как я почувствовал, можно создать настоящую семью, и которая готова родить мне ребенка. Я же без ребенка уже не видел смысла в своей дальнейшей жизни. С большими трудностями, с различными противоречивыми мыслями и опасениями 19 мая 1941 года эта девушка стала моей женой. Женой, которую я действительно крепко любил и готов был носить на руках, перед которой всегда преклонялся и преклоняюсь.

Как и всем, мне было ясно, что война не за горами и разразится буквально на днях, но инстинкт сохранения рода оказался во мне настолько сильным, что я пренебрег всем и вся, и в сентябре мы с женой стали догадываться, что она беременна. А 21 июня 1941 года я с молодой любимой женой поехал в лагерь училища на какое-то празднование и там услышал о начале войны. Отдавая себе ясный отчет в том, что несет с собою война, я в группе приятелей, обсуждавших вопросы, связанные с ней, сказал: «Давайте друзья запомним, кто участвует в нашем разговоре. А когда кончится война, оставшиеся из нас в живых пусть вспомнят тех, кто в ней сгорел».

На второй день войны, кстати говоря, в день моего рождения, я, несмотря на только что созданную семью, подал рапорт на имя начальника училища об откомандировании меня в Действующую армию. На этот мой рапорт долго не отвечали, а ответом ввергли меня в крайнее огорчение. В довольно пространной и доходчивой форме мне было сказано: «Вы представляете собою ценного преподавателя для училища, и нигде не в состоянии принести во время войны больше пользы, чем здесь». Кроме того, в политотделе училища мне довольно ясно дали мне понять, что моё желание уйти на фронт является политически вредным. «Об этом вы должны всегда помнить, так же как и о том, что вы совсем недавно исключались из партии и увольнялись из армии», - назидательно поучали меня. О последнем я помнил более чем хорошо, но ещё лучше я понимал, что никогда не прощу себе пребывание в тылу во время такой грозной войны, и что отказ от активного участия в ней обречет меня на душевные муки до последних минут жизни.

Я перестал бомбить рапортами вышестоящее начальство лишь в октябре 1941 года, когда немцы не только блокировали Ленинград, но и подошли вплотную к Москве. Мне тогда стало понятно, что я не опоздаю на войну, если дождусь рождения своего первого ребенка и помогу своей любимой жене хотя бы немного прийти в себя после родов.

В то трудное в всех отношениях время я делал все, что можно и чего нельзя, ради благополучия своей маленькой семьи. Пользуясь знакомством с директором спирто-водочного завода, эвакуированного с Украины и ставшего директором аналогичного завода в городе Ульяновске, я с его помощью доставал спирт или водку и ездил на село обменивать на сало, мясо, масло, муку, пшено и картошку. Моя жена, несмотря на трудности конца 1941 начала 1942 годов, ни одного дня не голодала и родила чудесного сыночка.

Это случилось 12 мая 1942 года, ночью, когда я был дежурным по училищу. Персонал родильного дома, полностью подкупленный мною, сразу же сообщил мне по телефону о рождении сына, и я, задыхаясь от волнения, выбежал на пыльную улицу и начал плясать и петь от счастья. Утром я уже был в родильном доме, и больничная сестра в нарушение всех правил вынесла показать мне сынка. Он был совсем крошка с красным личиком и, к моему удивлению, с большими, не менее двух сантиметров, торчащими во все стороны черными волосами. После свидания с дорогим для меня существом мне удалось, правда, только через окно, увидеть и жену Ниночку, осчастливившую меня моим преемником. Нет у меня способностей описать, с какой любовью смотрел на нее. Очень побледневшая и похудевшая, она сидела с ногами на койке в застиранном больничном одеянии.. Жена кинула мне в окошко какое-то очень наивное стихотворение, написанное ею. Оно у меня не сохранилось и содержание его я забыл, но хорошо помню, что оно начиналось словами: «Когда мы в постели лежали».

Было много хлопот с добыванием мыла для сына и стирки пеленок. Вместе с курсантами я ходил в баню и там собирал обмылки. Вычитав где-то, что можно варить мыло из электролита для заливки аккумуляторов, мы с женой сварили такое мыло, и она попробовала вымыть себе лицо, а потом целую неделю лечилась, так как сожгла кожу. Подгузники и пеленки мы делали из старых негодных карт, наклеенных на полотно. Пригождалось и рваное курсантское белье, которое я доставал в каптерках училища. Курсанты, любившие нас с женой, добывали на кухне и в столовой училища, правда, без моего ведома, посуду необходимую для ухода за ребенком.

