Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


«воспитание риты»




страница1/6
Дата06.04.2017
Размер0.99 Mb.
  1   2   3   4   5   6



Уилли РАССЕЛ


«ВОСПИТАНИЕ РИТЫ»

комедия в двух действиях

перевод с английского Юрия Фридштейна
Современный английский драматург Уилли Рассел назвал свою пьесу «Воспитание Риты» комедией – как некогда называл свои пьесы Чехов. Понятно, что в слово «комедия» Чехов вкладывал совершенно особый, не традиционный, собственный смысл, и смешного в его пьесах, прямо скажем, не слишком много. Слова дяди Вани «пропала жизнь» могут стать эпиграфом практически к каждой из них. И мне кажется, именно эти слова мог бы повторить вслед за чеховским героем Фрэнк из пьесы Рассела – университетский преподаватель-интеллектуал, у которого, однако, за томиками Элиота и Блейка спрятана на книжных полках непременная бутылка виски. Рассел – по происхождению неинтеллигент (как, впрочем, и Чехов) – замечательно точно угадал эту чисто интеллигентскую рефлексию и смутное, полуосознаваемое чувство неудовлетворенности, которое подтачивает мозг, делая все существование полупризрачным, полуреальным. Мотив «Пигмалиона». использованный Расселом, нарушает, однако, атмосферу «чеховской меланхолии», и в ней возгорается искра, дающая жизни героев новый импульс. При этом автору пьесы удается снять некоторую сентиментальность, быть может, чрезмерную идилличность с той интерпретации сюжета о Пигмалионе и Галатее, которую предложил когда-то Шоу: у Рассела все более жестко, более трезво, и – как ни странно – здесь больше правды, правды быта и правды человеческого духа.

Уилли Рассел – в отличие от того же Шоу и от английских драматургов – своих современников (Джона Осборна, Эдвар­да Бонда) – никогда не был «бунтарем», потому и вхождение его в театр Великобритании, и постепенное обретение известности не заключали в себе элемента сенсации. Рассел по природе своей, складу ума, ощущению жизни не является «ниспровергателем»: напротив, он куда больше склонен к утверждению вечных, неколебимых основ, не зависящих ни от политических настроений и перемен, ни от «моды», – словом, всего временного и преходящего.



Уилли РАССЕЛ родился в Ливерпуле в 1947 году. Его первая пьеса-триптих «Слепой из Ливерпуля» была показана на фестивале в Эдинбурге в 1972 году. А шестью годами позже в ливерпульском «Плейхаузе», где Рассел получил свои первые театральные впечатления, была поставлена одна из лучших его пьес «Парни и куколки», центральная героиня которой, Линда, стала в каком-то смысле «прообразом» Риты: уже тогда начал драматург «нащупывать» этот характер – простой девушки, глубоко, хотя и полуосознанно чувствующей неполноту, неполноценность той жизни, которой живет она сама, ее семья и друзья, испытывающая желание вырваться, бежать, разорвать путы – не только сословные, «классовые», но, что много сложнее и трудней. – психологические, преодолеть вечную «вялость ума», тоску повседневного существования... По-разному, в разных жанрах и разных сюжетах драматург варьировал этот мотив. И наиболее совершенной «вариацией на тему» оказалась именно пьеса «Воспитание Риты», поставленная впервые в 1980 году на малой сцене Королевского Шекспировского театра в Лондоне, в тот же сезон перенесенная на сцену вест-эндского театра «Пикадилли» (это – свидетельство успеха!), получившая приз Общества театров Вест-Энда за лучшую комедию (!), а три года спустя экранизированная режиссером Льюисом Гилбертом (в фильме снялись известные английские актеры Джулия Уолтерс и Майкл Кейн).

Примечательно: имя Уилли Рассела даже в английской критике крайне редко фигурирует в той достаточно постоянной «обойме» драматургов, что обычно перечисляются, когда речь заходит о современном театре Великобритании. Еще более любопытно, оно никогда не упоминалось в нашем (советском, российском) театро-литературоведении. Причина, вероятно, кроется в том, что Рассел и не вписывается ни в какую «обойму», не принадлежит ни к какой из многочисленных «волн» английской драматургии, сменявших одна другую за последние десятилетия. Уилли Рассел – драматург, стоящий особняком, занимающий со спокойным достоинством свое собственное место, определяемое и его несомненным талантом, и зрелым мастерством, и чертами его человеческой личности.



