Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Януш Леон Вишневский Неодолимое желание близости Януш Вишневский Неодолимое желание близости




страница1/4
Дата30.06.2017
Размер0.64 Mb.
  1   2   3   4
Януш Леон Вишневский

Неодолимое желание близости

Януш Вишневский

Неодолимое желание близости
Цветы, книги и мечты
Если честно, я вовсе не хочу продавать автомобили. И никогда не хотела. Если бы у меня был выбор, я с большим удовольствием продавала бы цветы. И книги. Я открыла бы свое кафе, вход в которое лежал бы через цветочный магазин. Книги стояли бы там на деревянных полках и даже лежали возле столиков.

А официантки, с белыми цветком в волосах, подавали бы кофе и рассказывали посетителям их содержание. Мои официантки непременно читали бы все книги, которым нашлось место в моем «цветочном» кафе, учили наизусть как минимум по одному стихотворению из каждого поэтического сборника и по желанию посетителей могли его продекламировать. И неважно, обожают девушки именно такие стихи и прозу или на дух не переносят, – они были бы обязаны все это читать и запоминать. Не знаю, где бы я нашла таких официанток, тем более не представляю, откуда брала бы ежедневно свежие цветы, которые растут на островах Французской Полинезии. Это далеко. Кофе с экзотическими названиями сортов мне тоже привозили бы издалека, а цветы – из еще более отдаленных мест. Людей же, что приходили бы в мое кафе, я воспринимала бы как близких друзей. Я знала бы всех своих клиентов по именам, никогда бы не путала любовниц с женами. И любовников с мужьями. Если бы они захотели другие книги, я бы им их привезла, если бы захотели другие цветы – тоже. Когда у тебя есть цветы с Бора Бора, все остальное оказывается значительно ближе, чем это было до цветов. Во всяком случае, я думаю, что это так. Ведь мне всего двадцать пять, и у меня необычные мечты. Вы и сами прекрасно знаете: все начинается с мечты, в том числе бизнес план, не так ли?

Но пока что я не продаю ни цветов, ни книг. Я продаю автомобили. И езжу до работы на метро. Это не значит, что машины меня не интересуют. Интересуют. Особенно те, что с большим, удобным задним сиденьем, на которое можно лечь. Но пока что я не хочу ложиться на такое сиденье ни с одним мужчиной, а иметь машину во Франкфурте довольно обременительно, в основном из за проблем с парковкой. Автомобили, которые я продаю, поставляют из Азии. Но не из Японии. И у меня нет денег ни на цветочный магазин, ни на кафе с книгами. Но я очень хочу его открыть. Вернуться во Вроцлав и жить, зарабатывая на цветах, кофе, книгах и… на интеллекте и хорошей памяти официанток. Я хотела бы еще немного поработать здесь, чтобы накопить «стартовый капитал». Но если вы опишете мою мечту, вдаваясь в детали, мне вряд ли удастся сохранить место. В нашей фирме нет профсоюза. Теоретически мы бы могли его организовать, но первый, кому придет это в голову, будет немедленно уволен, независимо от того, во что обошелся бы судебный процесс и сколько пришлось бы выплатить в возмещение морального ущерба.

Я продаю автомобили. В стеклянном офисном здании. Я работаю на третьем этаже, а на пятом нам недавно предоставили так называемую комнату отдыха, или, как ее метко окрестила наша уборщица турчанка: «Выспись на работе». Это теперь такой тренд, который проник и в Польшу. Более ста квадратных метров за эллиптическим стеклом от пола до потолка. Посредине – две кровати с водяными матрацами, письменный стол, на котором стоит компьютер с беспроводным Интернетом, два телефона и алебастровый фонтан, наполняющий помещение, как принято считать, «ароматом Азии». Хотя азиаты, которые у нас работают, не чуют в этом аромате никакой Азии. А европейцы говорят, что там пахнет духами любовницы шефа. Я не обращаю внимания на этот запах. Во всяком случае, до тринадцати сорока пяти. Я прихожу туда ровно в тринадцать тридцать, раздеваюсь и принимаю душ в ванной комнате. Овальная стенка душевой кабины тоже прозрачная, и сквозь нее видны очертания высотных зданий Франкфурта. Когда я стою там, мне кажется, что вода стекает не только по моему телу, но и по стенам всех высоток города. Полный отпад, оплаченный, скорее всего, за счет сотрудников, а также на средства, сэкономленные в результате последних сокращений. Хотя официально сокращения проводили «из за кризиса».

