Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Все мы ходим голыми под нашим платьем. Генрих Гейне




Скачать 268.53 Kb.
Дата21.06.2017
Размер268.53 Kb.
ИСПОВЕДЬ
Все мы ходим голыми под нашим платьем.

Генрих Гейне.

Конечно, я не ставлю себе целью исповедываться, как теперь говорят, произвести «стриптиз». Нет, это будет «полустриптиз». В мою память врезались негативные и позитивные поступки. Естественно, я постараюсь опустить всё негативное и сокровенное. Я думаю, в церковной исповеди люди тоже говорят ксендзу далеко не всё. Некоторые ксендзы сами уличены в неблаговидных деяниях. И смею вас уверить, они на исповедях не рассказывали о своих похождениях. Когда я пишу эти строки, в мире наделало много шуму, так называемое, дело американского президента Билла Клинтона. Он человек, бесспорно, религиозный. Это неоднократно он подчёркивал на экранах телевизора, осеняя себя крестом. Безусловно, он не раз исповедывался, но, конечно, никогда ни одному священнику не рассказывал о своих интимных похождениях. Что же говорить о простых смертных людях, если так называемые политики, делают друг другу такие пакости, которые не назовёшь «грехопадением», а просто преступлением. «Сильные мира сего», посылая сотни тысячи юношей, в солдатской форме, на верную смерть, неизвестно во имя чего, уничтожая ни в чём неповинных мирных жителей, детей, стариков, матерей, они и «глазом не моргнув”, идут в церкви и мечети. И возносят «молитвы», не собираясь покаяться.

Поэтому я, с чистой совестью, не стану «обнажаться». Каков был мой облик, сын, если захочет, сможет увидеть на экране, посмотрев киноплёнку, на которую, довольно обстоятельно, снял меня в дни моего пятидесятилетия оператор Леонас Таутримас. Она хранится в государственном кинофотоархиве. Вообще говоря, мне в этом смысле повезло. Я довольно много снят на киноплёнку. Для меня это счастье. Хотя в моём понимании счастье – прежде всего, когда ты жив и здоров, оставил что-то полезное на память тем, кто потом придёт после тебя. А это дело твоих рук, возможностей и таланта. Талантливы все люди. Вопрос только в том, сумел ли он себя проявить в достижении своей цели. Ведь не зря говорят – «человек кузнец своего счастья». Ещё я совершенно убеждён, что каждого человека от рождения ведёт его судьба, её не дано человеку изменить. Что уж тебе предназначено судьбою, то и произойдёт. Под судьбою я подразумеваю Всевышнего. Человек думает, что сделав то или иное движение в своей жизни, он сумел изменить свою судьбу. Великое заблуждение. Нужно помнить, что «судьба играет челевеком, а человек играет… «всего лишь на трубе». Это всё, что может сделать человек со своею судьбою. Проанализировав свою жизнь, каждый может убедиться в этом. Вы скажете не судьба, а случайность, стечение обстоятельств управляет человеком. Я буду стоять на своём – какая-то нам неведомая рука ведёт нас. Помимо нашей воли туда, куда предназначено судьбой. И не один ясновидящий и дальновидящий не может предсказать, где, когда и как окончится жизненный путь того или иного человека. Это не дано никому, хоть имей ты «семь пядей во лбу». Сколько отпущено Богом, - столько и проживёшь.

А ещё нужно человеку везение, много везения, и неодноразового, а постоянного. Оно тоже сопровождает человека помимо его воли. В моей жизни, слава Богу, везения было достаточно. Об этом я не раз подчеркну при описании своей биографии.

ДЕТСТВО. ОТРОЧЕСТВО.
Родился я в Крыму, в городе Феодосии в 1917 году 16 июня по паспорту. Там меня крестили в местном костёле. А между прочим, по костёльной записи выходит, что я родился в 1918 году. Не знаю, как случилось это разночтение. Я никогда не интересовался своим родословием, поэтому не спрашивал ни папу, ни маму об этом казусе.

Я также не спрашивал, почему этот костёл называется официально Армяно – Католической церковью? Мы с родителями исправно, по воскресеньям, наряжались в лучшие одежды и чинно шли в костёл.

Я даже, однажды, прислуживал во-время мессы. Моя мама была очень религиозна. И с детства привила мне это трепетное отношение к Богу. Спасибо ей вечное. Спасибо за добрые сказки, которые она мне рассказывала у моей колыбели. Их содержание, безусловно, отразилось на формировании моего характера.

В костёле служба чередоавалась на армянском, польском и литовском языках. Родители, несмотря на жизненные перипетии, сохранили метрическую запись. Она гласит о следующем:

«...Людгард Мацулевич, крещён и святым миром помазан в Феодосийской Армяно-Католической церкви 17 апреля 1919 года, рождённый 16 июня 1918 года от законных супругов Иосифа и Иоаны Мацулевичей в городе Феодосии. Восприемниками были Иоан Грашис и Текла Карпинска... »

Родители мне дали редко встречающееся имя – Людгард. Однажды, в детстве, я поинтересовался у моей мамы, откуда они взяли такое имя и решились наречь им меня. Мама мне рассказала следующую историю: недалеко от нашего дома в Феодосии находился гвоздильный завод, был в нём директор не то бельгиец, не то швед, его сына звали Людгард. Моему старшему брату Юозасу очень понравилось это имя. Когда я родился, он настоял, чтобы родители назвали меня этим именем. Родители уступили ему. С тех пор я ношу имя – Людгард. Трудно разобраться с датами моего рождения и крещения. Время было революционное, всё переворачивалось «верх дном».