В заботах о своем первенце я настолько овладел тонкостями врачевания детей, что у меня даже консультировались мамаши-роженицы, которых было немало в училище. Сынок мой с большой жадностью сосал грудь и высасывал много молока, которое у жены было в избытке и она его даже сцеживала. Молока сынок выпивал много, но как правило почти тотчас же после кормления срыгивал и даже начал худеть. Врачи, не один раз осматривавшие его, не могли понять, в чем дело, а я понял. Оказалось, он вместе с молоком заглатывал много воздуха и затем вместе с воздухом выходило обратно и молоко. Стоило начать держать ребенка торчком после каждого кормления, то есть вертикально, и отрыгивание молока сразу прекратилось - сынок начал быстро поправляться и прибавлять в весе.

Я прекрасно научился по цвету экскрементов не только определять состояние его здоровья, но даже его настроение, а изучать их цвет я имел полную возможность, так как каждую свободную минуту старался использовать для стирки его пеленок.

И все-таки намерение попасть на фронт не покидало меня - с ним я засыпал, с ним просыпался. Как почти всегда в моей жизни мне и на этот раз помог случай. Как-то мне попалась на глаза старая газета со списком награждённых орденами и медалями в войне с белофиннами, и в этом списке я нашёл фамилию Иоффе Михаила Фадеевича, которого я знал как перспективного слушателя военной электротехнической академии им. Будённого ещё в 1932-1937 годах. Он тогда обучался в одной из групп, где я читал лекции не то по теории переменных токов, не то по курсу «передвижные электрические станции». Я каким-то образом узнал его адрес и послал ему письмо. В ответе на мое письмо он обещал помочь в осуществлении моего намерения. Заручившись этим обещанием, я начал просить начальство училища командировать меня в Москву с каким-либо поручением, имея тайной целью похлопотать там об отправке меня на фронт. Такая командировка мне была дана. Я был убежден в том, что в Ульяновск уже не вернусь и прямо из Москвы поеду на фронт, и поэтому до отъезда в Москву отправил жену с сыночком к ее сестре в Куйбышев.

И сейчас вижу перед своими глазами палубу волжского парохода и на ней мою юную жену со спящим двухмесячным сыном на руках. Личико сына было абсолютно безмятежно и спокойно. Эту картину я часто вспоминал на фронте и от этого воспоминания наступал покой на душе и на сердце, появлялась вера в счастливое будущее, проходила усталость и росла ненависть к врагу. Когда пароход отчалил от пристани я долго смотрел на его отдаляющиеся огни. Сердце сжималось от дикой боли, вызванной разлукой с самыми дорогими для меня людьми, но я ни тогда, ни после ни разу не пожалел о том, что отправился на фронт.

***

От начальника училища, товарища Моисеенко, знакомого мне более или менее основательно ещё по службе в Киеве, я получил ряд поручений, относящихся к управлению связи Красной Армии, и одно поручение неофициальное - привести мешок картошки бывшему начальнику училища Щадринскому. Последний работал в Москве в управлении кадров Красной Армии у Щаденко. Все эти поручения мне надлежало выполнить совместно с преподавателем радиотехники Казамановым, с которым мы ехали вместе. С Андреем Казамановым я дружил не столько по родству душ, сколько по стечению обстоятельств. Мы одновременно прибыли в училище, до получения квартир жили в гостинице и оттуда вместе ходили по утрам на работу, а вечером часто вместе и возвращались. Андрей рассказывал, что его исключили из партии за то, что, будучи курсантом военного училища связи, он однажды по политической незрелости попал вместе с другими курсантами на нелегальное собрание троцкистов. Тогда этому никто не придал значения, но в 1937 году по чьему-то доносу об этом вспомнили, и Андрея, помимо исключения из партии, сняли с должности адъютанта начальника управления Красной Армии Шулейкина. После ряда служебных неурядиц Андрея по его просьбе назначили преподавателем радиотехники в Ульяновск.

Преподаватель он был хороший, а политически был не особенно сведущ. Отличался исключительной предприимчивостью, в чем я убедился по приезде с ним в Москву. Да и в Ульяновске после рождения сына я зачастую прибегал к его практичным указаниям по части доставания тех или иных продуктов или решения различных хозяйственных вопросов.

