Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Яблоки детства




страница1/5
Дата20.02.2017
Размер0.87 Mb.
  1   2   3   4   5
Яблоки детства
Яблоки детства

В декабре в старом добром доме на Кедровской, как только начинали растапливать очаг, устанавливался какой-то особый, ни с чем не сравнимый запах горящих берёзовых дров, смешанный с запахом вызревающих яблок.

Почему-то он очень нравился нашему коту Мурзику III, который тотчас через отверстие, сделанное специально для него в полу, удалялся в подпол по важным делам, среди которых, между прочим, были и яблочные. Меня яблочные дела волновали не меньше, но спускаться в подпол без дедушки даже со свечой было страшновато. Но заманчиво! Вдоль стен на полках выше моего роста стояли парами деревянные колодки (дед когда-то шил сам обувь для огромной семьи, а теперь в ходу были только мои, когда требовалось смастерить для меня мягкие кожаные тапочки.). Каждая пара колодок в свечном освещении имела свою особую физиономию: конечно, нам с Мурзиком нравились самые большие колодки, по которым, наверное, шили обувь для Ваньки-великана, а может, для Ивана-дурака, которому надо было то Жар-птицу словить, то золотое яблоко сорвать в саду Кощеевом…

А яблочный дух так и витал по всему подполу, перебивая запах картошки, заполонившей почти всё пространство. Но мне запрещалось до декабря выуживать недозрелые «осенние полосатые» яблоки из картонных коробок, так как они предназначались для зимних праздников (в магазинах яблок ни зимой, ни летом тогда не продавали).

Дразнящий яблочный запах в декабре мешал вести замечательный бездетсадовский зимний образ жизни: с утра на коньках, прикрученных веревочками и деревянными палочками к валенкам, съезжаешь с горы. Как только штаны с начесом от бесчисленных падений превращаются в сплошную ледяную корку – бежишь домой, снимаешь их вместе с валенками, коньками, носками, ставишь сушиться возле очага и надеваешь подобное, только уже с лыжами. И опять на горку! А вечером под ворчание деда, не успевающего сушить мою одежду, спешишь кататься с ребятами на санках. Остановить этот замечательный круговорот, хоть редко, но удавалось только предприятию по хищению яблок. Когда дед уходил в сарай за дровами или убирать снег во дворе, подталкивая Мурзика к крышке подпола, я спускалась с ним в темноту (электрического освещения там не было) к заветной коробке, брала наугад яблоко, дрожа от одной мысли: «Вдруг мышь, а еще хуже, какой-нибудь лохматый… схватит за руку…».

Коробка с яблоками постепенно опустела, и тогда со мной провели «воспитательную работу»: просто очень выразительно прочитали пушкинскую «Сказку о мертвой царевне…». И к лохматым страхам подпола прибавилась еще и Чернавка, обязательно с карими горящими глазами, поджатыми губами, вся в чёрном… И мы с Мурзиком охладели к нашим замечательным набегам к яблочной коробке. Нас великодушно простили, ведь мы были молоды и наивны: Мурзику было – четыре, а мне – пять лет…

Я не люблю магазинных яблок и в декабре обожаю есть апельсины. Но откуда-то из давних детских воспоминаний, похожих на прекрасные сны, вдруг пробиваются лёгкие, ералашные стихи. Но это обманчивая легкость: для этого надо было долго жить и любить. И помнить, что ты родом из детства!
Чернавка крикнула:

«Лови!»


Не шевельну рукою…

И вот ко мне уже летит

златое наливное…

Я умирала от любви –

отравой больше?

меньше?


Из тех, кого не удивить,

отчаявшихся женщин,

кому «не быть»

равно, как «быть»…

– От Александр

Сергеича!

И я решила откусить,

о прошлом не жалеючи.

Но кто-то в Яблочный,

что ль, Спас

плоды все перепутал?

– Парис, Венера, –

Не от вас?..

А! Лишь бы без цикуты!

Вдруг

молодильных



яблок сок

на щёки брызнул

смело.

Ты вновь любил,



немел, смотрел,

как я похорошела!



Первая любовь

Это ж надо было дружкам моего детства иметь такие нетипичные имена: Ярик, Ледка, Рафик… И с каждым связана какая-то смешная история. Ну, с Рафиком, например.

