Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Юрий Богданов. Это было строго секретно для всех нас. Часть вторая




страница31/38
Дата21.07.2017
Размер9.21 Mb.
1   ...   27   28   29   30   31   32   33   34   ...   38

44. ПЯТЬ ПОСЛЕДНИХ ДНЕЙ
Наступил 1972 год. Отец по-прежнему продолжал работать, хотя со здоровьем у него возникли определённые проблемы. На операцию правой почки по извлечению из неё камней (а возможно, и по полному её удалению) он не решался, однако проводившиеся анализы мочи были весьма неутешительными. Недостаточное очищение организма вело к развитию гипертонической болезни. Как-то у отца сильно заболело левое плечо, рука буквально обвисла, в пальцах он не мог ничего удержать. Медики почему-то определили, что это было всего лишь отложение солей, и я каждый день возил папу на машине в поликлинику на массаж. Несмотря на то что отец физически как-то немного сдал и раскис, но не жаловался и не унывал.

12 февраля 1972 года отмечали полукруглый юбилей Николая Кузьмича. Начальник Управления отделочных работ А.Евдокимов, секретарь партбюро П.Шкарин и председатель Постройкома В.Осипов наградили новорожденного Почётной грамотой За большой трудовой вклад, внесенный в успешную деятельность Управления отделочных работ и в связи с 65-летием со дня рождения [А.16, док.22].

В те годы утешительный приз в виде грамоты стал печататься на громадных листах бумаги, которые, не сложив пополам, невозможно было запрятать ни в одну папку. Под обязательным портретом Ленина на фоне бесчисленных красных знамён и непременным лозунгом Пролетарии всех стран, соединяйтесь! на торжественном бланке в виде надписи на ленте многообещающе красовался призыв: Под знаменем марксизма-ленинизма, под руководством Коммунистической партии - вперёд, к победе Коммунизма! По провозглашённому когда-то заверению Хрущева Н.С., до Коммунизма оставалось теперь всего лишь каких-нибудь восемь лет. Но об этом при затянувшейся брежневской власти предпочитали не вспоминать.
Лето в том 1972 году выдалось чрезвычайно жаркое. На востоке Подмосковья горели торфяники, застилая всё вокруг едким дымом. В городе нечем было дышать. На даче семилетний Алёша поглощал в тенёчке арбузы и, едва успев доесть один сладкий, сочный кусок, просил: Ещё!

Папа тяжело переносил жару и совсем раскис. 29 июня 1972 года из Риги пришло сообщение о кончине Валентины Кузьминичны Аллахвердовой. Однако родители не смогли поехать на похороны, чтобы отдать последние почести умершей подруге молодости, поскольку Николай Кузьмич чувствовал себя очень плохо, а Нина Владимировна боялась оставить мужа без своего постоянного внимания и повседневной заботы. Овдовевшему Сергею Аркадьевичу была отправлена телеграмма с соболезнованиями.

В начале июля удалось уговорить папу лечь в госпиталь МВД на обследование и лечение. Николай Кузьмич очень переживал, что в самый разгар строительного сезона вынужден валяться на койке. Принятые медицинские меры, а также вынужденный покой в течение месяца сделали своё дело: отец приободрился, стал весёлым. Коллеги по работе, приезжавшие проведать больного зама начальника, осторожно закидывали удочку: Кузьмич, ну ты как, отпустишь нас в отпуск? Почувствовавший в себе силы Николай Кузьмич обещал в ближайшее время выйти на работу. Отец выписался из госпиталя в начале августа и сразу окунулся в пекло строительных дел. Жара не спадала. Приходилось трудиться и за ушедших в отпуск товарищей - то париться в кабинете, то ехать в раскалённой машине на стройки и там в знойной пыли лазать по этажам.

С приходом осени стало немного легче. Родители решили пойти в отпуск в начале декабря с тем, чтобы отдохнуть от забот и погулять по заснеженному Подмосковью. 15 ноября 1972 года папа написал заявление на имя начальника Медицинского Управления МВД СССР товарища Марущак П.И. от генерал-лейтенанта запаса Богданова Н.К. Это была последняя бумага, красиво и чётко написанная рукой отца. В своём заявлении Николай Кузьмич просил разрешения выделить путёвки в санаторий в Звенигороде с 7 декабря с.г. мне и моей жене Котовой Нине Владимировне [А.16, док.23].