Я не сушу волосы, ведь ему нравится, когда они мокрые. Без четверти два я слышу стук в дверь. Завернувшись в полотенце, открываю, а потом сразу вставляю ключ в замок и запираю дверь изнутри, чтобы никто не вошел. Мы садимся на одну из кроватей. У меня нет ощущения, что это всего лишь chillout, расслабление. Я испытываю совсем иные чувства. Какое то время мы молчим. И пока молчим, мне порой приходит в голову, что он не такой уж хороший человек. Он всего лишь очень красив, временами бывает чутким, а еще у него бархатный голос. Я уверена, что точно так же думают о нем немало женщин. Возможно, и его жена. Но стараюсь об этом забыть. В такие минуты он только мой. У меня есть мечты, а он разбирается в литературе и цветах. У него красивые руки. И губы. Невозможно угадать, какие цветы он мне подарит, когда я в одном полотенце встречу его в дверях. Он итальянец из Неаполя и живет во Франкфурте уже двадцать лет. Десять лет назад его, как говорится, «увели» из компании «Фиат». Он тоже продает автомобили в нашей фирме. Но в отличие от всех остальных, еще и читает книги. Он входит в комнату, целует меня и прикасается лепестками цветов к моему лицу. Затем садится на одну из кроватей и читает мне вслух книгу, которую выбрал специально для меня. А я ложусь, закрываю глаза и слушаю его голос. Через некоторое время его дыхание учащается. Тогда я сбрасываю полотенце и лежу обнаженная. И тогда он откладывает книгу в сторону…
Неполноценность
Я к ним прикасаюсь. Осторожно провожу пальцами, потом беру в руки и, уже в полной мере насладившись прикосновениями, прижимаю к губам…

Нет. Не так! Сначала вдыхаю запах и только потом притрагиваюсь. Знаете ли вы, как пахнут туфли, о которых мечтаешь?

И не надо говорить, что они пахнут кожей. Обувь вообще то всегда пахнет кожей. Как и уздечки для лошадей. А еще – охотничьи сумки и портфели. Но не туфли! Во всяком случае не те, которые коллекционирую я. Они пахнут прежде всего Миланом, Римом, Барселоной, Провансом, ну а потом – моими мечтами.

У меня, как утверждает мама, врожденное фетишистское отношение к туфлям. Чтобы купить самые дорогие, мне пришлось больше года терпеливо откладывать из стипендии, а еще добавить все, что я ежемесячно получала от бабушки на карманные расходы, и редкие алименты от отца, которые, кстати, мне переводит банк, расположенный в окрестностях Барселоны, где он уже десять лет живет с женщиной не намного старше меня.

Отец лишь однажды пригласил меня к себе. Я очень старалась полюбить его новую жену. И делала всё, чтобы она полюбила меня. Не получилось. У нее не получилось. И все же, несмотря ни на что, я ее люблю. Ведь она родила мне единокровную сестренку. Я всегда хотела иметь сестру. Но это неважно…

У Агнешки большие глаза и длинные, спадающие на плечи волосы. Ей двадцать лет. Она красивая и робкая.

Умолкнув, она нервно откидывает со лба пряди волос. Если пауза затягивается, кладет руки на колени и, закусив губу, опускает глаза. Она старается не смотреть на окружающих, словно понимая, что к ней проявляют недвусмысленный интерес мужчины, сидящие напротив – у барной стойки гостиничного ресторана.

Вы спрашиваете, как я с этим живу? Почти нормально, хотя мама говорит, что я живу как раз совершенно «ненормально». Она сравнивает мою жизнь с жизнью спортсменки, занятой в соревнованиях по экстремальным видам спорта. И видит отличие лишь в том, что у меня такие «соревнования» проходят каждый день. Но это не так.

