Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Воспроизведено с издания




страница1/30
Дата03.07.2018
Размер4.23 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   30
Юрий Щекочихин Рабы ГБ Воспроизведено с издания: Ю.П. Щекочихин. Рабы ГБ. XX век. Религия предательства. - Самара. Российский Фонд правовой и социальной защиты журналистов, Издательский дом Федоров, 1999 г. Я не думал о посвящении. Оно пришло само в хмурое зимнее утро в траурном зале Центральной клинической больницы, когда навсегда прощался с Владимиром Ивановичем Олейником, судьей Конституционного суда. Мы были знакомы. Мы дружили почти 20 лет. Я многому от него научился. Его памяти. ЗОНА В ТЕНЯХ И ЛИЦАХ (вместо вступления) Когда я объясняю, как проехать ко мне в Переделкино, то обычно говорю так: Вы едете по Кутузовскому, потом по Можайскому шоссе, видите указатель Зона отдыха Переделкино - и налево. Я настолько привык к этой фразе - гости приезжают довольно часто, - что сам уже не вдумываюсь в ее смысл. Точно так же, как в словосочетание Зона отдыха. Зона Отдыха Как-то раз я услышал классный рассказ одного старого эмвэдешника: Ты знаешь, почему здание МГУ на Ленинских горах разделено на зону А, зону Б, зону В Университет же строили зеки, на том месте была зона... Университет построили, а названия, как водится, сменить позабыли. Господи, мы все еще в зоне. Мы - в режиме: режим работы, режим приема... Сколько еще таких словосочетаний Ну, вспомните Я чувствую себя сыном XX века. Хотел бы чувствовать себя сыном Девятнадцатого. Не получается. Или получается изредка. Последнее время все реже и реже. Это - первое вступление к этой книге. Сейчас - второе. А МОЖЕТ, ЭТО БОГ НАКАЗАЛ НАС ВСЕХ, ЖИВУЩИХ В ЭТОЙ СТРАНЕ И В ЭТОМ ВЕКЕ, ДОКАЗЫВАЯ ТЕМ САМЫМ СВОЕ СУЩЕСТВОВАНИЕ ИЛИ НАОБОРОТ ПОСЛАЛ ИСПЫТАНИЕ, ВЫЙДЯ ИЗ КОТОРОГО - ПУСТЬ НЕ МЫ, ПУСТЬ НАШИ ДЕТИ, - НИКОГДА НЕ ПОВТОРЯТ ЭТОТ СТРАШНЫЙ ПУТЬ Я не знаю, откуда взялись во мне эти слова. Я не умею верить в Бога, и потому у меня не может быть к нему никаких претензий. Да и надежд, в принципе, я на него не возлагаю. По той же причине. Но слова эти родились, вылупились, как птицы из гнезда, возникли где-то в глубине сознания, на дне души - там, куда и заглядывать страшно, как в пропасть, перед которой остановился, замерев от восторга и страха. ЧТО ЖЕ ТАКОЕ ПРОИЗОШЛО В XX ВЕКЕ Коричневая чума. Красная чума. Просто чума. Чума, рак, СПИД. Война, еще война. Еще множество войн. Облако-гриб. Мир на краю пропасти. Что произошло с человеком Жил-был человек. Однажды другой человек, которого он считал своим учеником, его предал. Уже тысячелетия человечество размышляет над сущностью поступка Иуды. В XX веке предательство стало неосуждаемым. О нем перестали размышлять и считать его пороком, которого надо стыдиться. XX век превратил миллионы и миллионы неплохих, в сущности, людей в предателей. Сначала объявив предательство доблестью, потом - государственной необходимостью, потом - возведя его в систему, потом - сделав эту систему настолько же естественной, насколько естественны человеческие потребности. Научно-технический прогресс - любимое детище нашего столетия - поставил производство иуд на конвейер. Так было не только в России. В Германии - при Гитлере. В Португалии - при Салазаре. В Чили - при Пиночете. Во всех странах, которые назывались социалистическими. Можно еще перечислять и перечислять. Но меня, естественно, интересуют моя страна и мои соотечественники. Однажды я обратился через газету, в которой тогда работал, к секретным агентам КГБ, к стукачам, как их у нас называют, с предложением снять с души камень. Если, конечно, этот камень давит на сердце. Я и