Ничего пока не предвещало беды, но всё-таки что-то с отцом случилось. Мама, и мы вместе с ней, удивлялись, почему папа Коля просил предоставить путёвки именно с 7 декабря? Это был четверг, как-то вроде ни то ни сё, в отпуск обычно уходят с понедельника. Но отец сказал, что он специально так написал, поскольку этот день будет выходным и потому сын Юра сможет отвезти их с мамой в санаторий на машине. Думаю, что папа перепутал декабрь месяц с ноябрём, в котором 7 ноября, кроме праздника, являлось ещё и воскресеньем. Убедить отца в том, что он не совсем точно всё рассчитал, так и не удалось. Папа вдруг рассердился, начал кипятиться, и мы решили оставить его в покое - пусть будет 7 декабря, если ему так хочется.

Но это маленькое, запомнившееся мне происшествие, не было случайностью, а явилось первым (а скорее, уже и не первым) звоночком, на который мы не обратили особого внимания.

Перед своим отъездом в отпуск отец хотел заквасить большой бак капусты. Обычно каждый год закладку этого важного для питания семьи продукта он делал сам, а мы все остальные выполняли вспомогательные функции: кто-то приносил овощи из магазина, кто-то помогал шинковать, мыть и чистить морковь, яблоки и так далее. Раньше специально для данной цели отец приобрёл две небольшие дубовые бочки. Но эти ёмкости требовали тщательного ухода, так как за лето в пустом виде сильно рассыхались. В результате от древней российской посуды перешли к современной, эмалированной.

Мы договорились с отцом, что в субботу 18 ноября утром сходим вместе в овощной магазин и принесём капусту, а вечером займёмся квашением. Но намеченный нами план разрушили мои товарищи по работе. Прошёл очередной слух, что в эту субботу где-то в районе строительства нового спального района будет производиться запись на автомашины. Меня данный вопрос не слишком волновал, поскольку благодаря папе я владел достаточно новым Москвичом, пусть даже не совсем качественным в изготовлении. Но четверо сослуживцев уговорили меня отвезти их на моей машине (и самому записаться), поскольку в весьма отдалённый район желательно было попасть как можно раньше утром, чтобы оказаться в первых рядах чёрной очереди. Проболтавшись на морозе несколько часов, мы включились во все возможные списки и только к обеду приехали все вместе в наш двор. Тут сослуживцы решили отблагодарить возившего их водителя и, достав бутылку, предложили её распить. Я возразил, что употреблять в подворотне не приучен и предложил всем для этой цели зайти домой, зная, что кто бы к нам ни пришёл, всегда будет встречен доброжелательно. Но товарищи отказались, так как уже устали, да и беспокоить домашних не хотели. Пришлось соглашаться на их условия, ибо иначе друзья засунули бы бутылку мне в карман, и я вынужден был распивать пол-литра в одиночестве, лишив всех остальных известного удовольствия.

Дома, после обеда, глаза мои сами собой закрылись, и я рухнул в койку. Поднялся, когда на улице было уже темно. Вышел на кухню. Там отец в одиночестве сидел за столом и пил пиво. Это меня крайне поразило: из-за больных почек врачи категорически запретили Николаю Кузьмичу употреблять этот напиток и потому в наших застольях слабохмельного утолителя жажды никогда не было. Даже мой покойный тесть Фёдор Васильевич, большой любитель Жигулёвского, бывая у нас в доме, вынужден был переквалифицироваться на водку.

Некоторое время мы сидели молча. Отец, не спеша, допил стакан, поставил его на стол и просил меня:

- Хочешь пива?

- Хочу, - ответил я, продолжая осознавать свою вину за нарушение договорённости о походе за капустой. Отец вылил в стакан остатки пива из бутылки, пододвинул ко мне, а затем молча встал и вышел.

Потом я узнал, что папа долго ждал моего возвращения. Потеряв терпение, сам пошёл в магазин и притащил две авоськи капустных кочанов. Мама заметила, что супруг находился в крайне раздражённом состоянии, и предложила ему пойти просто прогуляться по улицам. По дороге зашли в магазин и там папа купил несколько бутылок пива, а дома принялся за их употребление.

Ночью мама прибежала к нам в комнату и, разбудив, попросила помочь, поскольку папа Коля хотел сходить в туалет, но свалился на пол около кровати и не мог подняться. Мы ринулись в комнату родителей. Отец сидел на полу, облокотившись левой рукой на кровать. Ноги он пытался поставить ступнями на пол, но это ему не удавалось и он вместе с прикроватным ковриком скользил по паркету.

На вопрос - что с ним? - отец не отвечал, но всем видом вроде показывал: да помогите же мне! Мы уложили папу в кровать. Он сам повернулся на левый бок и натянул на себя одеяло.