Я делаю почти все то же самое, что и другие в моем возрасте. Учусь, зарабатываю на учебу, путешествую, хочу влюбиться. Но есть то, чего я делать не могу. Например, ходить в горы, поскольку без посторонней помощи мне трудно подняться наверх даже из варшавского подземного перехода.

Я не могу зарабатывать на учебу официанткой, не могу танцевать. То есть могу, но стесняюсь. Скажем так, я – «неполноценная».

Официально мой диагноз звучит как «спастичность мышц ног», которая почти всегда сопровождается «спастичностью» души. Это проблема скорее психического, чем физиологического характера.

Физическую боль можно заглушить трамадолом, заддиаром, миоластаном, и на какое то время она проходит. Сегодня у меня ничего не болит, поэтому я не на таблетках и могу спокойно выпить с вами вина. Я очень хотела, чтобы сегодня у меня ничего не болело. Чтобы подавить душевную боль, мне нужно перестать думать и вслушиваться в себя. А вы сами знаете, что это невозможно. Нельзя отключить процесс мышления. А в моем случае это даже небезопасно.

Знаете, я очень люблю жить. Получать разнообразные впечатления. Как можно больше! В ваших книгах эмоциональные переживания – самое главное, но я читаю их не только поэтому. И не для того приехала в Варшаву, чтобы вам об этом сказать. Я приехала сказать, что читая ваши книги, поняла одну важную вещь.

Теперь я уверена, что не должна соглашаться на «хоть бы какого» мужчину. То, что я «неполноценная», вовсе не означает, что я хуже других. Вы описываете прекраснейшие истории любви людей, даже более «неполноценных», чем я. У меня всего навсего ноги не совсем такие, как у других. Поэтому я не могу ходить так, как ходят остальные женщины.

Не знаю, зачем я прячу ноги под длинными платьями и юбками. Они такие же, как у всех женщин. Может, даже лучше. Я забочусь о них, как мать о новорожденном ребенке. Они просто не совсем здоровы. Когда я встаю, мне нужно вначале как бы «прислушаться» к своим ногам. Но ведь и вы постоянно прислушиваетесь к своему сердцу, правда?. Значит, оно тоже не совсем здорово. «Хромает», как мои ноги.

У нас с вами разные диагнозы. У вас – аритмия, у меня – спастичность. Сердце важнее, чем ноги, но хромоту, к сожалению, не скроешь. В особенности, если ты женщина.

Вы заметили этих типов у барной стойки? Они жадно вперились в мою грудь. И скорее всего, пытаются представить, какие у меня ноги. Для большинства мужчин женщина состоит исключительно из ног, заканчивающихся влагалищем, груди и губ. Через секунду я встану из за столика, пройду в туалетную комнату, и они перестанут на меня глазеть. Это я гарантирую. Хотите, поспорим?

Пока, сосредоточившись на своих ногах, я буду медленно добираться до туалета, вы воочию увидите, как у них понизится уровень тестостерона, который сменит гормон сочувствия. Вы, возможно, даже знаете его название и структуру, не так ли?

Подобные мужчины меня не интересуют. Не для таких, как они, я ношу в кармане помаду. И не для них покупаю себе туфли. Знаете, что я получила в последний раз на именины от однокурсника? Он подарил мне безвкусные, совсем не пахнущие мечтой дешевые туфли на шпильках. Представьте себе, этот нахал сказал мне: «Я знаю, ты не сможешь в них ходить, но я бы очень хотел, чтобы ты их надела, когда ляжешь со мной в постель». Я выбросила его подарок в мусорное ведро.

Для моего мужчины у меня уже есть туфли – из зеленой, нежнейшей замши. Время от времени я прикасаюсь к ним и прижимаю к губам…
О грусти
Широкая асфальтовая аллея, покрытая подмерзшими лужами, ведет к воротам одного московского кладбища.