Если я родился в 1917 году 16 июня, то есть до Октябрьской революции, а тогда летоисчисление шло по старому стилю, следовательно, дату моего рождения нужно передвинуть «считать» на две недели вперёд. Также, как пишут об Октябрьской революции – 7 ноября, а в скобках «25 октября». Но мы решили в паспорте писать по старому стилю – 16 июня. Вся путаница происходит от того, что я родился на рубеже двух эпох, – буржуазной и социалистической. В метрической записи пишется Иоан, вместо Йонас. Карпинска, вместо Карпинскене, то есть, имена и фамилии искажены и записаны на русский лад. Имя моего отца записали вместо Юозас – Иосиф, а рабочие вообще называли Осип Юстинович «Юстас».

Но я хочу возвратиться к моему крещению и поразмыслить по поводу истинного года моего рождения. Я полагаю, что если я действительно родился в 1917 году, а крестили только в 1919 году, то возможно отец, желая скрыть от священнослужителей задержку с крещением ребёнка в два года, назвал цыфру 1918 год. А возможен вариант скрытия истинного года рождения с будущим призывом в армию. В отличии от метрической записи, выходит, что я родился в 1917 году. Впоследствии, когда меня поздравляли с днём рождения ръяные большевики, желая мне угодить, называли меня ровесником Октября, то есть октябрьской революции, которая произошла в России.

Работая с архивными документами царских времён, я наблюдал чудовищные извращения не только имён и фамилий, но и городов, тем более небольших местечек. Например Ковно, Вильно, Паневеже. А Жагаре переименован в Жагары. Царскому правительству неважно было каковы исторические имена людей и названия городов, а как им удобно их произносить. Это относится не только к России. Эта участь постигает эмигрантов, попадающих в другую страну. Скажем, мой двоюродный брат, сын тети Текле, убегая от царской военной службы, нелегально спрятавшись в трюме корабля, плывущего в Америку, был Йонас Савицкас, а в Америке стал Джон Савин.

Я однажды спросил у отца, почему наша фамилия пишется Мацулевич, в то время, как мы получали письма из Литвы, от родного брата отца, дяди Альфонсаса, фамилия которого писалась Мацулявичус. Он мне ответил следующее: когда он уехал из Литвы и ему в Одессе нужно было получить паспорт, то чиновник, ведавший выдачей паспортов, заявил, что в России, мы фамилий с такими окончаниями не знаем. Мы знаем поэта «Адам Мицкевич», писатель «Генрих Сенкевич», поэтому мы тебе «ус» отрежим и оставим «Мацулевич». Очевидно, отец, будучи эмигрантом, боялся вообще остаться без паспорта и согласился на такую процедуру. Таким образом и я, всё время, до приезда в Литву после войны, носил по всем документам, фамилию Мацулевич. Это ещё один из примеров руссификации. Здесь я должен сделать отступление.

Мои многочисленные родственники, живущие в Литве, носят фамилию Мацулявичусы. А когда, уже будучи в Литве, «в советское время”, подошёл срок мне менять паспорт и я решил восстановить свою первоначальную фамилию, то это стоило огромных трудов. Нужно было вильнюсскому архиву доказать, что я, это я – представить с места моего рождения подтверждающие справки. Но выяснилось, что в Феодосии во-время бомбардировок все архивы сгорели. Мне пришлось приглашать для подтверждения моей личности старых товарищей «не менее двух человек». И только после этого согласились восстановить злополучный «ус», вместо «е» после «л», восстановить «я», не согласились. Вместо «Мацю» так и осталось «Мацу». Вот такая история с моей фамилией. Конечно, все мои друзья, оставшиеся в России, были удивлены, когда ко мне нужно было писать не Мацулевич, а Мацулевичус. Думаю, что эту метаморфозу они истолковали по-разному. Должен я ещё сказать, что может быть и есть юноши, которые интересуются «корнями” своих предков, но я к таким не отношусь.

Я никогда не расспрашивал отца или маму, кто откуда происходит. Объяснение этому я вижу в следующем: с одной стороны отсутствием любознательности, с другой стороны в том, что мы жили вдали от исторической родины моих родителей. Круг моего общения был инородным. В те времена Литва была заграницей Советского Союза. А в Литве находились все мои дяди, тёти, дедушка, двоюродные братья и сёстры. Непосредственного общения не было, а значит и информация о происхождении отсутствовала. Вести переписку тоже было небезопасно. Определённые органы могли привязаться за «связь с заграницей», и могли быть нежелательные последствия. Хотя иногда мы получали письма из Литвы и мой отец время от времени писал ответы. Мне, например, запомнилось сообщение о том, что мой дедушка умер в деревне Альжютэнай Утенского района, которому было свыше девяноста лет.

В музее Румшишкес есть старинный дом, на котором надпись: «Дом принадлежал Мацулявичусу». Не могу сказать, имеет ли он отношение к моим родственникам или к однофамильцам.

Что касается детей, родившихся вдали от родины, мне вспоминается общение во-время проводимых мною киносъёмок с делегацией литовских канадцев. В делегации были в основном пожилые, седые люди. Но были и восемнадцати-девятнадцатилетние дети, а может быть и внуки. Когда экскурсовод заводил приехавших в дома, в которых жили в старину литовские крестьяне в одном помещении, под одной крышей вместе с домашними животными, то пожилые экскурсанты буквально затаскивали молодых, чтобы те посмотрели прошлое своих сородичей. Молодые сопротивлялись – их такая жизнь совершенно неинтересовала. На их лицах было стыдливо-брезгливое отношение к своим сородичам, как к туземцам обитовавшим на деревьях. К сожалению, я не мог понять, что они говорили между собой на английском языке, а литовским они не владели.

Я хочу этим сказать, что молодые люди, а тем более живущие вдали от родины своих отцов, как правило мало интересуются теми гнёздами откуда вылетели их родители, а следовательно и своей родословной.