Я предложил вызвать Скорую помощь. Мама засомневалась - стоит ли это делать? Когда мы помогали отцу подняться с пола, было такое впечатление, будто он спросонья поскользнулся на коврике и сел в неудобную позу так, что сам не мог встать на ноги. В кровать мы не затаскивали папу за счёт своих сил, а всего лишь оказывали содействие его самостоятельным движениям. Многим это может показаться нелепым, но маме, которую саму частенько по ночам вызывали в роддом, жалко было беспокоить своих коллег-врачей Скорой помощи в четыре часа самого собачьего времени. Поскольку папа лежал спокойно и ровно дышал, решили подождать до рассвета.

Утром все поднялись рано и без конца заходили в комнату родителей. Отец лежал всё также, мирно посапывая. Поскольку было воскресенье и поликлиника не работала, решили вызвать Скорую помощь.

Приехавший молодой врач старался вступить в диалог с больным, но отец, посмотрев на беспокоившего его человека сердитым взглядом (отстань, мол, от меня), молча поворачивал голову на бок и правой рукой натягивал на себя одеяло. Тем не менее врач произвёл необходимый осмотр. Его мнение было такое, что признаки инсульта имеются, и больного надо было бы госпитализировать. Однако при этом сомневался, что транспортировка, неизбежная тряска могут сильно ухудшить хрупко-стабильное состояние пациента. В связи с этим решили оставить отца дома, обеспечив ему медикаментозное лечение и необходимый уход.

На письменном столе лежала общая тетрадь с записями Богданова Н.К. на занятиях по Гражданской обороне. Я перевернул этот конспект обратной стороной и попросил врача сделать в ней пометки о результатах осмотра и рекомендуемом лечении. Так у нас сохранилась история болезни последних пяти дней жизни Николая Кузьмича Богданова [А.16, док.24].

В качестве диагноза врач записал, что у больного гипертоническая болезнь третьей степени. Сейчас произошло острое нарушение мозгового кровообращения в системе правой средней мозговой артерии по ишиемическому типу (то есть без разрыва сосудов - Ю.Б.). Движение глазных яблок (левое глазное яблоко - протез) снижено. Правая рука и нога действуют, а вся левая сторона поражена. Тоны сердца чистые. Предписывался строгий постельный режим. Были назначены лекарства и анализ крови на холестерин, протромбин и свёртываемость. Наблюдение невропатолога и терапевта.

Привычная к проведению медико-биологических исследований моя супруга Людмила расчертила в тетрадке таблицу, в которую мы каждый день по часам стали заносить измеряемую температуру и артериальное давление больного, принятые лекарства, кормление, стул, сон и другой уход. В первый день болезни температура у отца была нормальная, чуть повысилась к вечеру, давление в 10 часов - 180/100, в 20 часов 160/90, пульс 70. Пил понемногу тёплый чай. Сон был неглубокий, дыхание с перерывом. Необходимые уколы домашние медики сделали сами. Ясно было, что предстояло долгое и многотрудное лечение. В связи с тем, что всем нам завтра надо было на работу, позвонили в Ленинград и попросили тётю Катю приехать, чтобы поухаживать за больным братом. На понедельник и вторник я у начальника отпросился, так как у мамы в роддоме были срочные проблемы с резус-фактором, и она не могла оставаться дома. В общем, решили у Николая Кузьмича дежурить по очереди, сбегая с работы в зависимости от конкретных обстоятельств.

20 ноября, в понедельник, с утра дозвонились в поликлинику МВД и вызвали лечащего врача на дом. Согласно записям в дневнике, отец приходил в сознание, узнавал лица, сам попросил покушать. Съел натёртое яблоко, шесть ложек каши, выпил чай с лимоном. Вечером скушал целую тарелку манной каши.

Приехавшая из поликлиники врач-терапевт прекрасно знала Николая Кузьмича, так как вела его по медицинской части много лет. После осмотра больного со слов лечащего врача записали в тетрадку все необходимые процедуры, питание и лекарства, приём которых был расписан буквально на каждый час. Предписаны были консультация невропатолога, снятие кардиограммы, анализ мочи и крови. Больному был открыт бюллетень [А.16, док.25]. Мы добросовестно старались выполнить все предписания и сделать пометки в дневнике. Моя жена Людмила обегала близлежащие аптеки, чтобы приобрести требовавшиеся лекарства. Однако мне показалось, что после ухода лечащего врача наступило какое-то затишье в медицинском обеспечении. Невропатолог не появлялся, кардиограмму не сняли. Я поделился с мамой своими сомнениями. Она сказала, что ей обещали договориться о консультации с каким-то светилой по инсультам. Но в общем-то, действительно, лечение должны проводить врачи поликлиники.