Граница наших владений с Рафиковыми проходила по огородной меже: яблоня — наше, куры — их, сирень — наше, грядка репы — их, вьюнки — наше, козы — их… Причем козы и куры были постоянными нарушителями границ, охранять которые приходилось мне. Наши старшие ни деревянный забор, ни колючую изгородь, как у других соседей, возводить не желали. Кроме Рафика, в пограничной зоне было еще трое детей, но мне был интересен только он: ровесник, да и следить за козами и курами поручалось ему. Но коз было много, а Рафик — один. Однажды, возмутительно козлиная банда в очередной раз нарушила границу, я выгнала всех взашей, а одной из коз привязала на рога фанерную крышку от посылки, на которой написала углем: «Рафик плохо коз пасёт, — значит Рафик — идиот».

Это было начало моей поэтической карьеры и конец мирных межогородных отношений между близкими соседями.

– Ваша внучка, Григорий Степанович, такое матерщинное слово написала и наставила на рога нашей козы (слово «идиот» тете Гале показалось хуже всех тех, что на заборах иногда писали!).

И добавила обидчиво:

– Вон, хрен у вас разросся даже за наши межи – и ведь терпим…

Дед поговорил с соседкой как-то по-своему, но тетя Галя продолжала подозревать, что такая девчонка, хулиганка и матерщинница, не подружка Рафику – играть со мной его больше не отпускали…

Наступила зима. Ребят на горке было предостаточно и кроме всякого Рафика. Но вот однажды, когда меня из-за горла не отпустили гулять, вдруг под окном раздался громкий Рафкин голос:

– Дифка Натка, айда гулять на улису!

Пацанам-дружкам это так приглянулось, что они тут же хором стали дружно орать под нашим окном, ловко передразнивая Рафкин акцент:

– Ну, погоди! – думала я. – Вот выпустят меня на улису!

Меня выпустили. Сначала мы с дедом разгребали обильно выпавший снег и ровняли новенькие сугробы деревянными лопатами. Потом деда позвали зачем-то в дом. А я старательно скребла по бессугробью, скрежеща лопатой и косясь на соседский дом. Даже собаки из ближайшей подворотен повысовывались и залаяли! Наконец-то на этот скрежет откликнулся и Рафик. Когда, смущенный и улыбающийся, он подошел поближе, я загребла лопатой снегу ровно столько, сколько могла поднять, и обрушила этот маленький сугроб на бедную Рафкину голову. Да еще не удержала лопату – так что и лопатой треснула по голове. Он упал навзничь и лежал неподвижно, раскинув руки.

– Рафик, – робко склонилась я. Но он молчал.

– Всё… убила… И ведь все подумают, что из-за…

Недодумав, я понеслась в дом за дедом! Распахнула дверь в избу:

– Деданька!… – и обомлела. На кухне сидел дед с нашим участковым милиционером.

– Вот ведь… Не успела убить, а милиция тут как тут…

– Деданька…

– Погоди маленько…

Пришлось скинуть шапку, шубку, валенки. Забилась под любимый круглый стол в горнице, где в добрые времена я любила орать во весь голос песни про Красную армию. Но было как-то не до песен. Как назло, дед о чем-то долго еще толковал с участковым. И тут я не выдержала и заревела во весь голос:

– Это я… убила Рафика… а… а…

Участковый изъял меня из-под стола, бережно посадил на колени:

– Ну, признавайся во всем…

Когда мы втроем вышли на улицу, «мёртвого» Рафика не было. А на моем сугробе было написано: «Не сердись, дифка Натка…».
По имени и отчеству…

Он, конечно, был никакой не Дворец. Вон в Питере Дворец пионеров размещался в бывшем Аничковом дворце, где танцевала сама Наталия Николаевна Пушкина. А наш – маленький, тесный, стиснутый с двух сторон зданиями бывшего главпочтамта и многоквартирного жилого дома с закругленным фасадом.

Это было очень долгое (по меркам детства) место работы моей мамы. И это совпало с тем периодом жизни, примерно от трёх до семи лет, когда всех вокруг зовут тетя Рая, дядя Коля, дядя Федя и так далее. Но тех, кого и сейчас вспомню звали по имени и отчеству.