Рассказав этот эпизод, я ни в коем случае не хочу оправдать мое невнимание к своей родословной. Тем не менее я, в отличиеот той молодёжи, литовским языком владел с детства. Хотя говорили только в семье, потому что больше не с кем было, кроме тех случаев, когда собирались у костёла. Заслуга моего отца Юозаса в том, что я, будучи окруженный русскими людми на улице и в школе, всё-таки владел, хотя и не литературным литовским языком, научился читать. В те времена получить какую-либо литературу из Литвы было невозможно. Отец выписывал журнал, который издавался в Минске – «Раудонасис артояс».

Моя семья состояла из мамы и папы, старшего брата Владаса, родившегося в 1904 году, умершего в раннем возрасте. По словам мамы он был очень способен в учёбе. Естественно, его я не мог знать. А вот второго брата Юозаса, родившегося в 1910 году, я хорошо помню. Был очень крепко физически сложен, занимался тяжёлой атлетикой и не склонен был к наукам. К сожалению, тоже умер юношей, заболев скарлатиной. Такие семейные трагедии выпали на долю моих родителей. До сих пор сохранились фотографии моих старших братьев – двое мальчишек , облачённых в морские костюмчики, «очевидно дань Чёрному морю», стоят с большими обручами. Приведу дословно, как отпечатано на обратной стороне фотографии на русском языке, сделанной в Шауляй. «Новая фотография (Модерн) Б. Абрамовича. Шавли рядом с мужской гимназией». К сожалению, год не обозначен. Судя по фотографии, сделаной в Шауляй, можно предполагать, что мама до революции, с детьми приезжала в свои родные Куршэнай. Не знаю, жива ли в то время была её мама. Фотографии, сохранившие других родственников, я не удосужился расшифровать при жизни мамы.

Мама мне говорила, что первых двух братьев она рожала в Литве. Затем она часто ездила в Литву отдыхать. Поэтому дети сфотографированы в городе Шауляй.

Мой дядя Альфонсас, родившийся в 1904 году, мне рассказывал, что когда моя мама приезжала в Литву, с детьми на отдых, они устраивали борьбу и дядя их по одному одолевал (естественно – он был старшим), тогда мои братья вдвоём надавали тумаков своему дяде.

Папа родился в 1875 году, а мама по паспорту (не знаю насколько точно было в нём записано), в 1880 году. Родина папы деревня Альжутэнай Утенского района. В Альжутэнай до сих пор сохранился дом дедушки Юстинаса и сестры папы Марите (которая уже умерла). Брат папы Альфонсас, до недавних пор был жив и умер в возрасте 82 лет. Характер у папы был взрывной – холерик. В меру злой и добрый, отходчивый и суровый. Среднего роста, достаточно сильный и физически крепок. Никогда не жаловался на болезни, стойко их переносил. В мою бытность, он не обращался к врачам. Быстро ходил и очень быстро бегал. Был фанатично трудолюбив. Папа крестьянский сын. Мало что я могу рассказать об отце в период жизни его в деревне. На мой вопрос, почему мой отец из деревни уехал в Россию, дядя Альфонсас ответил из далека: в деревне жилось плохо. Многие уезжали на заработки в промышленные города. И поскольку в Латвии была значительно сильнее развита промышленность, то многие жители Литвы эмигрировали в Латвию на заработки. В деревне моего отца Альжутэнай, многих родственников Мацулявичус, называют до сих пор «латышами». Потому, что когда возвращались в свою деревню ранее уехавшие в Америку, их называли «америконас» или «латвис», в зависимости откуда вернулся. Относительно моего отца, дядя Альфонсас (брат отца, но от другой матери), рассказал такую историю. Будучи молодым парнем, отец пахал землю, а надо сказать земля в этом районе плохая – очень каменнистая. Его плуг попал на камень, вырвался из рук и сильно ударил рукояткой в подбородок. Он разозлился, бросил хозяйство и уехал в Россию. Меня часто спрашивали, почему мой отец уехал из Литвы в Россию? Я над этим вопросом никогда не задумывался и поэтому не имел ответа. Сочинял, что дескать наступила война 1914 года и многие, спасаясь от немцев, уезжали в Россию. Оказался ответ совершенно несостоятельным. Уже в 1914 году в России родидся первый сын Владислав. Значит, отец уехал из Литвы значительно раньше начала века, когда ещё о войне и не помышляли. Ему было 29 лет, он несколько лет работал на случайных работах, учился, встретил маму и женился. Я долгое время не мог понять, почему молодые люди из Литвы покидали свою Родину и уезжали на чужбину. Я жил в Советском Союзе, где молодежь никуда не уезжала. И не потому, что им там жилось очень хорошо, а потому, что границы были «на замке».

Когда я приехал в Литву и прочёл книгу Сириос Гира «Адомас хочет быть человеком», а потом увидел фильм под этим названием, мне всё равно не было понятно, почему массово молодёжь уезжала в дальние страны искать счастья? Что это были за вербовщики, которые тысячами литовцев увозили в Аргентину, Бразилию и так далее, по сути дела, как рабов, работать на угольных шахтах. И вот теперь, когда стала свободная Литва, мне стала ясна судьба отца. Когда я вижу сотни молодых людей, с утра толпящихся у западных посольств (особенно Германии), желая получить визу на выезд в дальние страны, я могу объяснить отъезд из Литвы моего отца. Это катастрофа для страны, где молодые люди не могут найти работу, чтобы достойно жить. Так было в прошлой буржуазной Литве. Тоже самое происходит и сейчас. Разрушена промышленность, сельское хозяйство – негде работать, а следовательно не на что содержать семью. Люди спиваются, кончают жизнь самоубийством и происходят другие жуткие истории. Они уезжают, чтобы стать там дешёвой рабочей силой. Но и там трудно найти работу, остаётся один путь – воровать, а следовптельно тюрьма.

Особенно печально складывается жизнь девушек. Находится целый ряд вербовщиков, как и в прошлые времена – сутенёры. По поддельным паспортам увозят девушек заграницу, там паспорта отнимают и они становятся проститутками-невольницами. Печальная повесть.