На третий день болезни состояние отца оставалось без особых перемен. Из Ленинграда приехала Екатерина Кузьминична, и больной без всяких сомнений узнал свою сестру. Мы стали названивать в поликлинику, старясь выяснить, почему не появляется невропатолог? Где-то в районе обеда вместо этого специалиста нас посетила заведующая терапевтическим отделением. После краткого осмотра пациента мы с мамой в соседней комнате сели около доктора, чтобы услышать её резюме. Заведующая положила на стол привезенную с собой толстенную историю болезни Богданова Н.К. и, показав на неё рукой, произнесла:

- А вы что же хотели? Мы давно этого ждали.

Мама и я чуть не упали со стульев.

- Вы хотя бы предупредили нас, - сказала мама. - Мы тогда не дали бы ему работать.

Заведующая чуть повела плечом, мол, какое это имело значение?

- А зачем же вы тогда мучили человека? - вступил я в разговор. - У отца левая рука обвисла, как у парализованного, а я его целый месяц возил на массаж от отложения солей.

- Николай Кузьмич жаловался на боли в плече, - чуть развела руками доктор, - потому и назначили.

- Если вы его уже приговорили, - кипятился я, - для чего надо было в госпитале три месяца назад лазать ему в желудок. Нашли какое-то затемнение. Он так нервничал.

- В госпиталь Николай Кузьмич лёг на обследование, - опять невозмутимо пояснила врач, - поэтому и делали колоноскопию.

Я понял, что по медицинской части отца уже списали в расход, и наш дальнейший разговор бесполезен.

- Хорошо, я пришлю вам невропатолога, - после некоторой паузы сказала заведующая отделения и, взяв со стола толстый том истории болезни, покинула нас.

Значит, все наши старания напрасны, все назначения - сплошной блеф. Просто должна же что-то делать медицина до последней возможности. Я был так потрясён, что в дневнике в тот день, кроме утренних, не сделал больше ни одной пометки.

Вечером, действительно, пришла врач-невропатолог. В нашей тетрадке она оставила свою запись: Состояние больного средней тяжести. Сопор. Пульс частый. Артериальное давление 175/75 мм.рт.ст. Тоны сердца приглушены, систолический шум на верхушке. Зрачок справа (правого глаза) узковат, реакция на свет слабая. Асимметрия лица. Появилось напряжение затылочных мышц. Мочеиспускание не произвольное. Рекомендовалось сделать ЭКГ, и провести консультацию окулиста (глазное дно!). Последнее так и не было выполнено.

На четвёртый день болезни отец чувствовал себя как-то более осознанно. Утром немного поел. Артериальное давление несколько снизилось, зато к обеду температура поднялась до 38 градусов. Решили, что это может быть из-за желудка. В 14 часов дали молоко с вазелиновым маслом, а через два часа сделали клизму. Вроде бы всё обошлось благополучно. Вечером проведать больного отца приехал мой брат Владимир. Папа сразу узнал старшего сына и даже пошутил, намекая на любовь Вовы к крепким напиткам: Ничего, мы ещё тяпнем! Потом появился приглашенный мамой консультант. В целом осмотр больного его удовлетворил. Однако, когда профессор поднёс настольную лампу к лицу пациента, то реакции зрачков на свет практически не было. Это ясно видел и я, стоявший за спиной консультанта. Профессор наклонился и ещё раз посмотрел в правый, а потом в левый глаз больного.

- Левый - протез, - подсказала мама.

- Понятно, - ответил профессор и задумчиво произнёс: - На перспективу плохо, что реакции нет.

После сделанных рекомендаций и назначений консультант уехал.

На пятый день 23 ноября 1972 года никаких пометок в дневнике нет. Считая, что положение несколько стабилизировалось, все мы ушли на работу, а с больным оставалась тётя Катя, добросовестно выполнявшая сделанные назначения. Когда мы вернулись домой, как раз снова пришёл врач-невропатолог из поликлиники. Свой осмотр она закончила в 18 часов 30 минут и записала в нашей тетради: Отмечается объективно некоторое улучшение состояния. Критика к собственному страданию (заболеванию) нарушена. На вопрос болит ли голова или сердце даёт отрицательный ответ, однако считает себя больным. Неврологически: зрачковая реакция стала значительно живее. Движения в правых конечностях сохранены. Сила мышц в правой кисти удовлетворительная. Движения в левых конечностях отсутствуют. Пульс на правой руке трудно прощупывается [А.16, док.24].