Моя мама Клавдия Григорьевна – завуч Дворца пионеров. Она сидит за письменным столом в маленьком кабинете, вместе с директором Екатериной Дмитриевной. Кроме чернильного прибора и какого-то «пресс-папье» со стеклянной ручкой, меня ничего здесь не интересует.

В комнате слева, через одну, – костюмерная. Тамара Станиславовна (все это имя произносят благоговейно: «ведь она эвакуирована из Ленинграда во время войны и вот-вот оставит нашу балетную студию и вернется к себе домой», волнуясь, шепчутся «балетные» девочки лет на шесть постарше меня) следит за одеванием маленьких балерин в костюмы к «Вальсу цветов» из «Спящей красавицы». Это день Первомая. Сейчас их поставят во главе одной из колонн демонстрантов, а возле здания старого театра их и меня с маленьким флажком даже сфотографируют… Не с этого ли момента балет – самое большое из моих пристрастий?

Направо – очень маленькая комнатка, в ней два стула и пианино, на котором Евгения Сергеевна играет так вдохновенно, что дети всех кружков, кроме мальчишек, хотят стать пианистами! Мне тоже хочется. Даже больше, чем балериной. Но, оказывается, чтоб учится игре на фортепьяно, надо ещё и дома иметь инструмент, чтоб выполнять домашние задания. И когда я завожу дома разговор о покупке инструмента моей мечты, мама говорит:

– Вот накопим денег – купим!

А дедушка шутит:

– Да куда ж мы его поставим? Разве что в стайку?!

Нет, в стайку, где живут корова, козы, кролики, мне почему-то мое будущее пианино ставить не хочется!

А Евгения Сергеевна, милая, мягкая, добрая, предлагает моей маме поучить меня немного и без домашнего пианино.

Лестница на второй этаж кажется просто огромной. Там, наверху, разделённые актовым залом занимаются та-а-ких два кружка!!! В одном работает Максим Иванович, художник. Там царят мольберты, стоит тишина, и дети похожи на серьёзных взрослых. Я благоговейно заглядываю в комнату, смотрю на рисунки ребят – чаще это портреты гипсовых голов каких-то греческих богов, которых я пока не знаю. Мама говорит, что Максим Иванович очень талантлив…

В комнате слева – Комаров. Просто Комаров. Молодой, русый, улыбающийся. Это потом Лев Александрович станет создателем легчайшего самолета в мире «Малыш». А пока я вдыхаю острый запах дерева и клея, задираю голову вверх и смотрю на подвешенные на потолке авиамодели. Лев Александрович – прекрасный фотограф, он всех ребят «снимает» на фоне скульптуры кудрявого мальчика – Ленина. И когда мне купят новенький гарусный китайский костюмчик, сфотографирует, навсегда оставив в памяти одно из чудных мгновений детства…

Когда я подросла, а Дворец переехал на улицу Ленина чуть выше, взошло в моей, как казалось, длинной-предлинной биографии детства имя – Георгий Александрович Горев. У меня плохая память на лица. А вот голоса… Помню даже интонации.

Так вот, у Георгия Александровича был особый, вибрирующий голос. Так вокруг не говорил никто. Я не была звездой его драмкружка: всего-то маленькие роли – Коли Колокольчикова в «Тимуре и его команде» да Жигана в «Р.В.С.». Но это был А. Гайдар – главный писатель детей послевоенного поколения. И всегда хотелось после занятий в драмкружке много-много читать. Я не могу назвать себя высоким именем «режиссёр», даже имея свой маленький школьный театр песни. У меня иная специальность – просто учитель, но я рвусь всю жизнь меж школой и пристрастием к театру во всех его проявлениях.

Георгию Александровичу впору было играть в хорошем театре, а доводилось работать в драмкружке с детьми. Но для ребят он был всегда величайшим актёром и режиссёром…

Тех, кого я встретила в детстве во Дворце пионеров, – людей, без влияния которых никогда не состоится маленький человек как личность, – я всю жизнь вспоминаю по Имени и Отчеству.
Ёлка в чужом окне

Меня зовут Наташа, что в одном из переводов – «Рождество». И поэтому больше всего на свете я люблю зиму, ёлку, а значит, сказку. Наверное, если б назвали Викторией, как хотели, обожала бы лето и не отходила бы от наших грядок с садовой земляничкой, которую почему-то тоже называли «Викторией».