Снег припорошил монументальную красную звезду, приваренную к ржавому сооружению из стальных труб, венчающих ворота. По обе стороны от звезды висят огромные щиты с рекламой новейших моделей сотовых телефонов. Крикливые торговки в валенках и пестрых платках на головах пытаются навязать вам дешевые букеты пластмассовых цветов.

В стороне, у бетонного столба ворот, исчерченного граффити, я замечаю миниатюрную женщину. Слишком просторный черный плащ висит на ней мешком, седые, почти белые волосы затянуты в пучок. Она смотрит то на зажатую в руках фотографию, то на лица людей, проходящих мимо.

Я торопливо подхожу к женщине, робко протягиваю ей руку. Она крепко пожимает ее и долго всматривается мне в глаза. Потом улыбается. Мы молча входим на кладбище.

– Маша не любит, когда я плачу, – произносит она тихо и медленно, когда мы останавливаемся у гранитного надгробия. С овальной фотографии на коричневом камне улыбается молодая женщина. – Поэтому здесь я никогда не плачу, – добавляет она. – И во время похорон не плакала. Иначе она бы расстроилась. Знаете, Машенька вела себя как то не по русски, она никогда не показывала, что ей грустно. Так же, как ее бабушка, как отец, как я… Хотя было столько грустного…



Я встретил Марию немногим более года назад. Это была веселая, улыбчивая женщина. Сейчас ей было бы двадцать шесть.

В сентябре 2007 года я прилетел в Москву рассказывать о своих книгах. Впервые. Когда то я полагал, что Советская Россия – это навечно, и я всегда успею в нее съездить. А потом, уже в новую Россию, с ее олигархами, для которых Эрмитаж – всего лишь «чистое и скромное место», меня не особенно тянуло.

Мария по поручению моего петербургского издательства организовала мне встречу с российскими читателями. Выпускница двух факультетов Московского университета, она знала три языка. Готовясь к моему приезду, читала польские книги, изучала историю Польши. Мы с ней так и не перешли на «ты».

Обращаясь к ней, я никогда не называл ее Машей, только Марией. Но вернувшись домой, воспоминал ее как очень близкого человека – теплого, заботливого и невероятно чуткого. Многие люди входят в нашу жизнь совершенно случайно. Кто то на несколько дней, иные – на несколько часов. Лишь немногие остаются с нами навсегда. Нечасто, но такое бывает. И тогда мы начинаем думать, что их послала нам Судьба. С большой буквы.

Именно таким человеком была для меня Мария. Она старалась объяснить мне Россию – сегодняшнюю, шизофреническую, разрывающуюся между крайностями: испорченным, гнилым московским и петербургским декадансом и нищетой подмосковных деревень, где люди травятся тормозной жидкостью и бытовой химией.

Она убеждала меня, что нынешнюю Россию лучше описывает психоделический Достоевский, чем эпический Толстой. Оба говорят о русской тоске, которую принято заливать водкой, но каждый по разному.

Мария считала, что в наше время Достоевский каждый день заканчивал бы попыткой самоубийства, а Толстого, будь он современным писателем, вообще бы никто не читал.

В декабре 2008 года я в очередной раз прилетел в Москву. В аэропорту искал глазами Марию. Но ее не было. И не могло быть. В мае она мчалась по московским улицам на мотоцикле с мужчиной, которого не любила, но от которого не могла избавиться, чтобы не ранить, и погибла в аварии.

– А вы знаете, что Маша писала стихи? И о вас тоже. И хранила ваши фотографии, – вывела меня из задумчивости женщина. – Она писала очень грустные стихи. Маша умела глубоко сопереживать. Всем и всему. Даже рыбам. Когда мы жили во Владивостоке, отец часто брал ее с собой на рыбалку. Когда отец не видел, Машенька доставала из ведра пойманных рыб и выпускала в прорубь. Он ни разу не пришел на это кладбище. Он слабый человек. Не видя ее могилы, ему проще верить, что, может быть, Маша когда нибудь еще появится в его жизни… Мы с ним о ней не говорим. Мне это запрещено. Он оставил меня наедине с моей болью. Считает, что родители не должны жить дольше своих детей. И никогда не говорит о Маше в прошедшем времени. Мой муж – неумный человек, хотя и профессор университета. Вы часто пишете о смерти. И много. Слишком много. У вас что, есть русские корни? Еще вы много пишете о Боге. О том, что Он упрямо молчит. Вы думаете, у Бога есть основания молчать? Ведь Маша ничего плохого Ему не сделала. Ничего. Я перестала ходить в церковь. Не могу Ему это простить. Пока еще не могу. А знаете, Машенька ради вас учила польский язык… Она не хотела вас забывать. Не нужно плакать, пан Януш, не нужно…