Возможно, что это была последняя концентрация сил организма, предшествовавшая трагической развязке. Почти сразу после ухода врача отец вдруг застонал и стал жадно хватать воздух, всем телом вскидываясь на постели. Мама подбежала к нему:

– Коля, что с тобой, Коля!

Я ринулся к телефону и начал крутить 03. Но тщетно - занято, занято, занято... Из комнаты родителей доносились стоны отца, от которых можно было сойти с ума, но надо было держать себя в руках. Я всё ещё безнадёжно крутил телефонный диск, когда стало тихо. Бросил трубку и пошёл в комнату. Отец, испустив последний вздох, лежал на спине. Мама стояла рядом с кроватью на коленях. Тут же были Люся, тётя Катя, домработница.

Всё... Было 19 часов 10 минут 23 ноября 1972 года. Слава Богу, отец умер на руках своих родных (на следующий день после дня рождения моей тёщи). Хорошо, что не в заснеженном лесу от заряда дроби или, того хуже, от побоев где-нибудь в застенке или от уколов в психушке.

Мы все держались мужественно, понимая неизбежность случившегося. Маме как врачу не раз приходилось видеть смерть в лицо. Сделали необходимое, чтобы привести тело отца в порядок. Я пошёл продолжать крутить телефон. Минут через десять дозвонился и вызвал теперь уже бесполезную Скорую помощь. Приехавшая врач констатировала смерть и вызвала перевозку. Вместе с мужиками, пропахшими перегаром, спустили на носилках тело отца вниз. Зелёный обшарпанный УАЗик, светя задними габаритными огнями, медленно покатил по улице Белинского и свернул за угол, навсегда увозя моего отца из родного дома, от всех нас.




45. ПОХОРОНЫ
Мама позвонила старшему сыну Володе, сообщила о смерти отца. Через некоторое время Вова приехал вместе со своим тестем Иваном Михайловичем. В это время Светлана, жена Володи, находилась в мамином роддоме. На следующий день 24 ноября 1972 года она родила дочку, которую влюблённый папаша нарёк также Светланой. Деду Коле так и не суждено было увидеть свою внучку.

Иван Михайлович сказал мне, что надо бы позвонить в Министерство внутренних дел - они обязаны помочь похоронить бывшего своего генерала. Я сомневался, захотят ли министерские чиновники этим вопросом заниматься, ведь Богданов Н.К был уволен по служебному несоответствию. Однако, как говорят, за спрос не дают в нос. Через справочную я узнал телефон дежурного по МВД и, позвонив, объяснил в чём дело и попросил дать мне номер домашнего телефона первого заместителя министра внутренних дел СССР генерал-лейтенанта Петушкова В.П., с которым Богданов Н.К. в конце пятидесятых годов работал вместе в республиканском министерстве. Дежурный сказал мне, чтобы я перезвонил ему минут через пять и тогда, получив разрешение начальника, сообщил мне требуемый номер.

Когда я позвонил Владимиру Петровичу домой, он выразил всей нашей семье глубокое соболезнование в связи с кончиной моего отца и сказал, что с Николаем Кузьмичем они всегда хорошо и дружно работали. Потом пригласил меня зайти к нему завтра в 10 часов утра, чтобы решить все вопросы с организацией похорон.

На следующий день в назначенный час я вошёл в приёмную первого заместителя министра. Секретарша и ещё одна женщина разбирали на столе разные бумаги. Меня попросили подождать, так как Владимир Петрович принимал иностранную делегацию. Я сел на стул около окна, погрузившись в свои невесёлые думы. Вдруг дверь в приёмную открылась и какой-то мужчина почти прямо с порога мощным голосом произнёс:

Слышали, Богданов умер! Вот мужик был хороший!

Тут женщины кинулись к вошедшему, замахали на него руками, громким шепотом приговаривая:

Тише ты! Тут сын его!

Мужчина взглянул на меня, закрыл себе ладонью рот и, пятясь задом, вышел из приёмной, тихо прикрыв за собой дверь. Женщины вернулись к своим делам. Однако такая непосредственная оценка, данная Богданову Н.К. незнакомым мне человеком, в душе порадовала меня. Прошло 12 лет, как Николая Кузьмича вышибли из Министерства, но, несмотря на пробежавшее время, здесь его помнили и, видимо, не с плохой стороны. Хорошим мужиком отца частенько называли, но таким он был для простых людей, а для хрущевых, брежневых, андриановых, борковых он являлся персоной нон-грата.

Дверь кабинета открылась, и оттуда потянулась длинная вереница военных в иностранной форме. Секретарша заглянула к начальнику и пригласила меня войти.