Итак, «… русская душою, сама не зная почему, с её холодною красою любила русскую зиму…» Едва выпадал первый снег, один из моих дядей, дядя Гена, мечтавший всегда стать учителем рисования, но работавший во вторчермете (что в детстве звучало завораживающе и загадочно неповторимо), доставал картон и масляные краски и начинал мастерить новогодние игрушки на ёлку. Конечно, это были «портреты» наших кота Васьки и собаки с иностранным именем Негус, бажовского серебряного копытца, которого я все-таки долго мечтала увидеть на крыше старого сарая. Но более всего мне нравились волк и семеро козлят. Уже в четвёртом классе я решила без нашей учительницы, самостоятельно с девочками своего класса, поставить «благородную», как мне казалось, «Сказку про Козла» Михалкова (и поставила). А дядя Гена сделал нам такие прекрасные маски волков и козла, что благодарные зрители школы №22 только ахали…

А у моих двоюродных сестер, живших в соседнем доме, на ёлке висели огромные старинные стеклянные шары – редкость по тем временам, предмет моей белой зависти. Когда мы приходили в гости, я так и норовила потрогать хоть один из шаров. Новогодними длинными вечерами я всё время тянула маму на улицу, чтобы посмотреть на ёлки в чужих окнах, зажигавшиеся свечи или даже лампочки. Предел счастья – если тебя пригласят на чужую елку к кому-нибудь домой, где можно до бесконечности разглядывать елочные игрушки, особенно, если, как у Риты и Марины, стеклянные зайцы и снегурочки на прищепках! Я до дыр зачитала библиотечного «Чука и Гека» Гайдара только потому, что там всё заканчивалось торжественным ритуалом наряжания ёлки, причем самодельными игрушками, как у нас…

Величайшей несправедливостью на земле я считала то, что родилась в августе, а на такой день рождения новогодних подарков ждать не приходится. И вот однажды мой дедушка, любивший меня и баловавший что есть мочи, нарядил мне настоящую ёлку в мой августовский день, так что все Кедровские улицы в очередь выстроились посмотреть на такое чудо!

Но сказки про Щелкунчика в моем новогоднем детстве почему-то не было. Не от того ли, чтоб взрослая половина жизни моей не потускнела? Открытие Щелкунчика произошло нечаянно в Варшавском оперном театре, где в увертюре вместо привычного прохода гостей перед занавесом, что спешат в гости на рождественскую ёлку к Зильбергаусам, вдруг во всю высоту сцены засветилось множество окон ёлочными огнями. В каждом окне по-своему готовились к празднику: кто стряпал, кто украшал ёлку, кто смешно спорил о чем-то. И разом припомнились все мои ёлки, – так ощущение праздника надолго поселилось в душе. Ёлка в чужом окне – не зависть, а стремление успеть пережить такое, чего у тебя доселе не было.

Год спустя позвонил из Москвы мой добрый друг, очень похожий на волшебника Дроссельмейера из «Щелкунчика». Зная, как в предрождество я всегда хочу вырваться в другой мир, предложил:

– Едем в Таллинн?

– Но только с Ним…, – ответила я. И чтоб обязательно был балет «Щелкунчик»…

– Да будет так, – согласился мой волшебник. И через неделю я уже сидела в театре, пропевая про себя всю музыку балета Чайковского. И, конечно же, отождествляла себя с Машей, которая спасает Щелкунчика во время битвы с Мышиным королем, который, конечно, из уродца превращается в прекрасного принца… И они вместе путешествуют по «древу жизни», аллегорией которого является огромная ёлка… Я была абсолютно счастлива: я так верила в сидящего слева от меня Принца! А рядом, притворно зевая, сидел грустный Дроссельмейер, мастер дарить «Щелкунчиков»…

Как быстро летит время! Но едва взойдет Декабрь, я прошу его не торопиться: слушаю Чайковского, как впервые, читаю Гофмана… А главное распечатываю огромное количество картонных коробок, в которых хранятся священные новогодние реликвии. Постепенно они заселяют все комнаты. Почти ежедневно приходят полюбоваться гости.

– Ну, как мой дом?

– Зело достойно Рождества, - молвит Дима.