сам не ожидал, что уже спустя день в дверь моей комнаты раздастся осторожный стук и человек скажет мне: Я тот, к которому вы обращались... А еще через неделю на мой стол лягут первые письма, на конвертах которых стояло слово Исповедь. Так рождалась эта книга. Далеко не все бывшие секретные агенты работали на спецслужбы - от ВЧК до ФСК - по идейным или каким-либо другим объяснимым причинам. Страну опутала липкая паутина предательства, но зачастую она создавалась ценой трагедий и разрушения личности. Даже самые самодовольные стукачи, не говоря уже о миллионах вынужденных иуд, были продуктами Системы, были РАБАМИ госбезопасности. Я попытался дать им слово. Для того, чтобы кто-то показался, кто-то - объяснился, кто-то - а были и такие - в лицо мне бросил: я прав, для защиты Родины все методы годны. Бог им судья. Но, может быть, поэтому, отступая от темы, вспомнил в этой книге и о других людях. Не ставших рабами. О тех, кого Система не сломила, кто не поддался всеобщей религии предательства. Пусть их было в тысячи, в десятки тысяч раз меньше, но они были. И это они позже возглавили восстание против Системы. Из истории не выбросить страниц. Мы выросли в Зоне со всеми ее законами. Зона в тенях и лицах... Таким могло быть еще одно название этой книги. Часть первая ВРЕМЯ и ЛЮДИ Трудно сегодня, с высоты наших лет и нынешних взглядов, понять, как и почему поступок Павлика Морозова был возведен в подвиг. Я еще остановлюсь на этом - на воинствующей антиморали, подмявшей под себя всех и все, но сейчас хочу сказать вот о чем. Осуждать легко. Мы можем с гневом отвергать причины, толкнувшие на предательство тех, кто стал сексотами и стукачами из-за другого, сложившегося уже менталитета души, - и в этом, наверное, огромная заслуга последнего времени. Но давайте не будем забывать, что творилось многие десятилетия за железным занавесом. Понятия-перевертыши, поступки-перевертыши, люди-перевертыши... Страх перед Системой, жернова которой перемололи десятки миллионов, желание выжить... Я не оправдываю своих корреспондентов. Просто напоминаю о том, что неизвестно, как бы мы сами в те годы сумели противостоять религии предательства. ПЕРВОЕ ПРИЧАСТИЕ Кажется, было лето... Да, лето. Помню открытое окно и мягкий шум Цветного бульвара, заполнявший крошечную комнату, которую мы делили с Heлей, Лидой и Юрой. У меня был собственный журнальный столик, у Нели и Лиды по столу, а у Юры - свой стул... Раньше в этой комнате сидела одна Неля, и мы, поочередно перебравшись из Комсомольской правды, превратили, как после революции, отдельную квартиру - в коммунальную. На четвертом этаже старого здания Литературной газеты. Шел 1980 год, когда уже все понимали и не стесняясь в очереди, в метро, чуть ли не на профсоюзных собраниях рассказывали все новые и новые анекдоты про престарелого лидера. Вспомнил один: Товарищи, - обращается Брежнев к членам Политбюро. - Предлагаю обсудить поведение товарища Пельше. Вчера он опять украл у меня двенадцать оловянных солдатиков... Смех стоял над страной, и, наверное, этим смехом, новыми и новыми анекдотами про выживающего из ума лидера, казалось, обреченного на бессмертие, каждый из нас пытался отгородиться от ужасающей действительности, в которой не оловянными - живыми солдатиками играли вожди в Афганистане, а в Горьком (помните: Знаете, как переименовали город Горький В город Сладкий!) томился изгнанием академик Сахаров, и другие академики, полковники, композиторы, официально выдающиеся писатели и неведомые швеи-мотористки клеймили его позором с газетных страниц... Да... Так вот об одном летнем дне 1980 года. Точнее, об одном телефонном звонке, из-за которого этот