Неодолимое желание близости
Когда меня спрашивают, чем занимаюсь, я отвечаю, что помогаю людям влюбиться. Пожалуй, я бы назвала это так. Хотя в последнее время уже не совсем уверена. По профессии я переводчик. Окончила университет в Санкт Петербурге, защитила диссертацию по английской филологии в Екатеринбурге. Работаю в брачном агентстве в Великом Новгороде. Это небольшой, но древний город, расположенный недалеко от Петербурга, примерно в двухстах километрах по автостраде…

В мои обязанности входит перевод с русского на английский и наоборот писем, причем нередко с интимными подробностями.

В последнее время, правда, я ничего не перевожу. Пишу письма сама – от начала и до конца. Потому что женщин, которые к нам приходят, чувства уже не интересуют. Они хотят одного: выйти замуж и уехать отсюда как можно дальше. Но об этом нельзя писать сразу, вы же понимаете…

Сначала хоть немного сентиментальной чепухи, например, о «полном одиночестве и «неодолимом желании близости». Я говорю им об этом. И тогда женщины рассказывают свои истории, а я должна вжиться в них и почувствовать своими. И, изящно лукавя, все описать. Еще ни разу не было так, чтобы, слушая их, я не переживала то же, что пережили эти женщины.

С того момента, как пишу первое письмо от лица какой нибудь из них, я начинаю жить ее жизнью. Начальник утверждает, что у меня «прекрасное сердце», и выдает мне самые большие премии. Но поверьте, я делаю это вовсе не ради премий!

He ради денег я беру их имена, вникаю в изуродованные судьбы, превращаюсь в дочь их родителей, сестру их братьев, а также обладательницу полуобнаженной груди и открытых ног на фотографиях, прикрепленных к письму. Порой я становлюсь матерью ребенка, который родился в браке – «к счастью, в прошлом», или вне брака – «как то так, по глупости».

О детях они не умалчивают. Как правило. Но прежде всего я рассказываю о заветных мечтах, которых у них нет, а если даже есть, они не хотят или не умеют о них рассказать. Некоторые даже не хотят читать письма, написанные от их имени. Единственное, чего они хотят, – это прийти в один прекрасный день к нам в офис и узнать, что «он наконец созрел и прилетает в Санкт Петербург или Москву».

Тогда они выбегают из офиса переполненные счастьем, начинают морить себя голодом, чтобы похудеть за несколько оставшихся до встречи с женихом дней или недель, покупают в книжных магазинах разговорники и учебники английского, копят деньги на парикмахера, косметолога, а в последнее время – даже на пластическую операцию.

Как ни пытаюсь им объяснить, до них не доходит, что первое свидание еще ничего не значит. Мужчины – в большинстве своем немолодые, примерно вашего возраста – обычно прилетают в Москву или Санкт Петербург на уикенд, рассчитывая просто на секс с молодой девушкой.

Оставляют ей маленький сувенир и большие надежды – и улетают. Навсегда. Чаще всего так поступают испанцы, итальянцы и немцы – я говорю так, потому что от них потом писем больше не приходит. Зато приходят от японцев, швейцарцев и… поляков. Но больше всего – от японцев.

Вы будете правы, если скажете, что эти женщины чересчур наивны. Но их наивность – от отчаяния. Вы ведь еще не видели настоящей России. Она начинается километрах в двадцати от того места, где жители Санкт Петербурга и Москвы строят себе дачи. Там вы никогда не бывали, правда?