У меня есть целый ряд знакомых женщин, вышедших замуж за индийца, сирийца, немца и так далее. Когда вырастут их дети, смогут ли они объяснить, как я, почему их мамы оказались на чужбине и они были лишены возможности изучения своего родного языка, и кто они по национальности? Это горе для малоразвитой страны. Происходит ассимиляция.

Вы скажете, что молодёжи присуща страсть к путешествиям, познаниям других стран. Это верно. Но молодёжь благополучных стран со стабильной экономикой, таких как Швеция, Финляндия, Бельгия и так далее, трудится и учится на своей родине, зарабатывает приличные деньги и путешествует по всему свету. Сёстры моей мамы, в своё время, уехали на заработки в Латвию. Там вышли замуж и остались навсегда. Я встречался с их детьми, то есть своими двоюродными братьями и сёстрами. Теперь уже не поймёшь, литовцы они или латыши. Языка литовского они не знают, не говоря о грамматике. А одна из сестёр моей мамы, Станислава, вернувшись из Крыма на родину, долгое время не могла себе найти жениха, потому, что молодых людей осталось мало и она вынуждена была выйти замуж за вдовца с четырьмя детьми. Вы скажете, не вся молодёжь поголовно уезжала. Да, не вся. Сейчас тоже не все уезжают. Оставшие снуют без работы по городу и деревне. Существуют на нищенскую пенсию своих бабушек и матерей.

А дети, относительно богатых людей уезжают в заграницу учиться в престижных учебных заведениях. Туз, он и в Африке туз! Как говорят картёжники. Родина моей мамы – Куршэнай. Следовательно, она жемайтийка. По характеру мама была уравновешанная, спокойная, нежная, улыбчивая, но достаточно упрямая. О судьбе мамы я мало что знаю, Хотя, конечно, мог бы о многом узнать из её уст, ведь она продолжительное время прожила со мной в Каунасе и Вильнюсе. Просто отсутствовала обыкновенная любознательность. Как говаривали мы в школьные годы «...что имеем не храним, потерявши, плачим... » Я знаю со слов маминой сестры, тёти Станиславы, что в молодости мама служила кухаркой в имении графа Тышкевича. Семья родителей мамы была большая. О получении образования не могло быть и речи. Только после установления советской власти, когда уже и я начал ходить в школу, мама вечерами посещала так называемый «ликбез» (ликвидация неграмотности), изучала азбуку и научилась расписываться. Папа не очень одобрял мамину учёбу. Считал, что это лишняя трата времени, а работа по хозяйству от этого страдает. Он сам себе в работе не давал спуска и требовал от окружающих того же. Так всё же, почему моя мама уехала из Литвы в Россию?

Девичья фамилия моей мамы была – Барановскайте. Большинство её сестёр и братьев, как говорили ранее, уехали на заработки в Латвию, в Ригу и Лиепая. Старшая сестра – Теле Карпинскене, с семьёй поехала в Крым, где потеплее. Моя мама рано заболела ревматизмом, болезнью суставов. Сестра Текле написала маме, что в Крыму лечат такие болезни чудодейственными грязями. Мама решила поехать и, конечно, устроиться где-нибудь на работу. Затем мама пригласила к себе сестру Станиславу. Но эта сестра вскоре вернулась в Литву – не могла переносить жару. А тётя Текле осталась. В Феодосии её и похоронили. Вот уж воистину говорят «...пути Господни неисповедимы.» Разве могли папа и мама, родившись в Литве, предположить, что судьба сведёт их на чужбине, за тысячи километров от родины и они там останутся до глубокой старости. Во всём мире таких людей сотни тысяч. Это говорит о каком-то неблагополучии на твоей родине. Подробности пребывания моих родителей в городе Феодосии я поведаю позже. В моих записях «семейной хронике”, проживание в этом городе займёт большое место. Я в нём родился, закончил школу, познал чувство первой любви.


Много у меня, лично, плохого связано с этим городом, но много и хорошего. Поэтому вспоминая о нём, меня обуревают сентименты. О городе Феодосии я расскажу по сведениям, которые подчерпнул из различных источников.

«Феодосия в древности носила имя «Кафа», что означает в переводе с греческого «Богом данная». Учеными археологами установлено, что основан он примерно в 50 – 70 годах шестого века до нашей эры. Основателями считаются греческие купцы – мореходы. Однако, историкам известно, что когда к берегам феодосийской бухты, двадцать пять веков тому назад (вторая половина VI века до нашей эры), пристали греческие корабли, здесь уже существовало поселение местных жителей. Феодосийцы любят подчеркнуть, что их город старше Парижа и Вены, не говоря уже о Берлине и Лондоне. Из европейских городов своей древностью с Феодосией могут сравниться, пожалуй, лишь «вечный город» Рим, да города древней Эллады. До наших дней в Феодосии сохранились остатки крепостных стен толщиной до двух с половиной и высотой двенадцать метров сторожевые оборонительные башни».


Генуэзская стена опоясывает все главные крепости и тянется до самой вершины гор. А дальше горы, отвесно спускаютя в море. Так что, со стороны моря взобраться к крепости – невозможно. В ясную погоду, с вершины горы, видны берега турецкого государства. На вершину горы часто взбираются толпы экскурсантов. Случались и несчастные случаи, когда смельчаки, неосторожно подходили к краю, чтобы лучше рассмотреть бушующее внизу море – и летели в тартарары.

«Фоедосия расположена в юго-восточной части полуострова, между крымской степью и горным районом. Город открыт суровым зимним ветрам и весенним суховеям. Здесь почти постоянно дуют ветры...»