Позвонят девчонки из Питера:

– …Мы уже тоже начали украшать свой дом, приезжайте…

И еще звонок из Потсдама, от Ирины:

– …Украсила пока одно окно… Идём на ярмарку… Что подарить?

– Щелкунчика!

Здравствуй, волшебное время, зажигающее ёлки в чужих и родных мне окнах!
Колыбельная для Кеши

Серёжа был маленький, а Кеша – большой. Хотя по-кошачьему – наоборот: Серёжа – большой, а Кеша…

Когда Серёжа утром просыпался, шлепая босыми ногами по направлению к ванной, Кеша непременно норовил схватить его за пятку. Сонный Серёжа быстренько захлопывал дверь в ванную – сна как не бывало! Кеша почти на год был старше Серёжи, и опыта подкарауливания голых пяток у него было предостаточно, ведь у Серёжи был еще старший брат, на котором он когда-то тренировался. Но теперь к нему почему-то стало подкрадываться неинтересно, да и небезопасно:

– Отстань, Кеша, – скажет тот и мягко отодвинет ногой. Серёжины же бабушка и мама годились только на то, чтоб выманить у них что-нибудь вкусненькое и промурлыкать потом у них на коленях в знак благодарности что-нибудь музыкальное из его, лично-кошачьего репертуара.

Серёжа – мальчик с огромными бархатными бездонными глазами, так что даже Кеша, когда Серёжа, неловко стискивая, держал возле самого лица, замирал от этой бездонности. Робкое «мяу» застревало в горле, и Кеша вдруг понимал, что даже во всем кошачьем мире ему не сыскать лучше друга и хозяина.

– Какая чушь, – думал он, греясь на солнечном подоконнике, — что про нас говорят, будто мы привыкаем к дому, а не к хозяину? И зачем это Серёжу уводят в странное место по имени «детсад»? Меня ведь вот туда не уводят…

Кеша смотрел на большие часы, на которые поглядывала и бабушка и не понимал, что она там могла почувствовать такого, что, мол, пора идти за Серёжей? Он, Кеша, точно знал, с какого момента надо ждать. Едва Серёжу выводили за пределы никогда не виданного Кешей детсада, он вспрыгивал на подоконник и застывал в позе ожидания: ушки напряжены, глаза широко открыты. И когда нетерпение достигало такой силы, то он спрыгивал с подоконника и начинал, подмяукивая, ходить возле дверей. В таком состоянии его и заставал разрумянившийся Серёжа.

– Кеша! – кричал он с порога и, не раздеваясь, принимался тискать друга.

– Серёжка, дай-ка я с тебя сначала курточку сниму…

Объятия продолжались недолго: неловкий маленький человек наступал то на лапу, то на хвост. Кеша, хоть и считался взрослым котом, но не мог понять: отчего это бабушка и мама ни на что такое не наступают?

Цап, и обиженный Серёжа громко бросал кота на пол и уходил к своим игрушкам.

– Да, – вздыхал Кеша, – я так его ждал, а он…

– Да, – думал Серёжа, – я так к нему спешил из садика, а он…

Одна бабушка посмеивалась:

– Милые бранятся – только тешатся!

Когда наступала пора спать, Серёжа долго не мог угомониться: ни сказки на ночь, ни мамин поцелуй по имени «спокойной ночи» не могли усыпить его. Он ждал Кешу.

Обиды Кеши к вечеру улетали в какую-то далекую страну Обид. Запах сладкого сна в ногах у Серёжи начинал манить с особой силой.

– Ладно, – думал Кеша, – пойду послушаю мамину сказку или колыбельную…А, может, и Серёжа соскучился обо мне…

…В один прекрасный день Кеша почувствовал, как он почему-то стал маленьким, а Серёжа – большим. Просто, когда однажды утром он по привычке схватил друга за пятку, тот поднял его сильными руками и покровительственно сказал:

– Кеша, некогда, опаздываю в школу…

Кеша, обидевшись, не стал слушать, что дальше… Он прикинулся, что любит всех одинаково: бабушку и маму, папу и брата – охотно шёл ко всем на руки. Но никак не мог отвыкнуть от старой привычки. Откуда бы Серёжа ни возвращался, он чуть ли не за час его появления, с каким-то особенным мяуканьем мерил нетерпеливыми шажками расстояние от окна до входной двери…

Иногда расставались на целые летние каникулы.