Юрий Фридштейн

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Ф Р Э Н К.

Р И Т А.

Действие происходит в наши дни в одном из университетов на севере Англии.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Картина первая

Комната на первом этаже университетского здания в викторианском стиле. Слева большое окно в эркере, рядом – письменный стол. Еще один стол, заваленный книгами и рукописями, расположен в центре, вокруг – книжные полки. На стене – старинная литография, изображающая обнаженных библейских персонажей.

Когда занавес открывается, мы видим Фрэнка (ему за пятьдесят) около двери, ведущей в коридор, с пустым стаканом в руке. Он подходит к полкам в правой части его кабинета и начинает рыться среди книг.

ФРЭНК. Где же, черт побери? За Элиотом?



Вынимает несколько томов и заглядывает за них.

Нет.


Ставит книги на место.

«Э».


На секунду задумывается.

«Э», «э», «э»...



Внезапно вспоминает.

Да нет же, за Диккенсом.



Извлекает из-за книг бутылку виски. Подходит к маленькому столику рядом с дверью и наливает в стакан порядочную порцию.

Раздается телефонный звонок. Прежде чем взять трубку, ФРЭНК успевает основательно глотнуть, и хотя речь его звучит вполне отчетливо, по голосу чувствуется, что он сильно пьян.

Слушаю... Ну конечно, я еще здесь... Ну потому, что я жду эту девицу, которая собирается поступать в Открытый университет, я же тебе говорил... Ну да, разумеется, дорогая, я предупредил тебя, поэтому тебе вовсе не нужно было разогревать обед. Потому что я тебе сказал, я точно помню, что я тебе сказал, что приду сегодня поздно... Да. Да, очень может быть, что потом я пойду в паб. Мне обязательно нужно будет после ее визита пойти в паб, чтобы постараться забыть об очередной молодой идиотке, пытающейся постичь тайны Генри Джеймса или еще какого-нибудь писателя, которого нам придется изучать в процессе этого курса... О, господи, для чего я за это взялся?.. Ну да... Да, наверное, для того, чтобы было чем платить за выпивку... Ну и что же там у тебя сгорело?.. Ну, ладно, оставь все как есть в духовке... Послушай, если ты хочешь, чтобы я непременно испытал чувство ужасной вины перед тобой только потому, что у тебя пригорел обед, будь добра, приготовь что-нибудь другое, а не баранину с тем, что ты называешь гарниром... А потому, дорогая моя, что я как раз очень люблю, когда баранина пережарена, что же касается всего остального, то его вообще нельзя сжечь... Оно не сгорит, дорогуша моя, даже если подвергнуть его кремации... Ты хочешь знать, твердо ли я решил пойти в паб? Для того чтобы отправиться в паб, мне нет необходимости принимать никаких «твердых решений»...



Раздается стук в дверь.

Послушай, мне надо идти... Там кто-то стучит... Да, да, разумеется, я обещаю... Только две кружечки... Ну, может быть, четыре...



В дверь снова стучат.

(Тому, кто стоит за дверью). Войдите!

Продолжает телефонный разговор.

Да... Обязательно... Да... Пока...



Кладет трубку.

Вот именно, можешь сдохнуть, можешь сама залезть в свою духовку с головой.



К р и ч и т .

Ну, входите же!



Дверь распахивается и входит РИТА.

РИТА (с порога). Ну что, входить что ли? Все эта чертова поганая ручка у вашей двери. Пора бы ее починить!



Входит в комнату.

ФРЭНК (глядя на нее изумленно и несколько смущенно). Ну, я давно собираюсь...

РИТА (подходя к стулу рядом с письменным столом и швыряя на него сумку). Знаете, собираться можно долго, вот только толку от этого немного. В один прекрасный день, когда вы заорете «Войдите», она вообще выйдет из строя, и уже войти не сможет никто и никогда. А вы не сможете выйти.

ФРЭНК продолжает с изумлением смотреть на Риту.

ФРЭНК. Вы...

РИТА. Ну я, что дальше?

ФРЭНК. Прошу прощения...

РИТА. Что еще?

ФРЭНК (перебирая бумаги у себя на столе). Так вы...

РИТА. Ну что я?

ФРЭНК на минуту отрывает глаза от бумаг, затем снова погружается в поиски. РИТА снимает пальто и вешает его на крючок у двери.

(Замечая висящую на стене литографию). А картинка ничего, что скажете?

ФРЭНК подходит к ней ближе.

