Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Воспоминания брата и сестры




Скачать 436.26 Kb.
страница1/3
Дата25.06.2017
Размер436.26 Kb.
  1   2   3


Н.Ф. Ливчак1, Б.Ф. Ливчак2
ВОСПОМИНАНИЯ БРАТА И СЕСТРЫ
Я позволил себе соединить воспоминания ныне покойных людей - брата и сестры. Они вспоминают свое детство, семью. Но в центре стоит фигура их отца - Федора Осиповича Ливчака.

Этот человек оставил яркий след в истории архитектуры и строительства. Но имя его до восьмидесятых годов практически не упоминалось. Имя не упоминалось, а дома, построенные по проектам, из его камня - стоят.

Брат - Борис Федорович - и сестра - Надежда Федоровна - считали своим долгом рассказать о своей семье, запечатлеть светлый образ своего отца. Каждый из них писал для родных, не думая о публикации. Но мне кажется, что их воспоминания настолько хорошо дополняют друг друга, что их будет интересно прочитать и постороннему человеку.

А.Б. Ливчак3
Сестра:
У меня есть портрет и коротенькая биография брата моего деда4. Если я не ошибаюсь, он принадлежал к духовным лицам. Насколько я помню, отец моего деда (и вот этого двоюродного деда) был тоже духовного звания5.

Деда6 я ни разу не видела. Какое он имел образование, я не знаю. Видимо техническое. Он был крупный изобретатель. Но занимался и литературой, издавал журналы.

Однажды я была на приеме у профессора-гинеколога. Когда он увидел мою карточку, он спрашивает: "Ливчак, а Вы не знаете Иосифа Николаевича?" - "Я его внучка, только я его не видела ни разу".

Гинеколог рассказывал, что он бывал в доме деда, где собиралось много молодежи. Чувствовалось, что он это с гордостью говорил.

Что мою бабку звали Софьей7, я узнала только недавно. Несколько месяцев назад. Я знаю, что она умерла, когда младшей девочке8 года четыре было.

Материальное положение деда было очень неровное. После очередного изобретения он забирал семью в Петроград, а деньги кончались - отправлял в Вильно. Может, и сам уезжал в Вильно.

Детей у Иосифа Николаевича было восемь человек. Двое умерло от воспаления мозга. Двое было психически больных. Получается, половина - брак.

Специальности детей: старший - дядя Володя9 - лесничий, наверное - ученый лесничий.

Дядя Володя с его женой, ее, кажется, Любовь Семеновна звали, в войну приехали к нам из Петрограда. Там, видимо, война близко была.

Дядя Володя похож больше всех на деда. Я его мельком видела, он на пару дней приезжал, привез семью и уехал. Он высокий, с крупным, но не округленным, а удлиненным носом. С горбинкой. Был ли он с усами, с бородой, этого не помню. Черные глаза.

У них было трое детей. Все эти дети получили необычное очень образование, потому что отец был лесничий. Когда они жили у нас, с ними занималась тетя Лена. Тетя Лена занималась с ними и дальше, пока они жили в лесничеств?. А экзамена они сдавали экстерном

Второй сын, дядя Николай10 был, видимо, ближе всех к отцу по своим склонностям. Он был изобретатель - механик. До революции у него был завод11, на котором он осуществлял замыслы своих изобретений. А во время революции этот завод у него отобрали. Во время нэпа опять дали обратно. Он стал нэпманом, а из-за этого после окончания нэпа его дочку12 не принимали никуда учиться.

Позже Борис рассказывал, как он ехал в поезде с рабочими дяди Коли. Я не знаю, как там получилось, что они узнали, что Борис - Ливчак. Стали очень хорошо говорить о Николае Иосифовиче. Возмущались, что его сделали лишенцем.

У меня он вызывал большую симпатию. Человек, который углублен в свою деятельность, скромный такой, непритязательный.

О жене его я ничего сказать не могу. Я ее ни разу не видела. Знаю только, что она Глинская, сестра дяди Андрея13.

Средний сын - Андрей14. Я не знаю, окончил он вуз или нет, но все они имели склонность к изобретательству. Я его видела лет в 28, он уже был психически больной.

Я перескочила. Это четвертый сын, а не третий. Андрей был четвертым, а третьим был Федор15, мой отец.