– Ке-ша… – и озорная волна смыла песочную вылепленную фигурку кота и надпись.

Серёжа огорчился.

Потом он уехал в другой город учиться.

– Ну, всё, – грустно подумал Кеша, – это уже какая-то не кошачья, а собачья жизнь, пора кончать…

Когда Серёжа приехал на летние каникулы, Кеша тяжело заболел. Он умирал на руках у главного друга всей его жизни.

— Ты знаешь, – сказал мне Серёжа, – я не плакал, я гладил его и пел ему «Колыбельную для котенка»…

Спи, котенок, сладко, сладко…

Хочешь, отгадай загадку?

Хочешь – песенку одну

о полете на Луну?

На Луне живет Незнайка,

солнечный веселый Зайка,

и Мюнхгаузен живет,

иногда Чеширский кот –

много доброго народа.

А какая там погода!..

Там ты будешь проживать

и меня, как прежде, ждать…

Не печалься, Бог с тобою!

У меня контакт с Луною

и со звездами в ночи.

Засыпай…


Не плачь…

Молчи…
Илюшка, Лягушка и Синюшка

Илюша учится в частном университете штата Нью-Йорк, и когда он приезжает на каникулы, мы больше всего болтаем с ним об экзотических животных или сказочных чудесах. Мне очень понравился рассказ о чёрных белках, потому что у нас таких здесь нет. Нет у нас и скунса, который переночевал под Илюшиной машиной так, что та издавала скунсовские запахи и неделю спустя!

Как-то раз давным-давно подарили мне огромную лягушку-марионетку. Засунешь руку в дырку на голове игрушки, поработаешь пальцами – она начинает такие рожи корчить – обхохочешься. Приходящие дети визжали от восторга, взрослые изощрялись в искусстве манипулирования. Лягушка была ростом с трехлетнего ребенка, каким и был тогда Илья. И вроде рожу не страшную скорчили, а Илюша заорал благим матом, убежал в другую комнату, а потом и вовсе опасался приходить ко мне в гости…

Прошло года три. Приходит Илья в гости, а лягушка висит на вешалке, безжизненно свесив голову и лапы-руки. Илюша быстрехонько снял её, бросил на пол и долго тузил безропотное зелёное бархатное чудище. Потом прижал к груди, долго заливисто смеялся и поджидал кого-нибудь в гости, чтоб напугать. Увы! Никто не боялся.

Кто бы еще так любил чудеса, как мы с Ильей в пору его детства! Я в это время в своем театре ставила «Алые паруса». Все вокруг, только и знай, повторяли гриновский афоризм: «Я понял одну нехитрую истину: она в том, чтоб делать так называемые чудеса своими руками». Ну, мы и делали всё своими руками: от песен до костюмов и декораций. Надо было изготовить какой-то плащ синего цвета (финансовый бюджет театра оставлял желать лучшего) и мы принялись перекрашивать белые простыни в синие. Когда закончили, руки мои чуть не по локоть стали цвета индиго и не хотели отмываться.

Вечером, как всегда, захожу в гости к Илюше и его сестренке Маше. Илья застыл передо мной как соляной столб, взяв меня за руку, и в ужасе прошептал:

– Это – что?

– Да так... Шла через лес мимо родника, наклонилась попить, а тут бабка Синюшка как выскочит, как выпрыгнет…

Потрясённые Илья и Маша так и рухнули на ковер с игрушками. Весь вечер они пытались оттереть мои руки – безуспешно. На следующий день в школе, на уроке: я прятала руки в кармане, на доске не писала, чтоб не искушать любопытных.

В воскресный день, вооружившись игрушечными кинжалами и пистолетами, Илья потребовал, чтоб его повели в бабке Синюшке. Но она на сей раз к нам не явилась, не являлась и потом… И, когда Илья научился читать и ему попалась сказка Бажова, разочарованно протянул.