До Москвы мы доехали, примерно, так же, как ездили в мирное время. Железная дорога работала образцово. Из дорожных бесед с пассажирами, уже побывавшими на фронте, я уразумел, что самые жестокие бои в ближайшее время развернутся под Сталинградом, и поэтому приехал в Москву с готовым решением добиваться назначения в часть, воюющую на юго-западном фронте, то есть под Сталинградом. В Москве, выполнив поручения начальника училища в управлении связи Красной Армии и убедившись, что в частях связи мне едва ли можно рассчитывать на активное участие в войне, я направился в отдел кадров инженерных войск.

Начальником отдела кадров оказался товарищ Пожаров. Понтонёр по своей специальности, служивший под Ленинградом, он в молодости несколько раз бывал в лагерном сборе на Трухановом острове в Киеве вместе с батальоном, в котором он был, помнится, командиром роты. Он сразу узнал меня, выслушал, согласился с моими доводами, и в тот же день без проволочек я получил направление в 16-ю отдельную инженерную бригаду специального назначения, действующую на юго-западном фронте, которой как раз и командовал Михаил Фадеевич Иоффе.

В Москве я жил вместе с Андреем Казамановым в семье его старшей сестры. Муж сестры работал где-то на химическом складе, имел доступ к спирту, и Андрей сразу по приезде в Москву развернул бурную деятельности по добыче продуктов для своих родственников (кроме сестры в Москве у него был ещё и старший брат с семьёй). Звоня по телефону на какие-то базы, он предупреждал, что сейчас к ним прибудет за продуктами "для адмирала Геллерта его адъютант Казаманов Андрей", и действительно привозил с этих баз различнейшие продукты и, в частности, папиросы, что меня особенно интересовало. Обеспечил он нас двоих и весьма привлекательными москвичками, которые одухотворяли наши обеды и ужины. При желании можно было в их обществе скоротать и ночи, но я, несмотря на мою испорченность, категорически отказался от адюльтера, в отличие от осуждавшего меня за это Андрея. Я же был полон мыслями о жене и сыне и прямо-таки физически страдал от разлуки с ними.

Итак, моя мечта воевать с немцами прямо и непосредственно, а не путём преподавания электротехники курсантам-связистам, стала наконец осуществляться. Теперь, когда у меня на руках было назначение в Действующую армию, я сел за письмо, чтобы объяснить самому близкому человеку - своей жене, почему я так поступил. Мне ещё не было сорока, нервы у меня были достаточно крепкие, но всё же я несколько раз пролил слезу над письмом. Жалею, что оно не сохранилось. Мне бы хотелось, чтобы его прочитал мой сын, моя дочка и моя внучка, когда она вырастет. В этом письме было выражено моё политическое, моральное и этическое кредо. Впервые в жизни я так искренно и полно пытался осмыслить и осветить столь важные для меня вопросы.

Я рвался на фронт, ибо категорически не мог примириться с тем, что мне не дадут защищать мою самую справедливую, самую передовую в мире страну прямым и непосредственным образом, то есть лично в боях с врагом. Сейчас, когда я пишу эти строки, мне хочется не столько объяснить другим, сколько понять самому, как это я мог абсолютно искренне считать мою страну справедливейшей в мире, когда на каждом шагу я наталкивался на факты, опровергавшие всякую справедливость, когда вокруг подвергались репрессиям ни в чем не повинные люди, когда я сам был исключён из партии и затем изгнан из армии на основе ложных, глупых и диких обвинений, когда по таким же вздорным и нелепым обвинениям мой младший брат оказался в тюрьме всерьёз и надолго. Могу объяснить это только тем, что моя страна, как я считал и считаю, руководствовалась в основе своей столь мудрыми и гуманными, столь чистыми и светлыми идеями марксизма-ленинизма, что несправедливости, творимые буквально на каждом шагу, расценивались мною как что-то временное и случайное, и отнюдь не закономерное.

Я рвался на фронт и потому, что не мог представить себе как я буду смотреть в глаза моему сыну, моей жене и, наконец, вообще людям после войны, если не буду лично и активно участвовать в ней.