Не могу сказать, почему отец решил поселиться в этих местах. Он очень страдал и нервничал от бесконечных ветров. Они раздражали его. Кстати, я до сих пор не переношу ветрянную погоду. Засушливым климатом объясняется и бедность растительности вокруг города. В основном, акация и тополь, имеющие глубокие корни.

На окраине города Феодосии, отец купил довольно обширный участок земли. И в 1911 году построил дом, в котором я и родился. Отец считал этот дом временным строением. Он был построен из ракушечного известняка. Ракушечный известняк – это камень, состоящий из мелких ракушек. Залегает большими пластами, недалеко от Феодосии, у деревни Акмонай. Поэтому и называется «акмонайский камень». Он распиливается на блоки, из которых отец и построил дом. А летняя кухня и сарай были построены из камня, но верх стены был глинобитый. Потом отец купил ещё один, пустовавший, дом из камня, чтобы потом его снести и перевезти на свой участок, дабы построить капитальный, каменный дом. У отца была страсть к домам наверное потому, что по специальности был строитель. К имеющимся в Феодосии двум домам он прикупил ещё дом в городе Игналина. Он всю жизнь копил в своём складе двери, окна и всё, что нужно было для нового дома.

Началась война 1941 года. Отец сильно заболел. Все запасы для строительства дома разворовали соседи. Так что, для постройки настоящего дома не хватило жизни. Мы прожили своё время во временном жилище. Не зря говорят: всё временное – постоянно!

Сад был огорожен деревянным забором, вдоль которого были посажены очень высокие деревья, декоративные. Откуда их отец достал, не знаю, но говорили, что они африканского происхождения. Пробраться через них было невозможно: ветки с очень острыми и длинными иглами. На вершинах этих деревьев росли круглые, размером с яблоко или апельсин, плоды. Поверхность плодов была негладкая, а состоящая из множества отдельных ячеек зелёного цвета. Поздней осенью плоды становились жёлтыми. Когда их придавишь, то выступает густое молоко. Пробовали на язык – горького вкуса. Говорили, что это молоко целебное. Но никто не сказал какие болезни он исцеляет. Называли мы эти деревья «маклюрами». Откуда появилось такое название, тоже мне неведомо. Очень хотелось мальчишкам достать такие плоды, но их можно было либо сбить камнем, либо достать длинной жердью. Конечно, применяли камни. И в саду, в этом месте всегда было наброшено много камней, которые нужно было убирать. Приходилось охранять этот участок от набегов мальчишек. Кроме того, мимо нашего дома проходил путь в горы, к так называемой «Лысой горе», по которому шли вереницы курортников из различных санаториев. Они толпами останавливались у забора и любовались растущими в саду цветами и плодами «маклюры». Большая часть забора была засажена зелёным ограждением: сирень, вишня, крыжовник, миндаль.

Отец развёл большой фруктовый сад: абрикосы, сливы, вишни, айва, миндаль, яблоки, грушы. Посредине сада росло абрикосовое дерево, обсаженное вокруг высокими и густыми кустами сирени, защищавими от ветра и солнца. Получилась живая зелёная беседка. Под деревом расположился продолговатый стол и длинные скамейки. На столе всегда стояла трёхлитровая банка, наполненная домашним вином собственного производства и чаша с фруктами. Дело в том, что отец, по соседству с домом, взял в аренду виноградник, который, кстати, тоже требовал большого ухода и присмотра. Работа на плантации виноградника очень трудоёмкая. Например, при посадке новых черенков винограда, необходимо копать, так называемый «плантаж» – это глубокое перекапывание в два «штыка», то есть глубиной в две конусообразные лопаты (штыки). Когда созревал виноград, мы кончно, не могли весь употребить в пищу (надо сказать вкусовые качества его были невысокие), а большую часть перерабатывали в вино. Поэтому, вино у нас (так называемое сухое), всегда стояло вместо воды для утоления жажды и улучшения аппетита. Градусов в нём было небольше, чем в хорошем пиве. Приходя с работы, отец, покушав и отведав вина, ложился на жёсткую (чтобы, не дай Бог, долго не поспать) скамейку в этой беседке. Под окнами комнат росли густые кусты шиповника. Во-время цветения в открытое окно вливался приятный аромат. Поздней осенью кусты украшали крупные красные плоды. Из них мама проиготавливала ароматный чай и варила вкусное варение. Но много плодов оставалось на кустах на зиму. И снегири зимой жировали. Фрукты в саду созревали поочерёдно. Первыми абрикосы. К моему дню рождения на столе стояли сочные, аппетитные плоды. Затем вишни и сливы. Яблоки и груши были зимних сортов, поэтому созревали осенью. А глубокой осенью созревала айва, плоды которой издавали удивительный запах. И совсем уже ближе к зиме, созревал миндаль. У нас росли миндальные деревья двух сортов – горький и сладкий. На огромные деревья мне приходилось влезать и наполнять большие мешки плодами. Кстати, миндаль некуда было девать – его никто не покупал. Потом уже догадались скупать аптеки горький, душистый миндаль, который использовали, очевидно, в парфюмерной промышленности и отчасти для приготовления лекарств.

Отец на удивление увлёкся садоводством. В те времена был популярен садовод Мичурин с его лозунгом «...не надо ждать милости от природы, надо её взять самому...» Отец доставал разные сорта фруктовых деревьев и скрещивал их. Какое же он испытывал удовольствие, когда на одной из ветвей груши созревали яблоки или на одной из веток абрикосы появлялись персики.

Особенно красив был сад весной во-время цветения. Да и в летние ночи. Когда я приходил с гуляния, то при входе в сад обдавал приятный аромат цветов. Как правило, к вечеру обычно ветер стихал, спадала духота и устанавливалась тихая, тёплая, безоблачная, звёздная ночь. Когда было полнолуние, луна освещала землю, как огромный прожектор. Но когда не было луны, была темень, как говорили «хоть глаз коли”. За несколько метров не различишь предмет. Южная ночь. Небо усыпано огромными звёздами, кажется, висевшими над головой. Можешь рукой достать.