Федор учился в Петрограде, в архитектурно-строительном институте16. Дед считал своим долгом дать только среднее образование, а высшее образование все дети получали только на свои средства. Как зарабатывали деньги на высшее образование остальные дети, я не знаю. Мой отец учился в институте на казенные средства. Поэтому после окончания института он 3 года отрабатывал в г. Смоленске, где строил Гедионовскую психиатрическую лечебницу. После отработки поехал работать в г. Симбирск на должность губернского инженера.

Кроме четырех сыновей, в семье было две дочери. Старшая, Елена17, окончила первые женские педагогические (а может быть и не педагогические) курсы. До этого не было у женщин высшего образования. Ей было лет 25, когда она заболела психически. Она работала секретарем какого-то представителя (?) за рубежом, в какой стране, я не знаю. Там за столом она кому-то откусила (?) ухо. С тех пор она психически больная, неоднократно бывала в психиатрических лечебницах.

По моим впечатлениям, она была умственно - на высоком уровне, несмотря на психическую болезнь. Дядя Андрей - более эмоциональный, чем она. Тетя Лена приехала к нам вместе с дядей Андреем из психиатрической лечебницы в войну 14-го года. Лечебницу закрыли, или что там, я не знаю.

Тетя Лена была такая тонкая, суховатая, с узким лицом, с более темной кожей. На свою внешность не обращала никакого внимания, ни на костюм, ни на прическу, ни на что.

Прожили они у нас года полтора, может два. О чем тетя Лена говорила? Главным образом философские какие-то высказывания, в основном в адрес дяди Андрея. За столом она всех поучала, особенно дядю Андрея.

Потом тетя Лена жила в деревне, на деньги, высылаемые дядей Колей, братом ее из Ленинграда. Она была там чем-то вроде проповедника. К ней приходили как к ясновидцу. Там она и умерла в начале Отечественной войны.

Я больше общалась с дядей Андреем. Дядя Андрей был небольшого роста, суховатый такой. Лица его я не помню.

Бывало, он возьмет меня за плечи, и мы ходим по садику, и он мне рассказывает, что его задача - найти какой-то красный цветок. И после того, как я прочитала Гаршина "Красный цветок", то у меня было полное впечатление, что это одинаковые симптомы одного и того же заболевания, настолько это было близко.

Иногда ему казалось, что он - животное, и тогда он убегал в лес. Пропадал на несколько дней, и отец ездил его разыскивать. В период одного из помешательств он был в лесу, и его съели волки.

Младшая дочь Иосифа Николаевича - тетя Вера18 была замужем за Андреем Петровичем Глинским19. Он приезжал в Симбирск на практику, видимо он тогда был студентом. По молодости он любил погулять, и днем иногда отсыпался. Он уходил на стройку, где-нибудь приляжет на лесах и спит.

Симбирск был городом помещиков и помещиц. Дядя Андрей там быстро акклиматизировался, и совершал прогулки с интересными дамами верхом или в экипаже. А когда приезжала тетя Вера, через некоторое время начиналась в их комнате буря. Летели тарелки, крик был и шум. А отец держался за сердце и просил мать, чтобы она погасила этот скандал.

В конце концов, они разошлись. Он еще раз женился, а она вышла замуж20. Где-то под Москвой живет его сын21.

Глинский был веселый человек, компанейский. С нами он играл в "казаки-разбойники устраивал состязания на бег. Так, что дух захватывало. Я его очень хорошо вспоминаю.

Андрей Глинский был интересный, высокий, очень хорошо сложен. С удлиненными глазами карими, с горбатым носом. Любил спорт, наверно танцы. Любил лошадей и велосипед. (Автомобиля тогда еще не было). Вообще, светский человек был. А отец - весь в работе. Поэтому у них стычки и получались.

Его жена, тетя Вера была хорошо сложенная, среднего роста. Со звонким голосом, подвижная, веселая. Если бы я ее встретила сейчас, то я бы считала, что это женщина, - которая пользовалась успехом и сама грешила (это мои теперешние впечатления, а тогда об этом я не могла думать, мне восьми лет не было). Тем не менее, Андрюшке она спуску не давала.

Тетя Вера всю жизнь проработала в палате мер и весов.