Я писал о своей уверенности в победе моей страны над немецкими фашистами. Это были не пустые слова. Действительно, с самого начала войны у меня ни разу не возникало мысли, что мы можем потерпеть поражение. Сталина я не любил, но слова «наше дело правое – мы победим», были и моими словами, сказанными раньше него. Впрочем, я допускал, что нам придётся отступать даже дальше, чем мы действительно отступили, может быть, до Урала, но я никогда не верил в победу врага. Уверенность в том, что мы разобьём немецкий фашизм наголову, непоколебимо жила во мне с первого дня войны.

Пока я писал это письмо, передо мной стоял образ моей жены, совсем ещё хрупкой девочки, со спящим сыном на руках... — когда я последний раз поцеловал его, он вдруг проснулся и горько заплакал, хотя не был плаксой. Идя с письмом по улице к почтовому ящику, я перебирал в памяти все события своей жизни за первый год войны. Моё желание оказаться на фронте осталось неколебимым, хотя я насмотрелся на московскую номенклатуру, добравшуюся на своих и на учрежденческих, легковых и грузовых автомашинах аж до Ульяновска, и хотя я достаточно наслушался от участников нашего отступления до Москвы и Ленинграда о хаосе, бестолковости, подлости, трусости и предательстве, царивших тогда на фронте.

И когда я читаю об обстоятельствах, обусловивших нашу победу, я всегда мысленно говорю себе: «Мы не могли не победить. Если уж я, много напутавший в жизни, совершивший много ошибочных поступков, вёл себя должным образом, то как же самоотверженно и праведно вели себя люди более достойные, чем я».



***

Покидал я Москву уже как человек, порывающий с тылом. Москва в конце июля 1942 года меня порадовала. Все, с кем я там сталкивался, работали спокойно и чётко. Я без всякой канители получил проездные документы и продукты на дорогу. Чистота на улицах столицы, открытые магазины, наконец, встречи и разговоры с одним коллегой по киевскому Политехническому институту, который я в свое время закончил, а также с одним товарищем по службе в Киеве в 30-ые годы прямо и косвенно создали у меня убеждение, что наши тылы, далёкий и ближний, находятся теперь в надлежащем порядке. «Надо только хорошо воевать», - твердил я себе.

На Павелецком вокзале я расстался с Андреем, который получил назначение на Западный фронт, и отправился поездом в Саратов. Поглядывая через вагонное стекло на пробегавшие мимо леса и деревеньки, я пытался представить себе, как же я буду воевать. Поскольку в общих чертах мне было уже известно, что бригада, в которую я еду, имеет, кроме частей, предназначенных для подрывных работ, то есть минирования и разминирования, также электротехнический батальон, располагающий электризованными малозаметными препятствиями, я решил добиваться назначения именно в этот батальон, поскольку считал себя специалистом как по передвижным электрическим станциям, так и по вопросам электризации различных проволочных заграждений. Ещё в бытность адъюнктом электротехнической академии я всерьёз занимался темой электризованных препятствий в обороне и наступлении, и теперь, сидя в купе, настолько погрузился в размышления о том, как я лично буду применять эти средства в борьбе с немцами, что не участвовал в разговорах, которые буквально кипели вокруг. А попутчики у меня были интересные. Особенно запомнился зам.командующего армией по тылу, побывавший на Кавказе. Очень уж он напирал на то, что он зам командующего армией, хотя тут же добавлял: «по тылу». Впоследствии я убедился, что эта черта присуща всем зам командующим по тылу, с которыми приходилось встречаться. Ехала с нами и весьма привлекательная, молодая особа, с явными, несмотря на молодость, чертами бывалости. Хотя я впервые ехал на фронт, я решил, что это одна из ППЖ (походно-полевая жена - И.К.), о которых был уже достаточно наслышан, причём на уровне дивизий. Через несколько месяцев моя догадка подтвердилась. Я встретился с ней в землянке одного из командиров дивизии, которую я обеспечивал минированием при наступлении на Сталинград в составе 65 армии.

Железная дорога от Москвы до Саратова работала не так чётко, как от Ульяновска до Москвы. Помещения станций и полустанков были переполнены просящими милостыню ранеными, причём – подчас какого-то жуткого вида. Из таких раненых запомнился один, ходивший с обнажённой левой рукой, представлявшей собой кости, обтянутые серой кожей, и другой, сидевший у входа на станцию, с обнажённой, без мускулатуры, высохшей ногой. Скорее всего, это были просто калеки и нищие, маскирующиеся под раненных на фронте.