Владимир Петрович встретил меня в центре кабинета, пожал руку, ещё раз выразил свои соболезнования и пригласил меня сесть за стол совещаний, а сам вернулся в своё руководящее кресло

Тут такое дело, - начал бывший папин коллега по работе, - я разговаривал с заместителем министра среднего машиностроения, и он мне сказал, что они нам Николая Кузьмича не отдадут. Последние годы ваш отец работал в том министерстве, пользовался большим уважением, и они хотят похоронить его сами. Свои войска в Средмаше имеются, поэтому все почести, положенные генералу, они отдадут: оркестр, салют, прохождение войск перед могилой - всё будет.

Я молчал, не зная, что на это ответить.

Поэтому давайте сделаем так, - продолжил Владимир Петрович. - Вы сейчас напишите на моё имя заявление с просьбой оказать материальную помощь для проведения похорон. Потом я дам вам сопровождающего, вы с ним сходите в кассу, получите деньги. Затем вместе пройдёте в наш ресторан, закажете там продукты для поминок. Если будут какие-то трудности или вопросы, пожалуйста, звоните прямо мне. Возражений с вашей стороны не будет?

Раз так Жизнь распорядилась, какие тут могли быть возражения? Оставалось только поблагодарить Владимира Петровича за то, что он оказал внимание семье бывшего сослуживца.

В кассе в соответствии с резолюцией первого заместителя министра на моём заявлении мне без промедления выдали означенную сумму. Далее с сопровождающим мы направились на Пушкинскую улицу, видимо, в придворный ресторан.

А я хорошо помню Николая Кузьмича, - сказал мне мой спутник. - Кто-то из заместителей министра у нас назначался дежурным, и ему в этот день докладывали всю оперативную информацию. К одному придёшь, сообщишь о каком-нибудь ЧП (чрезвычайном происшествии), а он давай на тебя орать, будто ты во всём виноват. А Николай Кузьмич никогда так не делал. Спокойно выслушает, уточнит, какие меры приняты, распорядится, что ещё нужно сделать. Так мы приспособились поступать следующим образом. Если имелась возможность затянуть с докладом об очередной неприятности, то дожидались, когда дежурным замом будет Богданов, и без боязни шли к нему, чтобы не получить незаслуженные оплеухи.


Министерство среднего машиностроения, Первый Строительно-монтажнй трест и Управление отделочных работ занимались организацией похорон. За нами был вопрос о месте погребения. Пока я был в МВД, брат Владимир сдал в ЗАГС паспорт отца и получил свидетельство о смерти Богданова Николая Кузьмича [А.16, док.26]. Из медицинского заключения он сделал выписку, из которой следовало, что причиной смерти явилось острое нарушение мозгового кровообращения с поражением жизненно важных центров. Кроме того умерший страдал гипертонической болезнью Ш степени, общим атеросклерозом, мочекаменной болезнью и другими недугами [А.16, док.27].

Со свидетельством о смерти я поехал на Ваганьковское кладбище, чтобы договориться о захоронении отца в могилу его матери, рядом с братом и женой брата. И тут - о, ужас! - опять оказалось, что наша могила по-прежнему числилась за бывшим папиным секретарём. Полистав похоронный гроссбух, бесстрастная служительница ритуальных услуг вручила мне маленький листочек, на котором было указано, что последней в могилу была захоронена Богданова А.Н., умершая 15 декабря 1969 года (на следующий день после моего дня рождения). Захоронение производил Тимофеев В.А. [А.16, док.28]. Разрешение на новое захоронение мог дать только он.

Как же так? Я помчался домой и привёз два старых заявления. В одном, от 16 декабря 1969 года на имя директора Ваганьковского кладбища, Богданов Н.К. описывал всю историю этой могилы, место для которой по его поручению оформлял бывший секретарь-адъютант управления МВД СССР капитан Тимофеев В.А., ошибочно записанный владельцем могилы. Заявитель просил разрешения захоронить в данную могилу жену брата Богданову А.Н. и при этом брал на себя обязательство в случае каких-либо осложнений с правом на могилу, произвести перезахоронение за собственные средства на любом кладбище, какое будет указано [А.16, док.29]. Помню, что тогда в 1969 году эта бумага не помогла, и Тимофеева В.А. пришлось срочно отзывать из командировки, в которой он находился, чтобы решить похоронный вопрос.

В целях снятия с себя ответственности за могилу в пользу законного владельца 20 декабря 1969 года Тимофеев В.А. также написал заявление директору Ваганьковского кладбища с просьбой произвести перерегистрацию захоронения на Богданова Н.К. [А.16, док.30]. Почему тогда администрация кладбища не внесла необходимые изменения в учётные книги, сказать не могу.