день остался в памяти, а не растворился в других пролетевших днях. - Юрий - услышал я в телефонной трубке вкрадчивый (как мне тогда показалось) мужской голос. - С вами говорит Алексей Иванович... - Какой Алексей Иванович - Алексей Иванович. Из Комитета государственной безопасности! - почему-то радостно сообщил мне телефонный незнакомец. И поспешно добавил: - Нам, Юрий, надо будет с вами встретиться. - Ну, приходите... Я - на работе, - без особой радости сказал я. - Да что вы, Юрий! У вас же там люди! Нет, на работе никак невозможно! - Так что, мне, что ли, к вам на Лубянку идти! Тогда давайте присылайте повестку. И вообще, откуда я знаю, кто мне звонит на самом деле! - Да я вправду из КГБ! Что вы, право... - в его голосе появилась обида. - Можете записать мой телефон и сами мне позвоните! - И мне был продиктован телефон, номер которого начинался с их характерных 224. Я ответил, что никуда звонить не буду и приходить тоже никуда не собираюсь, и что если я нужен КГБ, то пускай он сам ко мне и приходит. - Да это очень важно, важно... Ну как вы не понимаете!.. Это действительно важно! - заверещал Алексей Иванович. - Нет, - отрезал я, придав голосу необходимую твердость. - Я никуда не пойду! - Ох, Юрий, Юрий... - вздохнул расстроено Алексей Иванович (а может, Иван Алексеевич, а может, вообще какой-нибудь Фаддей Булгаринович А может, и не из КГБ) - Пойду докладывать руководству. - Докладывайте! - Я резко положил трубку - Что им нужно Их интересую я Или хотят что-то узнать о моих друзьях Что за спешка Может, подумал, это связано с последней командировкой в Узбекистан и опубликованной мною статьей о мафии Или - просто так, поближе познакомиться Об этом, помню, я думал, прервав разговор с неожиданным и таинственным Алексеем Ивановичем. И, конечно, тут же вспомнил свою первую встречу с представителем организации, собственный интерес к которой, наверное, равнялся интересу ее ко мне и моим друзьям. Да, это было еще лет за десять до этого звонка. Я работал тогда в Московском комсомольце и переживал то счастливое время журналистской юности, жгучего любопытства к миру и счастье встреч с новыми и новыми людьми, которое, как я позже понял, повторить уже невозможно. Однажды вечером мы пошли бродить по улицам. Помню, нас было четверо. Девушка, которую тогда любил, - или казалось, что любил. Наш фотокорреспондент Игорь Агафонов - потом, через много лет, умерший от рака горла, и тихий, нежный журналист Олег Калинцев, всю жизнь создававший устный роман В стране дураков. (В этой его стране было два правителя: Иван Грузный и Иван Грязный, - а в картинной галерее висела главная картина: Иван Грузный зачинает своего сына). Мне было двадцать лет, девушке, наверное, столько же, а Игорю и Олегу - лет по сорок, как мне сейчас, но называл я их на ты - Игорь, Олег, так как еще только-только придя в газету семнадцатилетним и отправившись на одно из своих первых заданий вместе с фотокорреспондентом, по возрасту годящимся мне в отцы, услышал в ответ на мой вопрос, как его называть по отчеству, наставительное: Запомни, старик, у журналистов нет отчеств. Итак, мы вышли на Чистые пруды, дошли до Покровки, где в прежнее время был винный подвал, в который вели три ступеньки, истоптанные башмаками многих поколений журналистов расположенного рядом газетного комбината, свернули на улицу Богдана Хмельницкого и оказались в шашлычной на углу. Вот еще объявление в стране дураков: Меняю одну военную тайну на две государственные, - сказал Олег, и мы все громко рассмеялись. Потом вспомнили, что на днях наш приятель-поэт пришел ночью в приемную КГБ (естественно, пьяный) и предложил вниманию дежурного гимн, который