Они разделялись, Ливчаки. Часть была похожа на отца, часть - на мать. На мать, видимо, больше всего был похож мой отец и дядя Коля. Тетя Вера была мешанная, она была похожа и на того, и на другого. Дядя Володя и тетя Лена были похожи больше на отца. Я, правда, их отца никогда не видела, могу судить только по фотографиям.

Видишь, как много родственников я вообще не видела, или видела очень мало.

Родилась я в 1903-ем, в Смоленске. В Симбирск мы приехали в 1906-ом. Багаж был небольшой. Мне было три с половиной года, Вере - полтора, Борису - месяца четыре, кошке, наверно, полгода. Черная кошка. Помню наше первое жилье, улицу забыла. На первом этаже. Садик небольшой при доме. А на втором этаже - Лев Яковлевич Линьшиц, врач-акушер. Он на протяжении всей нашей жизни в Симбирске, был нашем врачом.

Из квартиры помню: в родительскую комнату ходили через комнату, где спали дети. Из этой комнаты, проходной, где мы спали, в памяти моей осталась нянькина кровать с лоскутным одеялом. У меня с лоскутным одеялом связан ряд живописных работ22. Еще почему-то мне запомнилось, что весь садик по забору был заросший акацией.

Помню свое первое наказание в этом доме, за подглядывание, как мальчики мочатся. По-моему, я получила по мягкой части как следует, и была поставлена в угол. В углу я так рыдала, что обои слиняли, и окрасили мне бороду. И когда меня родители простили, и повернули меня обратно, к себе лицом, то им чуть не стало дурно, обоим. Помню, отец сказал матери, что у него больное сердце и чтобы она на его физическое воздействие больше не надеялась, что и выдержал в течение всей жизни.

Дальше у меня двоится воспоминание. Отец купил дом. Ну, домик. И эти воспоминания у меня относятся уже к новому дому. Парадный ход был законсервирован. Т.к. в нем одна стена была вся стеклянная, боковая стенка, то он был превращен в отцовскую мастерскую. Там я помню, как это сказать, скульптурные детали для внешнего и внутреннего оформления зданий. Там же на квадратной площадке около входа отец делал эскизы мозаик. Я очень любила присутствовать при этих действиях. У меня самой руки чесались. Сколько мне было тогда - лет шесть или семь.

Квартира эта делилась на две части. Видимо, это была пристройка к маленькой совсем хибарочке. Дом одноэтажный был, в старой его части была лестница и маленькая комнатка наверху. В новой части были более широкие комнаты, более крупные окна.

В комнате наверху жил Иван Яковлевич, он работал у отца чертежником. А почему моя память к нему прилипла, потому что все время в семье шли дебаты. Этот Иван Яковлевич был страшный любитель женщин, причем женщин легкого поведения. Катал их на рысаках. А так как он питался с нами, то мать боялась неприятных последствий.

За короткий срок, это примерно года два или три, отец изобрел станок для пустотелого камня. И начал вырабатывать этот камень и строить из него дом рядом, на части двора и сада23. На этом мои воспоминания прерываются. Как переезжали, как заканчивали этот дом, я не помню.


Брат:
Самые ранние из моих воспоминаний, вполне отчетливые, относятся к пяти-шестилетнему возрасту. В центре их не столько люди, сколько животные. Для ребенка животные более загадочны, чем ему подобные.

Была у нас лошадь Манька. Ее конюшня находилась против окна нашей столовой. Кучер Петрович по утрам выпускал Маньку, разнузданную, во двор. Завтракая, мы наблюдали в окно за поведением любимой всеми лошади. Она ложилась на спину и всячески изгибаясь, терлась о землю, забавно дрыгая при этом ногами. После этой разминки встав и резко отряхнувшись, степенно шагала к открытому окну столовой. Мама24 наливала на блюдце кофе и подавала его Маньке, смаковавшей, как нам казалось, это угощение.

Манька очень дружила с мамой (они к тому же были тезками). Зимой, обычно ближе к вечеру, Петрович закладывал Маньку и передавал вожжи маме. Она садилась в сани с медвежьим пологом для ног, и Манька "трогалась". Маршрут - по Покровской, до центральной (Гончаровской) улицы, по ней - туда и обратно, и - домой. Вернувшись, Манька получала заслуженный кусок сахара, а мама, такая молодая, разрумянившаяся на морозе, возвращалась к своим обязанностям хозяйки большого дома.