– Да-а… Обманула…

Теперь он сам всем, американским, для меня невиданным зверюшкам: чёрным белкам, бойким скунсам, – приписывает такое, что я с удовольствием зажмуриваюсь, слушая его были и небылицы. И горжусь втайне: моя школа!
Запах предновогодья

Когда взошел декабрь, Егорушке внезапно повезло – он впервые ехал в Москву. Не на соревнования, не на конкурс… Просто так. Все было здорово: ёлка в Кремле, ёлка на Манежной площади и особенно в ГУМе, составленная из каких-то серебристых жестяных листочков, подсвеченная сиреневато-розоватым цветом. Исключительно музыкальный, он впервые потрясённо слушал огромный симфонический оркестр. Мужественно отсидел на взрослом спектакле… В общем, вел себя, как воспитанный взрослый, еженедельно посещающий столичные театры.

Но на «Принцессе Турандот» в Вахтанговском театре его как прорвало.

– Почему верблюд не ест вату? – вопрошает на сцене Бригелла.

– Во, дурак! – бурно реагирует Егор.

– А ты-то знаешь? – шепчу я.

– Потому что в ней нет витаминов! – отвечает Панталоне.

– Вот бревно! – восхищается тупостью персонажей Егорушка.

– А скажи мне, Панталоне, что такое ни пуха ни пера? – продолжают на сцене резвиться персонажи комедии масок…

Егорушка, не дожидаясь ответа, вслух дает немыслимые ответы, вовлекая зрителей, сидящих поблизости от нас в игру… Со сцены звучит ответ:

– Ни пуха ни пера – это будет раскладушка!

Заразительный Егорушкин смех после каждого каламбура масок так развеселил, раскрепостил всех в зале, что на нас все посматривали с каким-то умилением и аплодировали уже так же по-мальчишески, от души, как это положено в детстве…

Относительно цирка Егор предварительно прозондировал почву – в цирк мне не хотелось: все дни в Москве наперечёт, куча дел.… Но отказать было невозможно.

Перед цирком на Цветном бульваре – памятник Юрию Никулину, выходящему из машины, которая вся забита ребятишками, даже сфотографироваться – очередь… Вздыхаю – миновали еще один соблазн, садимся в зале на свои места, скучающим взглядом взрослого посматриваю на публику.

Да, не в Большом театре… Но едва началось новогоднее цирковое шоу, «егоровская зараза» перекинулась, в первую очередь, почему-то на меня. Вся компания леших, снегурочек, дедов морозов и зверушек, не подпускающих к ёлке или рвущихся к ней, вызывали у меня такие бурные переживания, что Егор важно изронил в мой адрес, вздохнув:

– Вот дитя…

Я посерьёзнела и в антракте решила охладить свой пыл. Но не тут-то было: в вестибюле не занятые в спектакле звери демонстрировали свои таланты!

Вдруг Егор потянул меня за руку – огромная слониха качала на хоботе по очереди ребятишек всех мастей за определенную плату. А у нас даже, чтобы рядом сфотографироваться, денег не было. Мы с грустью расстались со слонихой и старались не вспоминать о ней. Ходили по Москве, фотографировали положенные достопримечательности: вот Кремль, вот Царь-пушка… Под конец путешествия заходим в «Детский мир», а там! Под потолок ростом! Огромный игрушечный слон!!! Егор сразу рванул к нему потрогать, обнять, сфотографироваться…

Из смешного и трогательного мальчишки Егор превратился в почти неузнаваемого юношу, который делает всё наоборот, как, наверное, и полагается в его возрасте. Я терплю все непокорные выходки, а когда невмоготу, вспоминаю замечательных серых слонов того декабря. Ведь наша жизнь, настоящая яркая жизнь, складывается, может, из незначительных, но праздничных мгновений.
Ах ты, мальчик Наоборот!

Как давно и прекрасно то было,

когда я безмятежно любила

Новогодьем подаренный год!

Там звенели ко-ло-ко-ла

в честь счастливейшего единенья,

и я в варежке солнце несла,

а в пакете конфеты с печеньем.

Вокруг ёлок водил хоровод

Старый год с Новым годом в обнимку,

и коварнейшая Турандот

начинала с загадок разминку.

Я умела тебе угодить:

в Новый год все слоны или дети…

И легко по ступенечкам нот

мы бродили вдвоём в целом свете…

Новогодний осыпался шар

на окраине этого года.

Но зачем этот в сторону шаг?

Это всё не меняет погоды!

  1   2   3   4   5

  • Первая любовь
  • По имени и отчеству…
  • Ёлка в чужом окне
  • Колыбельная для Кеши
  • Илюшка, Лягушка и Синюшка
  • Запах предновогодья