он сочинил. Там были такие слова: Идут вперед колонны наши быстрые, И конница бежит издалека, На площади железного Дзержинского работает полночное Чека... А припев в гимне был таким: Мы чекисты, руки наши чисты... Мы громко разговаривали, еще громче смеялись, и больше, чем вино, пьянило меня и присутствие рядом девушки (мне и вправду казалось, что я ее любил), и сидящие рядом два старших товарища по счастливой тогда газетной жизни. И я скорее почувствовал, чем заметил двоих, сидящих за соседним столиком. Слишком недобро и напряженно смотрели они на нас, и я, обернувшись на этот взгляд, увидел, как старший - седой, с бульдожьей челюстью - что-то сказал своему молодому спутнику и с пьяной ухмылкой уставился на Олега. И что ответил дежурный по КГБ Он ему ответил: Товарищ поэт! ЧК работает не только ночью, но и днем. Советую вам для начала проспаться... - Олег заканчивал свой рассказ, когда над нашим столиком вырос седоволосый, с тяжелой челюстью. Повторяю, Олег Калинцев был человеком кротким и нежным, ненавидящим всякие скандалы и потому, наверное, часто нарывающимся на них. - Па-азвольте ваши документы, - хулигански растягивая слова, сказал седоволосый, наклонившись над Олегом. - Сядьте на место, - помнится, грубо оборвал я его. - А тебя, щенок, не спрашивают! - огрызнулся незваный гость и повторил: - Па-азвольте документы... Тут поднялся Игорь, что-то еще сказал я, потом тот, второй, подскочил, стал оттягивать своего приятеля за руку, приговаривая: Мы на улице с ними, на улице.... В общем, вечер был безнадежно испорчен. Мы встали и пошли к выходу, и я, помню, думал только об одном: если сейчас начнется драка, то где Прямо в шашлычной Возле гардероба на глазах у швейцара На улице Если в кафе или в вестибюле, то тут же прискачет милиция и скорее всего возьмут нас, так как милиция - а это уже всем было известно - журналистов не любит. А если на улице, то можно будет быстро помахаться и тут же удрать, пока милиция еще не подоспела. Но если будет драка, то куда девать девушку Еще я думал о том, почему они пристали именно к Олегу, и о том, что же это за люди, и еще о всякой всячине, которая приходит в голову в такие минуты. Они нас ждали в вестибюле около гардероба. Тот, с бульдожьей физиономией, встал на пути у Олега и, помахивая красной книжечкой, властно сказал: - Ну, ты... Давай-ка документы! - Ладно-ладно... Дай пройти... - Я попытался оттеснить плечом седоволосого, и вдруг услышал за спиной тихий голос: Лучше уж мне предъявите документы... Я обернулся. Парень - почти мой ровесник - вытаскивал красную книжечку. Сколько же их за один вечер! И мне: - Комитет государственной безопасности. Документы, пожалуйста!.. - Ага, вот, вот... - завопил спутник седоволосого. - Так их, так... Поговорите мне еще! Ух ты, гнида! - Он помахал кулаком перед лицом Олега... - Тихо, товарищи, тихо... Разберемся, - негромко сказал парень. И опять обратился ко мне: - Документы есть при себе Я посмотрел на парня и неожиданно понял, что сейчас все будет нормально, что есть одно соединяющее нас с ним: возраст. Тот юношеский возраст, который делал нас сильнее и седовласого, с бульдожьей челюстью, и моих старших коллег журналистов. - Парень, - заговорил я быстро, - что эти к нам прицепились! Из газеты мы... Вот, смотри... - Я протянул ему свое редакционное удостоверение. - Ты посмотри, они же еле на ногах стоят... Парень взглянул мне в лицо, потом - в удостоверение, потом снова на меня, профессионально сличая лицо с фотографией. Затем, повернувшись к старому бульдогу, спросил: - А ваши документы.. - Мы из МВД, парень, из МВД... Ты вовремя подошел... Они там такое болтали!.. Только тут я