Теперь надо было срочно разыскивать бывшего папиного секретаря. Хорошо, что в заявлениях были указаны адрес и телефон Тимофеева В.А. Как назло, в этот день Василий Александрович допоздна засиделся у своего приятеля. На завтрашний субботний день назначили похороны, а вопрос с местом захоронения всё ещё не был решён. Пришлось ехать домой и терпеливо дожидаться, когда объявится формальный владелец могилы.
Поэт В.В.Маяковский правильно сказал: Радость ползёт улиткой, у горя - бешеный бег. Весть о смерти Николая Кузьмича быстро облетела всех наших родных, знакомых и друзей. Почта приносила множество телеграмм соболезнования из Москвы, Ленинграда, Алма-Аты, Луги, Устюжны, Риги, Уфы, Севастополя, Рыбинска, Тамбова, Семилук и других городов. Двери нашей квартиры не закрывались - одни за другими приезжали родные, старые друзья, бывшие сослуживцы, чтобы выразить своё сочувствие с невосполнимой утратой Нине Владимировне и всем нам. Ох и досталось же тогда маме: с каждым пришедшим надо было поплакать и вновь повторить события пяти последних дней жизни Николая Кузьмича.

Вечером по собственной инициативе приехал врач скорой помощи, который первым осматривал отца после произошедшего инсульта. При возвращении с вызова проезжал мимо и решил заглянуть, проведать больного. Я сообщил ему печальную весть.

– Жалко, - сказал молодой доктор, - а мне казалось, что есть надежда...

Наконец-то объявился Василий Александрович. Мы с ним договорились и на следующий день с самого утра съездили на кладбище, утрясли вопрос с захоронением. Теперь я не стал рисковать и потребовал, чтобы меня записала владельцем могилы и выдали соответствующее регистрационное удостоверение [А.16, док.31].

25 ноября 1972 года в Московской правде был напечатан некролог: Москворецкий РК КПСС, руководство, партийная и профсоюзная организации 1-го строительно-монтажного треста с глубоким прискорбием извещают о скоропостижной смерти сотрудника треста, генерал-лейтенанта запаса, члена КПСС Николая Кузьмича Богданова и выражают соболезнование семье и близким покойного [Л.58].

За нами пришла машина из Треста, и мы поехали в клуб, где для гражданской панихиды и прощания был выставлен гроб с телом Николая Кузьмича Богданова. Народа в помещение набилось столько, что невозможно было повернуться. Никакого прохождения мимо гроба не было. Просто все стояли молча, предавшись своим грустным мыслям. Потом вынесли венки и цветы, портрет, ордена и медали покойного. Кавалькада машин сопровождала Николая Кузьмича в последний путь.

Над Ваганьковским кладбищем раздавались звуки траурного марша, исполнявшегося духовым оркестром. Мама сказала мне с братом, что она хочет, чтобы сыновья помогли нести гроб отца. Кто-то прошептал: Не положено, но мы уже подставили свои плечи под высоко поднятую красную домовину. У могилы состоялся траурный митинг, на котором выступили товарищи по работе, друзья, а также бывший председатель Совета Министров Казахстана Ундасынов Н.Д. После прощания всё стихло, и гроб опустили в могилу. Раздался троекратный залп воинского салюта. Оркестр заиграл Гимн Советского Союза. Поле того как могилу засыпали и украсили венками и цветами, перед ней в торжественном марше прошло подразделение войск.

На поминках у нас дома собралось человек семьдесят. С работы отца были только несколько представителей, так как весь коллектив решил сам собраться и в тесном кругу помянуть ушедшего в мир иной заместителя начальника. Вместе с нашими родственниками и друзьями за вечную память Николая Кузьмича подняли стопки С.Н.Круглов и его дочь Ирина Сергеевна, С.А. Аллахвердов, С.Г.Серебряков со всей своей семьёй, да всех разве перечислишь...

Теперь нам предстояло привыкать жить без отца. В моей голове просто не укладывалась мысль, что я больше никогда не увижу папу, не смогу с ним поговорить. Даже не представлял, что отец занимал такое огромное место в моей жизни. Тоска была страшная. И вот как-то ночью отец мне приснился, привиделся настолько явственно, будто я с ним действительно ещё раз пообщался наяву. После этого стало немного легче. События последних дней стали уходить в прошлое.
Мне позвонили с работы отца и сказали, что Николай Кузьмич из-за болезни не успел получить какие-то деньги, и просили приехать и забрать причитавшуюся ему сумму. Я направился в Управление отделочных работ, где меня по-доброму встретили и сказали, что на Николая Кузьмича выпишут все возможные вознаграждения - прогрессивку, квартальную и годовую премии и вообще всё, что только смогут. Действительно, потом я ещё раза три или четыре ездил в УОР и расписывался в ведомостях за различные суммы. Все деньги я отдавал маме, а она их не тратила, складывала в письменный стол как память о муже.