ФРЭНК. Хм... ну да, мне тоже так кажется, что ничего...

РИТА (продолжая рассматривать литографию). Жутко эротическая.

ФРЭНК (отрываясь от бумаг). Честно говоря, я, наверное, уже лет десять не смотрел на нее, но, полагаю, что вы правы.

РИТА. Да тут и полагать нечего. Только взгляните на эти сиськи.

ФРЭНК покашливает и вновь погружается в изучение документов.

А это так надо, чтобы она была эротической? Ну, то есть, когда он ее рисовал, он что, хотел, чтобы все на нее пялились?

ФРЭНК. Ну, может, и так.

РИТА. Бьюсь об заклад, что он именно этого и добивался. Если рисуешь такие картинки, то не для того же, чтобы люди любовались, как положена краска, что, разве не так?

ФРЭНК (со смехом). Ну, может, и так.

РИТА. Это ведь, наверное, тоже считалось в те времена порнографией, точно ведь? Что-то типа «Только для мужчин», а? Но тогда им наверняка надо было делать вид, что это никакая не эротика, потому они и приплели сюда Библию, верно? А вам она кажется эротической?

ФРЭНК (глядя на литографию). Мне она кажется прекрасной.

РИТА. Я не спрашиваю вас о том, кажется ли она вам прекрасной.

ФРЭНК. Когда я говорю, что считаю эту картину прекрасной, я имею в виду самые разные ощущения, которые она у меня вызывает, в том числе, и эротическое тоже.

РИТА (осматривая стол Фрэнка). А у вас, что, много таких, как я?

ФРЭНК. Не понял?

РИТА. Ну, много у вас таких студентов, кроме меня?

ФРЭНК. Да нет, не так чтобы много...

РИТА. Я просто обалдела, когда узнала, что меня приняли. Будь это обычный университет, им такое и в голову бы не пришло. Но Открытый университет – это совсем другое дело, верно?

ФРЭНК. Чу, вообще то у меня в этом смысле не многим больше опыта, чем у вас. Я в первый раз взялся за работу для Открытого университета.

РИТА. Небось денежки понадобились?

ФРЭНК. Ну, что-то в этом роде.

РИТА. Да, с финансами сейчас у всех туговато. Инфляция и все такое прочее. Так вы вообще работаете в обычном университете? С настоящими студентами? А Открытый университет – это вроде бы попроще, так что ли?

ФРЭНК. Ну, в обычном университете студенты получают более всесторонние знания.

РИТА (рассматривая книги, стоящие на полках). И еще ученые степени, годные лишь для посудомоек.

ФРЭНК. Не желаете ли присесть?

РИТА. Ни малейшего желания! Курить у вас можно?



Подходит к своей сумке и начинает в ней рыться.

ФРЭНК. Вы имеете в виду табак?

РИТА. Ну да.

Издает смешок.

Это что, шутка?



Достает из сумки пачку сигарет и зажигалку.

Не желаете?



Вынимает две сигареты и швыряет пачку на стол Фрэнка.

ФРЭНК (после некоторой паузы). Не откажусь.

РИТА. Ну так за чем дело стало?

ФРЭНК (вновь после некоторой паузы). Вообще-то я не курю. Я дал слово.

РИТА. Да ладно, я никому не скажу.

ФРЭНК. Обещаете?



Пока ФРЭНК идет к столу, чтобы взять сигарету, РИТА перекладывает ее так, чтобы он не мог до нее дотянуться.

РИТА (салютуя по-скаутски). Клянусь!



Протягивает ему сигарету.

Ненавижу курить в одиночестве. А сейчас все как нарочно с этим завязали. Рака видите ли боятся.



ФРЭНК посматривает на сигарету с некоторым сомнением.

Да они просто трусят.

ФРЭНК. Думаете?

РИТА. Болезни и смерть надо встречать с открытым забралом. Я читала об этом в одном стихотворении...

ФРЭНК. Наверное, у Дилана Томаса...

РИТА. Нет. Это был Роджер Макгоу. В нем говорилось об одном старике, который сбегает из больницы, напивается и, стоя посреди улицы, орет во всю глотку, вызывая смерть на бой. Здорово написано.

ФРЭНК. Куда. Впрочем, боюсь, мне не приходилось читать этого стихотворения.

РИТА. Так я принесу вам книжку – вот увидите, потрясная.

ФРЭНК. Большое спасибо.

РИТА. Хотя, может, вам и не понравится.

ФРЭНК. Ну почему же?