вспомнил, с чего же все началось... Да нет, не просто так они пристали к Олегу. Все было куда интереснее. Тот, седовласый, предложил своему приятелю выпить за Сталина. И когда они чокались, Калинцев прыснул. Тихо прыснул, я сказал бы, кротко... Но они это заметили. Да, вспомнил, началось все с этой усмешки Олега... - Ладно-ладно... Давайте расходитесь, товарищи. - И, как мне показалось, парень из КГБ весело подмигнул мне. Что было потом... Потом мы двинулись по улице... Шел снег... Улицы были в мерзком состоянии, хотя не в таком, как сейчас, конечно... Был снег, но тепло... Я не заметил, как исчез Игорь... Потом, помню, шепнул Олегу: Давай в подворотню... Потом на остановке толкнул девушку в дверь подошедшего троллейбуса, шепнув: Быстро! Ночью позвоню... И мы шли уже вдвоем с тем парнем, который все больше и больше становился мне симпатичным, а сзади, не отставая от нас ни на шаг, - бульдожелицый со своим спутником, ругаясь уже не только на меня, но и на моего спутника... - Я узнаю, кто у тебя начальник... Я завтра позвоню!.. Работать не умеете!.. Мышей не ловите... - что-то вроде этого бормотал старший. А парень, не оборачиваясь и, как казалось мне, не обращая на них внимания, тихо говорил мне: Во менты! Ну, дают! Нажрались и дают, скажи, а.. Я помню счастье от самого движения, которое охватило меня тогда... Мы шли по Богдана Хмельницкого, потом - по Чернышевке, не видя дороги, и я думал, как ловко все устроилось, как чертовски незаметно исчез в подворотне Олег, как вовремя подошел троллейбус, как весело я буду рассказывать об этом происшествии завтра своим друзьям, и какой замечательный парень этот чекист, что сразу все понял, оценил, сообразил, кто они, а кто мы... Потом, помню, молодой товарищ седоволосого обогнал нас, побежал куда-то в сторону, и вдруг перед нами возник сержант в шубе и с кобурой. - Эти, эти... - показывал молодой пальцем на нас. - Документы, - сержант загородил нам дорогу. И вдруг сзади - тихий и спокойный голос: - Мне, пожалуйста, документы. Комитет государственной безопасности... Человек в пыжиковой шапке, уже в возрасте, цепко ощупывал нас глазами... - О... Здравствуйте... - обрадовано воскликнул мой новый знакомец, отвел в сторону своего коллегу и что-то зашептал ему в ухо... Я стоял, слушая переругивание двух эмвэдешников, рядом как памятник невозмутимо возвышался сержант, и от обилия красных книжечек, увиденных мною на протяжении короткого вечера, кружилась голова. Да сколько же их на одной улице, на маленьком пятачке Москвы Что же за махина такая в стране, что шаг ступишь - непременно наткнешься на чей-нибудь подозрительный взгляд Они что, нас охраняют или от нас охраняют Сколько же денег ухлопывается на эту ерунду Может быть, и об этом я думал в те минуты, впервые в своей жизни столкнувшись с представителями таинственной конторы Может быть, юношеское воображение толкало меня тогда к другому - к образу государства, которое, как в клетку, заключено в громадины домов на площади Дзержинского Не знаю, не помню... Скорее всего, я начал задумываться об этом позднее и при других обстоятельствах. Тогда же, помню, я просто радовался такому замечательному приключению. Мой новый знакомый отлетел от своего коллеги в пыжиковой шапке и несильно подтолкнул меня: - Ноги!.. Быстро!.. И мы пошли... Какой-то подъезд... Видишь, здесь черный ход... Какая-то арка... Проходной двор - запоминай... Какой-то переулок... Прямо - Солянка, но нам туда не надо... Быстро мелькали узкие переулки... Иногда мой знакомец останавливался, нагибался, будто завязывая шнурок: Вот, запоминай... Делай так, чтобы убедиться, что нет слежки... Иногда останавливался возле