В Саратове я садился на пароход, уже мысленно определив свою роль в бригаде Михаила Фадеевича в качестве электрика, и не сомневался, что он, сам военный инженер-электрик, меня поймёт и поддержит. На пароходе я с беспокойством размышлял о том, смогу ли по-настоящему выполнять продуманную мною роль на фронте. Я не сомневался в своей профессиональной подготовленности, равно как и в наличии у меня качеств, присущих настоящему фронтовику. Беспокоило другое: после того, как меня исключили из партии и выгнали из армии, у меня начались дикие головные боли. Эти головные боли в ульяновском училище связи достигли буквально ошеломляющей силы. Особенностью их было то, что они исчезали на время, пока я читал лекции. Когда после десяти часов лекций я приходил домой, моя молодая жена туго-претуго стягивала мне голову полотенцем, давала какое-то лекарство, и только тогда я мог существовать. Утром я просыпался с головной болью, с головной болью приходил в класс, с головной болью здоровался с курсантами — и так, пока не начинал лекцию...

Когда пароход приближался к одной из последних пристаней перед Сталинградом, в районе Камышина, и я увидел истерзанные трупы людей, плывущие по Волге, причём, на некоторых из них были остатки бинтов, моя голова стала болеть несколько меньше. Боль стала ещё меньше, когда я узнал, что увиденные мною трупы – результат бомбёжки парохода, везшего наших раненых с фронта в тыл. Боль ещё значительнее поубавилась, когда наш пароход плыл мимо горящей после бомбёжки немецкими самолётами нефтяной башни. Головная боль исчезла у меня полностью, когда пароход уже возле Сталинграда обстреляли два мессершмидта. Боль исчезла всерьёз и надолго. Она возобновилась только в 1946-м, через год по окончании войны.

А те два мессершмидта в несколько заходов обстреляли нас при пикировании из пушек и пулеметов и сбросили бомбы. Честно говоря, меня всё это не испугало — я надеялся, что в случае гибели парохода я все равно выплыву на берег, а в то, что я буду поражён бомбой или пулей, я не верил. Между тем на пароходе поднялась паника. Но я и в этот раз, как и в далёкой молодости, чувствовал себя спокойно. Отчасти благодаря умелым маневрам капитана, отчасти из-за того, что немецкие самолёты, как видно, имели небольшой боезапас и быстро улетели, наш пароход избежал гибели.
Сталинград был тревожно оживлён. По улицам проезжало много грузовых и легковых автомашин и проходило большое число военных самых различных родов войск. Расспрашивая военных с чёрными петлицами, я разыскал штаб инженерных войск, а затем и отдел кадров. В отделе кадров я столкнулся с Медковым, знакомым мне еще по службе в 3-м понтонном батальоне. Медков был понтонёром ещё в царской армии и считался в батальоне профессором понтонного дела, однако дальше должности командира взвода не мог продвинуться из-за своей невиданной малограмотности, которую, несмотря на помощь сослуживцев, он не мог преодолеть из-за своих преклонных лет. Медков поведал мне горькую историю отступления от Киева до Сталинграда. Выглядел он крайне утомлённым и морально подавленным. Он пришёл просить об откомандировании его в тыл.

В отделе кадров меня, не теряя ни минуты, назначили, как я и рассчитывал, на вакантную должность начальника отделения электризованных препятствий в бригаду М. Ф. Иоффе. Офицер связи бригады, находившийся в штабе инженерных войск, сказал, в бригаде обо мне уже знают, и что он отвезёт меня в ее расположение на полуторке. Я погрузил свой немудрёный багаж на полуторку, и мы двинулись в Дубовку на север от Сталинграда, где дислоцировался штаб бригады.

К вечеру я был уже на месте. Первым человеком, с которым я беседовал в бригаде после офицера связи, был начальник технического отдела штаба бригады Н. А. Бузгалин. Он ввёл меня в курс дел, которыми предстоит заниматься в ближайшие дни, и посвятил меня в положение бригады. Оказалось, что бригада во время отступления серьезных боевых действий не вела, растеряла много людей и сейчас, по-видимому, будет отведена на пополнение людьми и формирование. Бузгалин, по званию, кажется, военинженер второго ранга, произвёл на меня хорошее впечатление ясностью ума и простотой общения и порадовал, сказав, что в бригаде много воспитанников Ленинградской электротехнической академии им. Будённого, начиная с командира бригады майора Иоффе и его заместителя майора Харченко. Последних при моём приезде в штабе не было — поехали в части бригады, но по словам Бузгалина, они меня ждут, так как бригаде необходим инженер моей специальности.