Летом многие спали во дворах. И у меня кровапть стояла в саду. Мне нравилось, прийдя после свиданий и танцев, раздевшись, залесть под одеяло, засыпать, окружённый запахом цветов. Такими вечерами появлялись комары, местные жители их называют «москитами». Они не любят дым. С наступлением темноты, в воздухе кружили стаи летучих мышей. Они кружили прямо над головами людей. Говорили, что их очень привлекал белый цвет одежды. Некоторые жители расстилали белые простыни и мыши садились на них. Затем выползали ёжики. Бывало, ходили целыми выводками. Шуршали и сопели своими носиками. Они ловили полевых мышей.

Сад был ухожен. Ходить надо было по дорожкам, оставленным между деревьями. Такой порядок был заведён отцом. Он даже собак приучил бегать по дорожкам и сердился на пришедших гостей, не соблюдавших это правило.

Вода в этом районе редкость. Поэтому там питьевая вода (пресная), большой дефицит. Нужно было – двумя вёдрами с коромыслом на плече носить воду из распределительной колонки, находившейся за пятьсот метров от дома. Носила бедная мама, изредко носил и я. Много ли наносишь, когда нужна была вода для приготовления пищи и пойки животных. В саду был вырыт колодец, над ним ворот с накрученной верёвкой. Вращая ворот, мы доставали из колодца воду. Были случаи, когда ведро срывалось и тонуло в колодце. Тогда мы его доставали с помощью, так называемой «кошки». Этот предиет назывался так потому, что был похож на небольшой якорь с загнутыми четырьмя острыми лапами, которыми нужно было зацепить утонувшее ведро. Иногда приходилось и мне опускаться в этот колодец, чтобы удобнее достать ведро. Спускаться нужно было по брёвнам, встроенным в стены колодца. Они были уже достаточно прогнившие и могло случится непоправимое происшествие. Но, ничего не случилось, Бог берёг. Сейчас, как подумаешь, над таким безрассудством – мороз по коже. В летние месяцы мы колодец ещё использовали, как естественный холодильник – опускали молоко, продукты. Вода в колодце была на вкус такая же, как в море – горько-солёная. Её нельзя было употреблять в пищу и поить животных. Этой водой нельзя было поливать деревья и цветы. Всё, в том числе и огородные овощи погибали. Поэтому отец, около колодца, расставил много различных ванн. На солнце соль, очевидно, оседала и тогда животные пили и употреблялась вода для мытья посуды и прочих хозяйственных нужд. А для пищи и питья приносили из колонки.

Но раза два в год бывали дожди. Прямо тропический ливень. Тогда город на некоторое время превращался в «Венецию». Из гор по улицам неслись такие потоки, что невозможно было перейти из одной стороны улицы на другую. Особенно страдали женщины. Мужчины закатывали, или просто снимали штаны и переходили, а заодно переносили на спине женщин. Одни, как истинные джентельмены, другие на этом зарабатывали на бутылку вина. Вода была мутная, потому, что в ней растворялась глина в горах. Вся эта масса воды текла в море, и прибрежная часть моря становилась мутно-белой. Рассказывали, якобы были случаи, когда потоки воды уносили в море, отбившихся от стада овец.

В Крыму, время от времени, случаются землетресения. Так, в десятилетнем возрасте, в 1927 году, я в Феодосии пережил настоящее землетресение. Оно продолжалось секунды, которые я даже не успел осознать. Мы с мамой находились в этот момент в комнате. Вдруг она меня схватила и буквально потащила во двор. А когда мы пробегали по коридору, то нас бросало от одной стены к другой, как при качке на корабле. В это время во дворе мычали коровы и кудахтали куры. Завыла собака. Дело было в дневное время. Сила землетресения – пять балов. Слава богу, обшлось. В Ялте последствия были более серьёзные.

Чтобы хорошо проходило опыление деревьев, отец купил пару ульев пчёл, которые впоследствии размножились в целую пасеку. Отец с увлечением возился с пчёлами и стал настоящим пчеловодом. Обзавёлся всем необходимым инвентарём. Прочёл соответствующую литературу и стал «своим человеком» среди пчёл – они его не кусали. Облипали все руки, а лицо он прикрывал специальной сеткой. Во-время выемки рамок с мёдом, применял «дымарь», то есть вокруг улья дымил.

Я же, пчёл боялся и избегал к ним пожходить, хотя с интересом следил за работой отца. А во-время роения, когда отделялась новая семья из улья, это происходило, как правило, днём, когда в доме не было ни отца, ни матери, я должен был удержать этот рой, чтобы он опустился в саду на дереве. Делалось это так. Вокруг сада, по периметру, расставлялись вёдра с водой, в которых были опущены мётлы. Я дежурил в саду. Когда из какого-нибудь улья был слышен приглушённый гул – это значило, что сейчас вылетит из него рой пчёл. Вращаясь вокруг своей оси и жужжа, пчелиный шар летел в определённом направлении, грозя вылететь за ограду сада. Тогда нужно было забежать перед их полётом и из стоявшего ведра с водой, окрапывать этот ком. Они изменяли направление полёта в другую сторону. Опять нужно было проделать ту же работу с другой стороны. Это продолжалось до тех пор, пока они не успокаивались и не оседали на ветку какого-нибудь дерева в саду. Тогда я их охранял, чтобы они снова не вздумали улететь до прихода с работы отца. Он брал специальный ящик с закрывающимся верхом, и гусиным крылом осторожно отрывал ком от ветки, который падал в открытый ящик. Крышка закрывалась и семья переносилась в заранее приготовленный улей. Затем туда помещалась, заключённая в сеточку новая матка, чтобы семья постепенно к ней привыкла.