Восьмилетним меня застало начало первой мировой войны. Была мобилизация лошадей в действующую армию. Маньку взяли. Слез я может и не проливал, и не столько скучал о ней, сколько ее жалел. Представлялась она мне изнуренно тянущей трехдюймовку, видел ее с вырванными снарядом из брюха кишками.

Отец купил другую лошадь, на этот раз белой масти (Манька была каряя) жеребца по кличке Витязь. Лошадь была очень красивой. Но возобновление маминых катаний обернулось конфузом. Она скоро вернулась очень рассерженной. Оказалось - без кнута Витязь привык идти только шагом. А нашей амазонке размахивать кнутом - неприлично.

Купленный взамен мерин коричневой масти, Сынко, был своенравен. В первый рейс он вез компаньона отца, старика Израилева. Каким-то образом опрокинул сани, остановился и, повернув голову, спокойно посмотрел на содеянное. - "Чтоб тебя качки растоптали, чтоб тебя волк порезал" - ворчал старый еврей, отряхивая снег.

Для меня Сынко был любопытен в частности тем, что дружил с собакой. Будучи в упряжке и "поданным" к подъезду, до выхода отца он вступал в игру с нашим псом. Булька, бульдог, был подарен отцу щенком. С ним случилась беда - его переехал тарантас с двумя седокам. Получилось нечто вроде кастрации. Лишившись сексуальных эмоций, он вырос добродушным, что не свойственно бульдогам, и послушным.

Так вот, пока запряженный Сынко стоял у подъезда, Булька непрерывно подпрыгивал, стараясь не то куснуть, не то лизнуть губу Сынки. А лошадь при каждом таком прыжке к ее морде спокойно чуть поднимала голову. Сценка эта, ежедневно повторявшаяся, казалась мне игрой обоих заинтересованных участников. Ведь лошадь могла куснуть или лягнуть, коли ей было это неприятно.

Мамины катания в зимние вечера возобновились. Уважение мамы и Сынки было взаимным. Но интимности, как было с Манькой, помнится, не было.

Наша корова традиционно звалась Буренкой. Ее хлев лишь перегородкой отделялся от конюшни Маньки. И мне думалось, что между этими разновидностями млекопитающих - парно- и однокопытных была дружба.

Корова - в большом (60-тысячном) губернском городе! Стадо, вечерами возвращавшееся "по дворам" мощенных улиц (Гончаровская к тому времени была асфальтирована) с тучных пригородных лугов. Такова почти сельская идиллия тогдашнего провинциального Симбирска.

Наша любовь к смиренной Буренке не шла в сравнение с восхищением Манькой. Другое дело - к ее ежегодному приплоду, появлявшемуся в конце января - начале февраля - в самую стужу. Новорожденного переносили в кухню, где ему отводился покрытый соломой угол. Сюда собиралась вся семья, каждому надо было погладить шерстку с запечатленным на ней зализом материнского языка. Его трогательно подкашивающиеся ножки поднимали тельце и доверчивая мордочка осматривала светящиеся глаза детей и взрослых. На кухне теленок оставался недолго, до потепления и воссоединения с матерью. Куда этот ежегодный подарок девался после? Конечно, неведомыми детям путями - на бойню. Но не непосредственно на наш стол. Хотя телятину ели здесь с аппетитом.

Хозяйство наше включало многочисленных кур и с десяток индеек. Они меня мало занимали. Но их воспроизводство интересовало очень. Яйцо - вещь, как и камень, а из него живое - цыпленок? Несушками, наседками, цыплятами, пока они маленькие распоряжалась бабушка25. Под ее руководством купали в холодной воде курицу, если та начинала клохтать (перестав нестись). Она закладывала под наседку должное число яиц.

Когда вылуплялись индюшата, их в решете несли бабушке на стол. При сборе внуков бабушка торжественно приступала к "крещению" индюшат. Ножницами она обрезала один сустав на лапке каждого, окунала эти ножки в спирт, налитый на блюдце, затем впихивала в рот каждому перчинку. Так фиксировалась наша собственность на индюшат, дабы не смешивались с соседскими, перчинка же - для здоровья. Самым забавным казался нам заключительный акт.- бабушка насыпала на стол , мелко нарезанное крутое яйцо и, постукивая пальцем о стол, учила индюшат клевать пищу.