Спать я улёгся в помещении технического отдела бригады, размещённого в школе, но до того еще успел познакомиться со своими подчинёнными: офицерами Городецким и Криштулом. Городецкий, рафинированный интеллигент, сын профессора, у которого я учился в Киевском политехническом институте, преподавал в том же институте. Для войны он явно был непригоден по ряду причин, одной из которых, как после я узнал, было его чрезмерное тяготение к гомосексуализму. Вскоре после моего вступления в должность он, по-видимому, благодаря хлопотам отца, был отослан с фронта в тыл и исчез где-то в его пучинах. Криштул был знающим инженером — он попал в Действующую армию в Киеве, но во время отступления до Сталинграда так и не нашел себе достойного применения. Во время переезда по железной дороге, он попал под бомбёжку и при этом осколок бомбы порвал рукав его стёганой телогрейки. Хотя в этой бомбёжке Криштул не был ранен, он при всяком удобном и неудобном случае рассказывал всем о ней и демонстрировал свою телогрейку.

Наутро командир бригады пригласил меня к себе. После моего представления Михаил Фадеевич предложил вместе позавтракать. Во время завтрака, к которому адъютант Иоффе подал водку, у нас завязалась оживленная беседа. Иоффе сказал, что рад моему появлению в бригаде, и что я приехал весьма удачно, так как бригада выводится в резерв для окончательного формирования. Эту передышку надо будет максимально использовать для обучения состава бригады предстоящим боевым действиям.

Михаила Фадеевича, с которым я расстался, когда он, отлично защитив свою дипломную работу, получил назначение в Ленинградский военный округ, я не видел около пяти лет. За это время он заметно изменился. Его стройная фигура явно отяжелела, а лицо жгучего брюнета с выразительными, подвижными и густыми бровями, стало ещё более мужественным и решительным. Умением придавать своему лицо вдумчивое, решительное и грозное выражение он мне напоминал начальника инженерных войск А. Ф. Хренова, под руководством которого Иоффе воевал в войне с белофиннами и от которого, как видно, много перенял. Хренов, в общем-то весьма стоящий и способный начальник, зачастую допускал несуразные поступки и нередко вёл себя по-хамски. Однако ушёл я от Иоффе в свой технический отдел вполне удовлетворённым, понимая, что буду воевать под началом надёжного, грамотного и добросовестного командира.

На следующий день штаб бригады со всеми своими тылами выехал из Дубовки и, переправившись через Волгу с правого берега на левый, расположился в лесу у прибрежных кустов, передвинувшись ближе к Сталинграду, в район возле Ахтубы. Мне и Криштулу была отведена в лесу уютная полуземлянка со столом и земляными лежанками для постели, с крышей и стенами, надёжно защищавшая от непогоды. Криштул занимался своим давнего происхождения изобретением – конденсатором, от которого можно было прикуривать. Тогда мы испытывали довольно значительные трудности со снабжением, в том числе и спичками, и Криштул надеялся ликвидировать эту проблему. Впрочем, вскоре он также был куда-то откомандирован, и что стало с его конденсатором, мне неизвестно.

Я же занялся ознакомлением с частями бригады. Прежде всего, я пошёл налаживать отношения с электротехническим батальоном, чье основное назначение было устанавливать электризованные малозаметные препятствия.

Командир батальона был мало примечательной личностью в звании, кажется, старшего лейтенанта. Зато своим своеобразием выделялся комиссар батальона. Моряк в прошлом, он вмешивался во все дела батальона: часто бывал на кухне, непрестанно проверял, как идут занятия в ротах, следил за складским хозяйством батальона. Суетился он сверх всякой меры и своей инициативой явно подавлял командира батальона. Очевидно, не без его помощи командир батальона был вскоре арестован — как говорили, за слушанье по радио немецких передач, и исчез из бригады. Его место занял комиссар батальона, явно стремившийся к этому. Иоффе, благодаря которому состоялось это назначение, понял свою ошибку значительно позже и прогнал из бригады этого морячка.

Более сильными, чем командование батальона, были командиры рот, и поэтому я за состояние батальона был в известной мере спокоен.


  1   2   3   4   5   6   7   8