РИТА. Это такие стихи, в которых все очень понятно.

ФРЭНК. А, ясно.

РИТА разглядывает комнату.

Разрешите предложить вам что-нибудь выпить?

РИТА. А что именно?

ФРЭНК. Виски?

РИТА (подходя к книжным полкам в правом углу сцены). Знаете, с этим надо быть поосторожнее – убивает мозговые клетки.

ФРЭНК. Так что, выпьете стаканчик?



Встает и подходит к маленькому столику.

РИТА. Ну, давайте. Может, с помощью виски у меня и мозги отыщутся.

ФРЭНК (наливая виски). Содовой добавить?

РИТА (разглядывая содержимое книжных полок). Можно.



Снимает с полки роман «Хоуардс-Энд».

Это про что?



ФРЭНК подходит к Рите, смотрит на название книги и возвращается к столику с напитками.

ФРЭНК. «Хоуардс-Энд» про что?

РИТА. Ну да. Наверное, какие-нибудь непристойности, а? Какой-то Э.Эм.Фостер.

ФРЭНК. Форстер.

РИТА. А, ну да. Так про что это?

ФРЭНК. А вы возьмите. Почитайте.

РИТА. Ладно, возьму.

Возвращается к столу.

Если я решу послать все эти курсы на фиг, я вышлю ее вам по почте.

ФРЭНК (протягивая ей стакан). Решите послать на фиг? А почему, собственно?

РИТА (ставит стакан на стол и опускает книгу к себе в сумку). А я все могу. Могу решить, что это была дурацкая затея.

ФРЭНК (глядя на нее). Ваше здоровье. Прошу прощения, но если вы уже сейчас готовы послать, как вы выражаетесь, на фиг, то зачем вообще было все это затевать?

РИТА. Потому что мне хотелось узнать.

ФРЭНК. И что же такое хотелось вам узнать?

РИТА. Все.

ФРЭНК. Все? Но это довольно много, не так ли? И с чего же вы собирались начать?

РИТА. Ну, я ведь теперь настоящая студентка, стало быть, мне придется сдавать экзамены, правильно?

ФРЭНК. В какой-то момент, несомненно.

РИТА. Но для этого мне нужно будет очень многому научиться, верно? Понимаете, это все равно как смотреть по телеку какой-нибудь балет или оперу, к примеру, и думать себе, что это какая-то мура, потому что ты ничегошеньки не понимаешь. И стало быть, выключаешь этот телек, злясь, какую чертову ерунду они крутят.

ФРЭНК. Это вы про себя?

РИТА. Ну конечно. Но теперь я хочу, чтобы все было иначе. Хочу понимать, что там происходит. Это ничего, что я иногда выражаюсь, вы не против?

ФРЭНК. Ни сколько.

РИТА. А вы любите выражаться?

ФРЭНК. Еще как. С утра до вечера.

РИТА. Ну да, образованные люди знают, что это только такие слова, и больше ничего. Только простые люди этого не понимают, поэтому мне и нравится иногда сказать что-нибудь этакое, позабористей. Например, у себя в парикмахерской – я там работаю – специально, погромче, на весь зал, – ну, что тут начинается...

ФРЭНК. Да, могу себе представить...

РИТА. А образованные – они даже внимания не обратят, верно ведь? Потому что знают, что это только слова и ничего больше. А эти самодовольные болваны, с которыми мне приходится иметь дело, корчат из себя особ королевской крови, потому, видите ли, что они не ругаются. Я ничего против не имею, только это ведь именно аристократы ругаются больше всех, как нам кажется? Целый день знай себе – посылают то на «х», то на «б». Что то вроде: «Будь так любезен, передай мне, пожалуйста, блюдо с этой с... куропаткой», что, не так? Им ведь не объяснишь, как это звучит на самом деле – они же не виноваты, что говорят такое, – просто ничего не могут с собой поделать.



Подходит к окну и выглядывает во двор.

Но иногда я их ненавижу. Интересно, а что это значит – чувствовать себя совсем свободным?

ФРЭНК. Ага. Вот это уже серьезный вопрос. Хотите еще выпить?

Подходит к маленькому столику.

РИТА (качая головой в знак отказа). Попади я к какому-нибудь другому преподавателю, ноги моей здесь бы уже не было.

ФРЭНК (наливая себе виски). Какой еще другой преподаватель?

РИТА. Ну, знаете, такой, кто не разрешал бы мне выражаться.