Сестра:
Вставал отец раньше всех в доме. Чай он пил в садике. И с этого момента начиналось его общение с животными. В первую очередь с курами, индюшками, взлетавшими к нему на плечи, и с ним вместе поедавшими хлеб ит.д. К животным он относился индивидуально. Собаку - бульдога Бульку - он тренировал на акробата. С этой целью на стол в столовой ставилось в ряд 6 стульев, а затем давалась команда (с приманкой, конечно) "Булька, гоп."
Брат:
Наша черная, с белым галстучком, зеленоглазая кошка звалась Кунькой - от слова куница. Она была королевой чердаков дома и надворных строений. В этом господстве над себе подобными протекали ее дни и ночи. Но когда семья за обеденным столом - Кунька обязательно на посту, подремывая на диване. Ну, в общем, кошка как кошка. Но она была любимицей отца. Это выражалось не только в том, что он часто брал ее на руки. Кошка, именно черная, стала девизом его архитектурных проектов.

При приеме проектов на конкурс, арбитры (жюри) до своего решения не должны знать, кто автор. Премия присуждается девизу, который расшифровывается после.

Отец в годы 1903-1917 украсил своими постройками многие города России. Вслед за столыпинской реформой в стране возник Крестьянский поземельный банк. Для его отделений строились в губернских городах роскошные здания. По отцовским проектам они построены в Симбирске, Тамбове, Курске, Кишиневе, Нижнем Новгороде и в Оренбурге, преимущественно в русском стиле. Кошка - в правом верхнем углу чертежа, то спящая, то в драке - спина дугой, хвост трубой, шерсть дыбом.
Сестра:
Отец был человек очень талантливый. Прожил он в Симбирске 12 лет. За это время он работал областным архитектором, организовал школу огнестойкого строительства, изобрел станок для пустотелого камня. Организовал завод для изготовления этого камня в Симбирске, на берегу Волги. Кроме того, он спроектировал и выстроил много зданий крестьянский банк, доходный дом княгини Ухтомской, клуб на Венце, церковь, бетонный завод. Да, и собственный дом. Потом еще в Ярославе дом, где теперь дворец пионеров. Потом в Горьком - не знаю, что26.

Теперь я не могу сказать, все ли из камня. Крестьянский банк и дом Ухтомской - из пустотелого камня, остальные - не знаю. Я знаю, что он еще построил дом-избушку из дерева, но я ее не помню.

Он проектировал внешний фасад всех зданий, внутреннее оформление (фрески, мозаики, скульптуры, металлопластику).

Отец был для меня самым любимым человеком. Может быть, я говорю не верно, я очень любила и мать, но все-таки самым интересным человеком из всех окружающих был для меня отец. Моя такая привязанность к отцу, очевидно, усугублялась и его отношением ко мне. В силу того, что очень рано выявилось мое следование его интересам и увлечениям. Когда делалась внутренняя отделка нашего дома, отец дал мне возможность принять участие в изготовлении вставок из металлопластики, которыми был отделан его кабинет.


Брат:
Общим фоном нашей жизни оставалась, конечно, война. На большой карте Европы, что на стене в столовой, отец переставлял булавки-флажки, обозначавшие линию фронта. По утрам, за чаем, просматривая "Русское слово", он называл "что взяли" – главным образом у австрийцев, "что оставили" - преимущественно немцам, и, чаще всего, где "без перемен". Та война была позиционной.

Сентябрьским утром (1914г.) готовимся к встрече первого в Симбирске санитарного поезда с ранеными. У подъезда пролетка. В ней размещаются мама и четверо детей (отцу, как всегда, некогда). Мальчики - в матросских бескозырках с георгиевскими ленточками, у всех - по букетику осенних цветов.

Станционный перрон. Отдаленный свисток, все ближе стук колес, клубы пара подошедшего поезда. Вагоны товарные. Отодвигаются двери теплушек и на перрон принимают лежащих на носилках, помогают тем, кто на костылях, потом сходят легкораненые. На их помятых шинелях - остатки соломенной подстилки. Лица хмурые, как говорится, "землистые", небритые, исподлобья смотрящие на "чистую публику", на наши бескозырки с георгиевскими ленточками, на букетики. Мне как-то неловко. Стыдновато, что ли, но это - подсознательно.