Отец был активным членом Общества пчеловодов. Выписывал литературу по пчеловодству, – изучал. На рынке находился магазин пчеловодов. В нём продавался различный инвентарь, продукты изготовленные из мёда. Здесь всегда вкусно пахло. Мне особенно нравилось, когда в воскресный день, мы шли с отцом в этот магазин. По дороге отец покупал в «казёнке», (так назывался водочный магазин), бутылку водки и шли к его товарищу, торговавшему в пчелинном магазине. Они удалялись в подсобное помещение «пропустить по рюмочке». А мне разрешалось находиться за прилавком, стеречь магазин и сообщать покупателям, что продавец скоро прийдёт. При этом , я имел право кушать всё, что мне захочется. Тут уж я наедался всяких медовых пряников и прочих сладостей. Отец ещё домой покупал различные сдобы.

Детство моё было действительно золотым. Один ребёнок в семье, естественно баловень. Я любил с утра поспать и понежиться в постели. Приходила мама и нежно меня будила с разными прибаутками, неизвестно откуда ей знакомыми. Например – «Что ты спишь мужичёк, ведь весна на дворе. Все соседи твои работают давно.» Или – «Тит вставай молотить – спина болит. – Тит вставай кушать. – А где моя большая ложка?»

Моя мама была душевная, добрая. Много хлопот я ей доставил со своими болезнями. А переболел я почти всеми детскими болезнями. Даже умудрился заболеть малярией. И можно понять беспокойство мамы, учитывая, что она потеряла двоих взрослых сыновей. Папаша особых эмоций не проявлял – всё переносил внутри себя. Он был строг, заботлив и немногословен.

Водил меня отец в разные молебные заведения. Так мы с ним посетили костёл и церковь протестантов, евангелистов, молебные дома пятидесятников, староверов и, по-моему, субботников. Какова у него была цель, не знаю. Думаю, хотел расширить мой кругозор знаний. Все перечисленные церковные дома, поражали меня своей аскетичностью. Боковые стены совершенно голые, а впереди на стене был помещён единственный крест. Молящиеся производили странное впечатление людей отчуждённых от мира сего, самозабвенно углубившиеся в себя. Что касается православной церкви, то мы мальчишки, любили хлдить на Пасху в собор, когда была так называемая всеношная. Молящиеся находились в церкви и вокруг неё всю ночь. Толпились люди с узелками, желая освятить куличи и крашенные яички. А после освящения все произносили слова «Христос воскрес» и целовались друг с другом. И никто не смел отказаться от поцелуя. Мы пользовались этим и целовали девушек, а они наверное, тоже были рады этому случаю.

Ну, а что же мама? Как шло лечение её подагры ног, из-за которой она покинула родные места? Около Феодосии, как и у Евпатории (знаменитые Саки), были залежи природной грязи чёрного цвета, как утверждала медицина – целебные. Может быть, это обстоятельство и явилось одним из поводов обосноваться в Феодосии. Действительно, «двенадцать с половиной километров от города находится горько – солёное озеро Аджиголь, в котором залегает иловая грязь чёрного цвета с жирным блеском». Мы, мальчички, любили добравшись до грязевого озера, раздевшись до гола, обмазывали себя грязью, так что оставались видны только глаза и превращались в настоящих африканских негров. За короткое время, на солнце грязь обсыхала и тело становилось заковано крепким панцырем, который ограничивал движения. Казалось, теперь уже никогда не избавиться от чёрной грязи на теле. Но стоило только окунуться в морскую воду, как от грязи не оставалось и следа. К сожалению, мама не имела возможности пользоваться животворной грязью этого озера, так как в то время преодолеть такое расстояние было проблематично. Не было ни автобусов, ни легковых машин. Раннее замужество и семейные заботы, заставили маму отложить на неопределённый срок лечение подагры. Хотя, по рассказам отца, до Революции он зарабатывал неплохо. Причём, теперь это кажется неправдоподобной сказкой – за работу платили золотыми монетами царской чеканки. Были и бумажные деньги. Как говорил отец, рабочие, получая зарплату, просили кассира платить им бумажными деньгами, так как золотые монеты отяжеляли карманы и можно было легко их потерять. Монеты пяти и десятирублёвого достоинства у некоторых людей сохранились до сих пор. Они идут на изготовление зубных коронок. Неплохое материальное положение, давало возможность маме с двумя моими старшими братьми ездить на отдых в Литву.

Затем началась гражданская война, Революция. Материальное положение ухудшилось. Пришлось заводить хозяйство, а оно привязывает к дому цепями, как собаку к буде. Кроме того, неожиданно умер старший брат Владислав. Можно представить себе, какое мрачное время наступило в семье.

Я же, будучи маленьким, помню, что мама в центре города посещала, так называемые «купальни». Это на железных сваях, вдаваясь на несколько десятков метров вглубь моря, стояли довольно красивые помещения, где отдыхающие и жители города, за определённую плату, принимали морские и грязевые ванны. А ещё я помню, как мама приходила на пляж, садилась на раскалённый песок, а я со своими друзьями, закапывали горячим песком ноги. Это, пожалуй всё, чем могла воспользоваться, пребывая на южном берегу Крыма, мама. А в основном, это тяжелейший домашний труд, буквально, не покладая рук.

В связи с упоминанием грязевого озера «Аджиголь», мне хочется в кратце остановиться на непонятных для приезжего человека названиях городов и посёлков. У меня в памяти закрепилось значение некоторых татарских слов, входящих в состав названий городов: Су – вода, отсюда город Судак, Кара – чёрный, Базар – рынок. Из сочетания этих слов, образуется название города Карасубазар. Кара – даг – чёрная гора, Кой – деревня. Отсюда город Джанкой. И теперь, наверное, будет к месту сказать, что на Крымском полуострове имеются острова, которые носят названия «литовские». Надо полагать, что названия сохранились со времён похода Витаутаса.