ФРЭНК. А откуда вы знали, что я разрешаю?

РИТА. А я и не знала. Я просто устроила вам тест.

ФРЭНК (возвращаясь к письменному столу и глядя на Риту). Понятно. А ведь вы достаточно часто выражаетесь, если я вас правильно понял?

РИТА. Точно. Особенно, когда волнуюсь.

ФРЭНК (усаживаясь в крутящееся кресло). Ну, и какой же балл я у вас заслужил?

РИТА. Самый высокий. Десять из десяти возможных. Первое место в классе и золотую медаль. Мне нравится эта комната. И это окно. А вам оно нравится?

ФРЭНК. Что?

РИТА. Окно.

ФРЭНК. Честно говоря, я как-то об этом не задумывался. Просто иногда у меня возникает желание что-нибудь в него выбросить.

РИТА. Что, например?

ФРЭНК. Обычно какого-нибудь очередного студента.

РИТА (улыбаясь). Вы что, совсем ненормальный?

ФРЭНК. Очень может быть.

П а у з а .

РИТА. А разве вы не должны устроить мне прослушивание?

ФРЭНК (глядя ни стакан с виски). А что, в этом есть необходимость?

РИТА. Вы хотите сказать, что я и так слишком много болтаю? Я знаю, что иногда говорю лишнее. Но только не дома. Дома я вообще почти не разговариваю. Мне не часто выпадает случай поболтать с таким человеком, как вы. Вы не будете возражать, если я с вами немножко поболтаю?

ФРЭНК. А если бы возражал – это бы вас огорчило?

ОНА сначала отрицательно качает головой, но потом кивает.

Но я не возражаю.



Делает глоток из своего стакана.

РИТА. А что такое ассонанс?

ФРЭНК (от удивления, едва не уронив стакан). Что?

У л ы б а е т с я .

РИТА. Пожалуйста, не смейтесь надо мной.

ФРЭНК. Нет-нет. Хм, ассонанс. Это такой вид рифмы. Ну вот, к примеру... Вы знаете Йейтса?

РИТА. Это который держит винный кабачок?

ФРЭНК. Нет, поэта Йейтса.

РИТА. Поэта не знаю.

ФРЭНК. Понятно. Ну так вот, у этого самого Йейтса есть одно стихотворение, которое называется «Тот, кто мечтал о волшебной стране», где рифмуются «кольца» и «пальцы». Вот это и есть пример ассонанса.

РИТА. Понятно. То есть, это неправильная рифма.

ФРЭНК (глядя на нее и смеясь). Честно говоря, мне это никогда не приходило в голову. Но в общем-то вы правы, можно сказать, что это и в самом деле неправильная рифма – однако все дело в том, что поэт рифмует так вполне сознательно, стремясь достичь определенной цели.

РИТА. А...



П А У З А, во время которой она озирается глазами по комнате.

Столько всего на свете, о чем я и понятия не имею.

ФРЭНК. А вы хотите знать решительно все?

РИТА. Да, хочу.



ФРЭНК кивает головой, затем начинает просматривать ее документы.

ФРЭНК. Как вас зовут?

РИТА (идя к книжным полкам). Рита.

ФРЭНК (глядя в бумаги). Рита. А здесь написано миссис Эс. Уайт.



РИТА склоняется над Фрэнком, берет карандаш и зачеркивает «С».

РИТА. «Эс» означает Сьюзен. И так меня зовут на самом деле. Но я поменяла имя на Риту. Я больше не Сьюзен, я и сама себя называю Ритой, – знаете, из-за Риты Мей Браун.

ФРЭНК. Кого-кого?

РИТА. Ну, господи, Риты Мей Браун, той, которая написала «Рубиновые джунгли». Неужели не слышали? Классная книжка! Дать почитать?

ФРЭНК. А, ну да, разумеется.

РИТА. Ну и порядок.



РИТА извлекает из своей сумки экземпляр «Рубиновых джунглей» и протягивает его Фрэнку. Он берет книгу и начинает изучать рекламу на задней стороне супера.

А как вас зовут?

ФРЭНК. Фрэнк.

РИТА. Понятно. Это что, в честь Фрэнка Харриса?

ФРЭНК. Ни Харриса, никакого другого Фрэнка. Просто Фрэнк, и все.

РИТА. Ну, может, ваши родители назвали вас так не случайно.



Усаживается на стул около письменного стола.

ФРЭНК откладывает «Рубиновые джунгли» в сторону.