телефонной будки: И телефон в таких случаях тоже помогает... Иногда делал вид, что мы ловим такси: Запомни, никогда не садись в первую машину... Меня же в тот момент охватило веселье. О, черт, как здорово! Какой парень!.. И я уже представлял себе, как познакомлю его со своими друзьями и как в каких-нибудь переделках он прибежит на помощь... А потом парень остановился: - Ну, хватит, урок окончен... И вдруг что-то новое появилось в его глазах. Я даже сначала не понял, что именно. А он деловито спросил: - Как, ты говоришь, фамилия Олега, что с тобой сидел.. А того, второго А девушка, она что - работает или учится.. Он вытащил из кармана маленький блокнотик и ручку - Да зачем это тебе - удивленно спросил я. - Ну, давай, давай... Как его фамилия Он же Олег Да, Олег - Ты что Зачем - Да служба у меня такая, понимаешь, старик, служба... Я уже не помню, как мы расстались. Наверное, как пишут в романах, холодно. Но хорошо помню отчаяние, охватившее меня тогда. Будто как в детстве: подарили паровоз, а потом отняли, сказав, что эта игрушка - совсем для другого мальчика... Ведь самое ценное в юности - это радость узнавания новых людей, счастье от того, что ты не одинок и что рядом, только оглянись, сотни людей, которые точно такие же, как и ты сам, и что самой судьбой вам предназначено совершить - да, всем вместе! - прекрасные и удивительные поступки! И вдруг... Это не он, а его служба ласково улыбается тебе. Это не он, а звездочки на его невидимых погонах, внимательно всматриваются в твои глаза и вслушиваются в твои мысли. Где сейчас тот парень Кто он сегодня, если прошел сквозь всю череду переименований своей организации Майор Полковник А может быть, уже и генерал Вспоминает ли он встречу с наивным юношей-журналистом Я-то его хорошо помню и, в принципе, благодарен ему за урок, который он мне тогда преподал. Хотя в то мгновенье мне было, помню, горько и стыдно, и я с ужасом вспоминал, не сказал ли я ему что-нибудь такое, что могло навредить моим друзьям... И вот спустя десять лет я тупо смотрел на телефон, размышляя, что же от меня понадобилось этому странному Алексею Ивановичу и его странной организации. И тут телефон зазвонил вновь. Казалось, что Алексей Иванович только-только взбежал вверх по лестнице, - таким прерывающимся, с одышкой был его голос: - Нет, Юрий... Никак невозможно... Я только что от руководства... Нет... Только сегодня... Вопрос очень срочный... Чрезвычайно срочный... Никак нельзя у вас в редакции... Поймите же, к вам люди заходят... А вопрос не терпит отлагательства... Да что за вопрос-то такой! Касается меня лично, как Юрия, то есть как просто человека, или как журналиста, представляющего Литературную газету - И так и так, Юрий, и так и так... Очень, очень нужно увидеться... И руководство... - Черт с вами! - решительно заявил я, сам порадовавшись тому, как это сказал. - Только моя страсть к приключениям заставляет меня идти на эту встречу! - Вот и чудесненько, вот и чудесненько, - возликовал Алексей Иванович. Где Когда Любая гостиница на выбор: Россия, Берлин, Будапешт... Я прикинул, что ближе от редакции. - Ладно, Будапешт... - Через полчаса я вас жду. - Да как я вас узнаю-то - спросил я. - Не беспокойтесь... Мы вас узнаем, узнаем... - радостно проворковал таинственный незнакомец. Я вышел в коридор и увидел Юру Роста, выходящего из фотолаборатории. - Юра, - попросил я его, - подстрахуй, пожалуйста... Может быть, меня хотят растворить в ванне - И рассказал о надоедливом Алексее Ивановиче, так страстно жаждущем свидания со мной. До Будапешта мы домчались в считанные минуты. Рост остановил машину
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   30