В настоящей России мало надежды на любовь и ту жизнь, какую вы описываете в своих книгах. Зато есть много водки, дни похожи один на другой, а смысл жизни и перспективы хоть каких то перемен полностью отсутствуют. У этих женщин есть только их молодость, красота и мечты, позаимствованные у героинь телесериалов.

Нет, беру свои слова обратно! Эти женщины вовсе не наивны. Они верят в судьбу и настроены очень решительно. Если у мужчины с фотографии, прикрепленной к письму, есть ноги и руки, чего еще надо? Вы видели когда нибудь японца старше шестидесяти с косоглазием? Я видела…

Мне хотелось бы уметь писать так, как вы. Чтобы издавать книги, делиться с миром историями, что вертятся у меня в голове. Знаете, человеческая память – странная вещь. Она упрямо хранит то, что хочется как можно скорее забыть. А я ничего не могу забыть. К тому же у меня «прекрасное сердце».

Я, например, с удовольствием выбросила бы из головы историю Ларисы, которая стала в Москве проституткой. Она поехала туда на свидание с итальянцем, который, кроме писем, регулярно присылал ей букеты цветов через международную сеть цветочных магазинов «Fleurop». Это обошлось ему в несколько десятков евро. Почти что даром. Когда автомобиль со свежими цветами, в том числе зимой, появлялся перед домом Ларисы, соседи обсуждали это неделями. До следующей доставки.

В Москве, после первого же свидания со своим итальянцем, она забеременела. Лариса – обаятельная армянка. Она жила в двухкомнатной квартире с родителями, бабушкой, дедушкой и четырьмя братьями, у двух из которых есть жены. Когда живот у нее округлился, а машины с цветами перестали приезжать, братья объявили, что Лариса им больше не сестра. Убеждения и религиозные взгляды не оставляли им другого выбора.

Иногда Лариса звонит мне из Москвы. Робко спрашивает про итальянца. Я пытаюсь врать, отвечая, что «может, ему нужно время, и он наконец напишет». Хотя знаю: нет, не напишет. Все отправленные ему письма возвращаются с пометкой: «Адресат неизвестен». Но я не хочу убивать в Ларисе надежду. Не имею права. В самом деле, вдруг он все таки напишет…
Ненавистный рай
Ринея родилась на седьмой волне. Ее мать, когда пришло время, пошла на пляж и села спиной к океану. Считала волны.

Седьмая всегда – самая мощная. Почувствовав спиной силу ее удара, роженица начала тужиться. Женщины, собравшиеся на пляже, смотрели ей между ног.

Как только она вытолкнула плод, старшая из женщин острым краем раковины перерезала пуповину. Муж роженицы отделил от плода послед и вернулся с ним к дому, чтобы закопать под деревом, тем самым, под которым его отец закопал послед своей дочери.

На следующий день, с восходом солнца, он вышел на каноэ далеко в океан и выбросил в глубины вод пуповину, которую принесли ему женщины. Ведь океан огромен, он священен, он… Он – всё… Им всё начинается и всё заканчивается.

Ринея родилась именно так двадцать лет назад, поздним вечером, на пляже острова Хатуту из архипелага Маркизских островов Французской Полинезии. До сей поры она не встречала никого, кто знал бы, где находится Хатуту, поэтому, когда спрашивают, где она родилась, обычно отвечает: «Неподалеку от того места, где рисовал и умер Поль Гоген».

Французам это еще о чем то говорит. Американцы, в большинстве своем, о Гогене не слышали, впрочем, им неизвестно и слово «архипелаг», в чем они признаются без всякого стеснения. Немцы тоже не имеют об этом ни малейшего понятия, но утвердительно кивают, делая вид, будто на самом деле знают, о чем идет речь. Поляки? Поляков Ринея до сегодняшнего дня не встречала.

– Вы первый поляк, которого я вижу своими глазами, – говорит она и добавляет: – хотя я когда то видела Шопена на фотографии. Вот только не знаю, поляк он или француз.



Ринея работает в так называемом «libraire», проще говоря, в книжном магазине. Так в совсем маленьком городке Вайтапе на Бора Бора местные называют лавку, в которой, кроме кока колы, кремов для загара, досок для серфинга, а также жемчуга, продаются также газеты и несколько путеводителей, гордо именуемых книгами. Но самое главное – жемчуг.