Ну, к примеру, Фрэнк Несс, как будто вы брат Элиота.

ФРЭНК. Кого-кого?

РИТА. Ну, Фрэнк Несс, брат Элиота.

ФРЭНК (озадаченно). А...

РИТА. Вы что-то никак не врубаетесь. Ну, Элиот Несс, этот знаменитый коп из Чикаго, тот, что поймал Аль Каноне.

ФРЭНК. А, теперь понял. Сначала, когда вы сказали Элиот, я подумал, что вы имеете в виду поэта.

РИТА. А вы что, читали его стишки?

ФРЭНК. Признаться, читал.

РИТА. Что, все?

ФРЭНК. До последней строчки.

РИТА (потрясенная). Что, честно? Я начала было читать одно, но так и не продралась до конца, знаете, у него есть такой стих «Артур Пруфрок». Так и не дочитала.

ФРЭНК. Альфред.

РИТА. Чего?

ФРЭНК. Это стихотворение называется «Любовная песнь Альфреда Пруфрока», Рита. Артур – это кто-то другой.

РИТА. Я и не знала. Мне очень многому надо научиться, верно?

ФРЭНК (глядя в ее документы). Так вы дамский парикмахер?

РИТА. Ну да.

ФРЭНК. И у вас это хорошо получается?

РИТА (встав со стула и расхаживая по комнате). Неплохо, когда мне этого хочется. Но обычно я не слишком стараюсь. Они все мне действуют на нервы.

ФРЭНК. Кто они?

РИТА. Да клиентки. Никогда толком не объяснят, чего им надо. Ну, знаете, когда делаешь перманент, то нельзя лить слишком много химии, если волосы покрашены какой-нибудь дешевкой, – они все вылезут. Так вот месяц назад приходит ко мне одна клиентка делать перманент, клянется и божится, что ничем не красилась. Но я-то вижу, что врет. Ну ладно, сделала ей перманент, в лучшем виде, выходит она из сушилки, а у нее на голове один пушок торчит.

ФРЭНК. Ну, и чем же дело кончилось?

РИТА. Как чем? Пришлось ей купить парик.

ФРЭНК. О господи!

РИТА. Знаете, когда женщине хочется, чтобы на голове у нее был полный порядок, она на все готова, любые денежки выложит. Даже пенсионерки. Но у тех свои проблемы – никогда не предупредят про слуховой аппарат – ну и обрежешь его ненароком. Чик – и бабуся потом две недели ходит, как глухая тетеря. Я эти аппараты всегда обрезаю.

ФРЭНК. У вас прямо какой-то пунктик.

РИТА. Точно. А все оттого, что они ждут от меня чуда. Думают, что придут в парикмахерскую одним человеком, а через час выйдут совсем другим. Я им толком говорю: здесь делают прически, а не пластические операции. Но хуже всего, когда приходят с какими-то особыми причудами, прямо как у Фарры Фосет Мейджорс.

ФРЭНК. Это еще кто такая?

РИТА. Фар-ра Фосет Мейджорс. Ну та, что выступала с «Ангелочками Чарли».



ФРЭНК по-прежнему ничего не понимает.

Ну это такая программа по телеку.

ФРЭНК. А...

РИТА (направляясь к двери). Хотя вы небось не смотрите Ай-Ти-Ви, предпочитаете Би-Би-Си, верно?

ФРЭНК. Ну, должен признаться...

РИТА. Да ладно вам, я и сама все знаю. Я только вошла сюда, сразу себе сказала: «Это, точно, «Флора» – мэн.

ФРЭНК. Это еще что такое?

РИТА. «Флора» – мэн.

ФРЭНК. Флора? В смысле цветов, что ли?

РИТА (возвращаясь к письменному столу). Да нет же, «Флора» – это такой мерзкий маргарин, без холестерина, его делают специально для таких, как вы, которые едят хлеб с камнями, знаете, такой бывает хлеб, что его разгрызть невозможно?

ФРЭНК (наконец понимает, смеется). Ах, хлеб с камнями...

РИТА. Неужели все-таки дошло? Слава богу, наконец-то. Так вот, эти тетки, которые приходят ко мне, думают, что я сделаю им новую прическу, и они сразу станут другими. Но если человек хочет стать другим, он должен изменить что-то в самом себе – не прическу, а душу, что ли? Вот как я, например. Думаете, у меня получится?

  1   2   3   4   5   6

  • Уилли РАССЕЛ