А жизнь далекого тыла - Среднего Поволжья, протекала в своем привычном русле. Отец в должности заведующего строительным отделом земства в летние месяцы (строительный сезон) объезжал свои стройки. И вот, за что я ему бесконечно благодарен, брал меня восьми-одиннадцатилетнего, с собой. В этих случаях у нашего крыльца стояла не собственная лошадь, а казенная (точнее, земская) лошадка, запряженная в тарантас с плетеным кузовом модели времен Чичикова. И в нем мы потряхивались по булыжно-мощенному тракту и пылили по глади грунтовых проселков. Так повидал я в детстве приволжские просторы, Волгу и речушки, поля и леса - сельскую дореволюционную Россию.

Стройки отца были разные - земские школы и больницы, опытно-показательная сельскохозяйственная станция и, близ нашего Симбирска - сумасшедший дом. Самым любимым был визит на опытную станцию, куда, впрочем, ехали поездом (до станции Инза Московско-Казанской ж.д.). А самым значительным - Сенгелеевский цементный завод - одно из крупных предприятий тогдашней России. Туда мы попадали волжским пароходом, что было для меня вдвойне радостным.

Опытная сельскохозяйственная станция показывает мне -теперешнему, что земство занималось более, чем по обобщению Салтыкова-Щедрина, "полудой на посуде". Мальчишеским взглядом я оценил белую смородину величиной не с горошину, как у нас в саду, а чуть ли не с виноградину, морковь "каратель" формой и величиной с кулак, сочную, сладкую. Я был достаточно посвящен соучеником-второгодником в тайны деторождения, и отец без затруднений объяснил мне назначение случного пункта сельскохозяйственной станции - для улучшения породы крестьянского скота.

Деревню я повидал, конечно, лишь проездом. Мелькали крытые соломой избы с огородами и баньками в тылах, с приветливыми розовыми цветами мальвы перед фасадом изб. Лошадка наша вспугивала копавшихся на дороге кур и поднимала на ноги и на крыло стайки гогочущих гусей.

Босые ребятишки, завидя меня в городских коротких штанишках, кричали вслед - "мальчишка без порток?" Я был здесь, конечно, барчуком. Морщил нос, заходя с отцом в избу - напиться кваса, вдыхая запахи крестьянского быта (смесь свежевыпеченного хлеба и овчины), брезгливо пригубливал оловянный ковш с квасом, отдувая, по примеру отца, плававших в нем мух.

Наблюдал страду - уборку хлеба серпами, с увязкой в снопы, составленными в суслоны, молотьбу - на гумне, всей семьей, цепами. На фоне соломенных крыш отец объяснял мне значение огнестойкого строительства, чем он занимался как земский деятель и учитель Симбирской школы огнестойкого строительства, им же созданной. Езда по лесным дорогам прерывалась в грибных местах и отец учил меня находить рыжики и грузди.

Школа огнестойкого строительства была построена Симбирским земством по инициативе и проекту отца. Он и преподавал там. Бедствием русской деревни были пожары. Деревянные избы, крытые соломой, близко примыкающие одна к другой, выгорали целыми селениями. Сельское строительство из бетонного камня с черепичной кровлей должно было пресечь это российское бедствие.

Бетонный камень, по мнению отца, был доступнее мужику, чем кирпич. Кирпич требует обжига своей глиняной субстанции, высокотемпературной печи, а стало быть, покупки, доставки к крестьянскому двору. Бетонный пустотелый камень по отцовской технологии требует немудрящего станка (железная коробка с разборными стенками), думаю, по тогдашним ценам рублей в 10-15, всегда под руками имеющегося песка и воды, плюс покупного, конечно, цемента, составляющего лишь 15% объема бетонной смеси. Изготовление камня у себя на подворье, под открытым небом, одним работником, вооруженным лопатой, более отвечает натурально-хозяйственным навыкам российского крестьянина. Кладка из него много экономичнее, нежели кирпичная, ибо один бетонный камень по объему заменяет 6-8 кирпичей. Словом, для зажиточного крестьянина все это доступно. Вот эта социальная проблема русской деревни занимала отца, как изготовителя камня. Я думаю, эта идея и практика могут быть отнесены не к политическому, конечно, но к экономическому демократизму отца, как инженера-строителя.

  1   2   3