Настоящий черный жемчуг можно встретить только на островах Французской Полинезии. Остальной, по мнению Ринеи, – подделка. Шею Ринеи украшает ожерелье из жемчуга. Эти жемчужины на самом деле не черные. Они голубые, зеленые, со стальным отливом, коричневые. И идеально гармонируют с цветом ее больших, печальных глаз и загорелой кожей.

– Их вырастил мой отец, – говорит она, – еще на Маркизских островах. – Он подарил мне это ожерелье на восемнадцатилетие. После того как мама родила на пляже моего братика, мы перебрались на Таити. Мама больше не хотела рожать детей на пляже. Поэтому самый младший родился, как и вы, в больнице, в Папеэте на Таити. Но отец был там несчастлив. Слишком много людей, машины, каменные дома, шум, да и пляж далеко. И никакой седьмой волны. Он увез нас на Бора Бора. Здесь тоже есть машины, но меньше. К тому же тут он может спокойно вырезать свои «тики». И продавать. А если ничего не продаст, всегда может порыбачить. Тики – это языческие божки. Лучше всего, когда они вырезаны из вулканической породы. Самые большие тики находятся на острове Пасхи. Когда я родилась, отец вырезал из камня своего первого тики. У него большие глаза, и он смотрит на океан. У всех тики большие глаза, а еще, уж не знаю почему, – пенисы. Это довольно странно, потому что у полинезийцев, как правило, очень маленькие пенисы. Когда душа умершего переселяется в тики, его глаза увеличиваются, и статуя видит больше и дальше, чем видел человек. Когда я умру, моя душа тоже переселится в тики. И я буду вечно смотреть на океан глазами, которые будут больше, чем у моих бабушки и матери. Насчет того, что глаза станут больше, мне кажется, это ерунда. Но мой отец в это верит. Я – нет. Больше того, я вообще не хочу смотреть на океан, когда умру. Тем более целую вечность. Я уже насмотрелась на него при жизни. Это он отделяет меня от настоящего мира. Я не хочу провести всю жизнь на шестнадцатой параллели, у экватора, на острове, где нормальные люди проводят только медовый месяц. Сколько времени может длиться медовый месяц?! Две, три недели? Сколько раз можно приходить в восторг от разнообразных оттенков синевы океана и яркой окраски рифовых рыб? Если дать этим рыбам имена, через неделю можно проверять их присутствие по списку. Каждый день одно и то же. И вскоре уже хочется вернуться домой, в свою постель, в родной город, где настоящие книжные магазины, театры, кино, университеты, а зимой идет снег и ждешь прихода весны. Здесь нет ни весны, ни зимы. Здесь всегда только лето. До тошноты. Это неправда, что дети, зачатые на Бора Бора, счастливее других, потому что начали жизнь в раю. Не только зачатые, но и рожденные на Бора Бора ничем не счастливее детей из вашего Франкфурта. Нет! Никакой это не рай. Я ненавижу синеву океана со всеми ее оттенками! Я сыта по горло жизнью на красочной открытке с потрясающими видами. Я завидую каждому самолету, который отсюда улетает. Мне хочется провести медовый месяц в каком нибудь огромном, переполненном людьми мегаполисе со множеством высотных домов, где никто никого не знает, вода прозрачная и течет из крана, и можно слушать радио, стоя в пробке, а вечером надеть красивое платье и туфли и пойти в оперу. Здесь, кроме туристов, мало кто знает, что такое опера, а кожаные туфли надевают только на свадьбу и на покойника, когда кладут его в гроб. О том, что бывают автомобильные пробки, тут узнают из телевизора. В свой медовый месяц я хочу каждый вечер помогать мужу снимать костюм. Глаза б мои не глядели на мужчин во влажных бермудах и застиранных футболках. А скажите, поляки носят костюмы?
  1   2   3   4

  • Неполноценность
  • О грусти
  • Неодолимое желание близости
  • Ненавистный рай