Когда я жил в Феодосии, то Крым официально назывался Крымская Автономная Советская Социалистическая Республика. В то время в Крыму проживало много татар, поэтому города и сёла носили татарские названия. Вывески на официальных учреждениях писались на двцх языках – татарском и русском. Выходили газеты и журналы на татарском языке. Были татарские школы. В обычных школах было обязательное иучение тптарского языка. Учил этот язык и я. Правда, к изучению татарского языка школьники относились, мягко говоря, скептически. Мы понимали, что он нам в будущем будет ненужным, потому, что почти все собирались учиться за пределами Крыма.

На площадях устраивались красочные национальные татарские праздники. Они назывались «байрам». Основными музыкальными инструментами – «зурна», на подобии кларнета и бубен. Участники образовывали круг и танцевали национальные танцы сообща. Затем в центр круга, сменяя друг друга, выходили солисты, парни и девушки и соревновались в лихости танца. А в другом месте, обязательным компонентом праздника, была вольная борьба, лазание на высокий столб за призом и другие силовые игры. Несколько слов из смешной татарской песни, исполнявшейся под аккомпанемент зурны на празднике, помню по сей день:



Дурной был,

дурной стал,

дурной поп тебя венчал,

дурной девка танцевал...

Население города Феодосии было, в буквальном смысле, многонациональным. Если бы я захотел перечислить национальности людей, живших в этом городе, то это заняло бы много места. Однако основные я перечислю: русские, украинцы, татары, армяне, болгары, греки, евреи, караимы, крымчаки, поляки, немцы и так далее. Причём, это не отдельные личности, а целые группы или как их называют местные жители – «колонии». Например, паодаль от города была немецкая колония, в которой проживали исключительно немцы. Я бывал там с отцом. Очень аккуратные, раскрашенные, чистые дома, убраные улицы, много зелени. Если идёшь по улице города Феодосии и видишь вывеску «Пекарня Папандопуло», это значит владелец грек, а если мастерские по починке обуви с надписью «С.Ашкинази и сыновья» – караимы, а если «Пиастро» – парикмахер крымчак, а если встретишь вывеску «Кабинет зубного врача Ефима Бронштейна за углом», это значит уврей.

Было очень много мелких кустарных мастерских: скорняжные, жестянщики, часовые, пошивочные, обувные и так далее. Одним словом, жил народ мастеровой.

Феодосия – портовый город. Море незамерзающее, и в редких случаях замерзает порт, потому в нём всегда бывало много кораблей из разных стран. Но больше всего торговых кораблей было под греческим флагом. Мы так и называли греков – морские извозчики. Встречались моряки и других национальностей – итальянцы, англичане, французы. В общем, к разноликой многонациональной людской массе, на улицах города. прибавлялись другие, незнакомые лица. Мальчишки выпрашивали у них монеты и душистые сигареты, в красочных коробках.

В порту были огромные «пакгаузы”, склады которые заполнялись зерном, обычно пшеницей из Украины. Часто этих складов нехватало. Тогда зерно из вагонов сыпали на бетонные площадки, в так называемые «гурты» – пирамиды и укрывали их огромными брезентами. Для погрузки на корабли, кранов тогда было мало и в основном грузили вручную. На борт корабля устанавливались, довольно широкие мостки из досок, с поперёк набитыми досчечками доя упора. Своеобразные лестницы. Грузчики, так назывались рабочие недюжинной силы, поднимали мешки, наполненные зерном, на плечи и по мосткам несли на палубу корабля. Там высыпали зерно и возвращались за следующей ношей. Можно себе представить, сколько нужно перетаскать мешков, чтобы наполнить трюмы. Грузчиков было много. Когда смотришь на эту картину, создавалось полное впечатление, что движутся не люди, а муравьи. Они шли чередом друг за другом по двум трапам. С полными мешками вверх по одному трапу, спускались вниз по другому. И не дай Бог, если кто-нибудь спотыкнётся и упадёт (такие случаи бывали), то горе тому. Поэтому, подбиралась бригада сильных людей с широкими, могучими плечами.

Греческие корабли, как правило, загружались вопреки морским законам, так, что под воду уходила, так называемая, красная «ватерлиния». Они рисковали, чтобы перевезти побольше грузов, а значит больше заработать. Надеялись, что в этот рейс обойдётся без большого шторма на море. Один из портовых грузчиков жил с нами по соседству. До сих пор помню его фамилтю – Панченко. Огромный двухметроворостный украинец. Очень добродушный. Всегда мальчишек угощал конфетами. Заграницей люди такой профессии, называются – докеры.

А ещё были мощные люди, по профессии, биндюжники. Это люди, которые управляли телегой в виде платформы, на которую грузили тонны груза. Тянула такую платформу рабочая лошадь – тяжеловоз крупной породы – битюг. Не знаю, может быть людей, работавших на этих повозках называли «биндюжниками», по породе лошадей – битюг. Говорили, что порода этих лошадей выведена в Бельгии. Красавцы на заглядение – огромные копыта, заросшие волосом, красивейшие гривы, как с картины Васнецова – «Три богатыря» – идёт, земля дрожит.

Третья категория трудового люда Феодосии – рыбаки. Люди обветренные, просоленные, как правило растатуйрованные, отчаянно смелые. Не зря ведь в песне поётся: «когда Костя – рыбак входил в таверну, то все биндюжники вставали, обожая Костю – рыбака».



Наконец, четвёртую, большую часть населения города, составляли собственно моряки торговых кораблей, ближнего и дальнего плавания. Вот когда эта публика собиралась в таверне, в припортовой «забегаловке», то там было весело. А иногда происходили и «разборки». Но только без ножей и пистолетов, как теперь, а при помощи человеческой силы и крутых кулаков.
Продолжение следует

  • ДЕТСТВО. ОТРОЧЕСТВО.