Я решил попытаться помочь брату с приобретением машины за счёт старой папиной записи в очередь. Несмотря на то, что Вова по своей работе выезжал за границу, вопрос с получением личного транспорта через их контору решался плохо. Тогда я поехал в Первый СМТ и, побродив по этажам, в полутёмном коридоре открыл какую-то дверь в кабинет. Оказалось, что попал очень удачно - здесь сидело несколько человек из Профсоюзного комитета. Присутствовавшим объяснил, что я являюсь младшим сыном Николая Кузьмича Богданова. Мне известно, что отец записывался в очередь на Жигули, но машину ещё не получил. Нельзя ли было бы, несмотря на смерть Николая Кузьмича, эту очередь сохранить и по ней предоставить возможность приобрести машину старшему сыну умершего Владимиру Николаевичу? Руководящие товарищи единодушно поддержали мою просьбу. Через пару месяцев мы с братом поехали в Управление рабочего снабжения, где оформили на Володю и тут же получили белого Жигулёнка ВАЗ 2101 с чёрной обивкой сидений. Все деньги, которые я привозил из УОРа, мама отдала Вове на машину. Пусть это будет последним подарком от папы, - сказала она.

От открывшегося наследства на дачу мы с братом отказались в пользу мамы. У нотариуса оформили документы, по которым Нина Владимировна Котова стала единоличным владельцем дачного участка.

Мне опять позвонили из Управления отделочных работ и поставили в известность, что подобрали камень, из которого хотели бы сделать памятник на могиле Николая Кузьмича. Просили подъехать, посмотреть, а также сказать, какую сделать надпись. По указанному адресу отправился в Южный порт на склад гранита УОРа. Когда я увидел представленную мне заготовку, то даже дух захватило. Это была расширявшаяся от основания со срезанной наискось верхней стороной более чем двухметровая плита из чёрного полированного гранита Габбро с отдельными яркими цветными искорками. Самый большой камень из всех, имевшихся на складе.

Специально для Николая Кузьмича подобрали, - прогудел низким голосом стоявший рядом со мной мастер гранитной мастерской. - Хороший был мужик. Наш склад одно время непосредственно ему подчинялся.

За такой великолепный памятник, даруемый от души товарищами по работе и устанавливаемым за счёт организации, можно было только благодарить и кланяться. Дальше с мастером Петром Бирюковым стали обсуждать, как лучше сделать на камне надпись. Квалификация специалиста явствует из его предыдущих работ. В разговоре Пётр сказал, что в общем-то он являлся потомственным камнерезом. Его отец делал в двадцатые годы надпись Ленин на Мавзолее на Красной Площади. Потом в 1953 году Пётр вместе с отцом заменили эту надпись на Ленин Сталин. После того как вождя народов вынесли из Мавзолея, Пётр опять восстанавливал первоначальное название усыпальницы.

На Ваганьковским кладбище памятник установили в июне 1974 года [А.16, док.32]. На полированном граните было высечено: Генерал-лейтенант Богданов Николай Кузьмич. 1907–1972.

Мама так и не решилась, чтобы ненароком не испортить камень, сделать на памятнике портрет мужа теневой или на фарфоровой пластине. Это уже после её смерти я заказал добавить надпись, как она завещала, Нина Владимировна ск.1990. В 1992 году в верхней части памятника хороший художник выполнил теневые портреты наших родителей. Родной брат С.А.Аллахвердова, работавший на Московском машиностроительном заводе Авангард, в 1975 году изготовил у себя на предприятии и установил на могиле глубоко почитавшегося им Николая Кузьмича новую ограду [А.16, док.33]. Руководство Управления отделочных работ пошло нам навстречу и, кроме основного памятника, изготовило за наличный расчёт в своей мастерской гранитную плиту с цветником. Её установили рядом с памятником Николаю Кузьмичу на могиле его матери Анна Леонтьевны, брата Александра Кузьмича и невестки Александры Неофитовны Богдановых.


1   ...   27   28   29   30   31   32   33   34   ...   38

  • 45. ПОХОРОНЫ
  • Николая Кузьмича Богданова