Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


«Власть факта и власть мифа: как создается образ современной истории России»




страница1/11
Дата27.06.2017
Размер1.65 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11


Стенограмма круглого стола проекта «Горбачевские чтения» на тему:

«Власть факта и власть мифа: как создается образ современной истории России»

15 декабря 2004 года
Здравомыслова О.М. Здравствуйте! Мы, как всегда, всех приветствуем на очередном «круглом столе» проекта «Горбачевские чтения». Эти «круглые столы» проходят у нас в Фонде уже пятый раз. Вот там крутится электронная таблица, в которой перечислены названия тем, о которых мы уже говорили за этим круглым столом. Некоторые из присутствующих на них были, некоторые – в первый раз. Мы очень рады видеть тех, кто был раньше, и тех, кто пришел к нам впервые.

Я скажу несколько слов о теме нынешнего «круглого стола», о том, как она возникла. Она, конечно, имеет непосредственное отношение к тому, о чем проект «Горбачевские чтения», т.е. к тому, что такое Россия: вчера, сегодня и завтра? Это так сформулировал Михаил Сергеевич, когда мы начинали этот проект.

Непосредственно эта тема возникла у нас в голове в июне этого года, когда состоялась последняя по времени дискуссия «Горбачевских чтений», когда о «Перестройке 20 лет спустя…» рассуждали молодые исследователи. Мы опубликовали материалы этой дискуссии, как и предыдущей. Вы, наверное, их перед собой имеете. Я хочу сказать, что эта дискуссия была очень эмоциональной, очень интересной, и дух ее передают тексты, которые мы опубликовали, даже стилистика и пунктуация соответствуют тому, как люди говорили, вы на это, наверное, обратите внимание.

Главное, что тогда, рассуждая о перестройке, возникли два, может быть, противоположных суждения. Одно было высказано Николаем Митрохиным, историком, который сказал по поводу советской истории, особенно новейшей истории, так много разногласий, что лучше вообще школьные учебники заканчивать 17-м годом. Другая точка зрения была высказана Анатолием Сергеевичем Черняевым, который сказал, что нужно как можно тщательнее изучать факты, чтобы развенчать то количество не мифов, но даже лжи, которое скопилось по поводу нашего недавнего прошлого, и создать адекватный образ истории.

И тогда люди, которые организовывали предыдущую дискуссию, подумали, что интересно было бы поговорить о том, как конструируется образ современной советской истории в целом. Потому что, конечно, по известному выражению: история – это политика, обращенная в прошлое, но иногда она становится таким полем битвы за то, какой России быть в будущем. И вот сейчас, вероятно, этот момент.

Я не буду об этом долго рассуждать, потому что наши докладчики, которые здесь собрались за столом и, прежде всего, два основных, тех, кто начнет эту дискуссию - Мария Ферретти и Александр Борисович Каменский, - обозначат основные моменты этой темы. Но прежде чем они начнут, я хотела бы передать слово Анатолию Сергеевичу Черняеву, которого я только что процитировала и который скажет нечто о том, что имеет непосредственное отношение к нашей теме и к работе, сейчас идущей, завершающейся в данный момент работе одного из проектов Горбачев-Фонда. Пожалуйста.



Черняев А.С. У меня в руках тетрадка. Я думаю, что она окажется и у кое-кого из вас. Но пока лежит вот здесь эта папка, и, наверное, кому-то это достанется. Что это такое? Это оглавление, содержание, аннотированное, очень подробное, 100-страничное большого проекта. Проект мы делали в течение нескольких лет в Фонде. И результатом был, мы условно называем это, трехтомник из 6-ти книг, 3 тысячи с половиной страниц, 150 печатных листов. Это записи, сделанные на заседаниях Политбюро и в других местах, где делалась политика.

Назвали мы его так: «Как «делалась» политика перестройки - 1985-91 год». Слово «делалась» взято в кавычки. Это, так сказать, английское выражение. Но нам показалось оно подходящим в данном случае.



Горбачев М.С Первое все-таки было лучше: «На кухне перестройки».

Черняев А.С. Да. Я как раз и хотел напомнить о том, что Михаил Сергеевич любит называть это «кухней». И в самом деле, там готовилась, варилась и оттуда раздавалась политика перестройки. Так что это очень адекватное действительно определение.

Это записи трех человек. Покойного Шахназарова, Вадима Андреевича Медведева, который был сначала зав.отделом, потом секретарем ЦК, потом членом Политбюро, и Черняева, т.е. мои. Научный вид, научный характер этому произведению, с позволения сказать, придавал Вебер, который здесь присутствует. Он в основном и автор этого оглавления, очень тщательно подготовленного, которое дает представление о том, что такое в этом трехтысячном сборнике.

Что в этих записях? Как и что обсуждалось на Политбюро и в других местах? Как спорили, как ругались, как расходились и сходились? Как принимали решения, как отменяли решения, как их переделывали, как возвращались к одному и тому же вопросу? Как менялась ситуация? Сборник содержит уникальную информацию. Обмен информацией членов Политбюро, у которых были свои источники. Как менялись взгляды по ходу развития событий? Как возникали сначала разногласия, потом противоречия? И как постепенно на этой основе возникали и менялись отношения между членами Политбюро – от дружественных, единодушных к прохладным, а в некоторых случаях и враждебным отношениям.

Все это – очень живая картина жизнедеятельности этого организма, который по существу и определял политику и определял судьбы страны. Какой был принцип составления этих записей и составления самого этого сборника? Я недавно перечитывал Фукидида? Ну Реймон Аром при всем его совершенно безвредном релятивизме считает, что он создал образец описания истории. Его принцип: что слышал, что видел, то и записал. Но этот принцип выглядел так намного позже, и сам ему не следовал, а вот Фукидид следовал очень точно. И мы руководствовались этим принципом. Что видели, что слышали, то и записывали, и то включили сюда, в этот самый проект.

Александр Борисович Вебер очень тщательно следил, чтобы мы туда не добавляли своих страстей и своих эмоций, потому что этих страстей и эмоций полно содержится в самом этом материале.

Я позволю себе сослаться еще на Ранке, основателя современной историографии. Он тоже придерживался этого принципа, что, мол, пишите так, как было на самом деле. Очень просто сказать, но не просто изобразить. К его времени философы так уже … запутали, что историки уже не знали, как искать истину, что она из себя представляет и существует ли вообще в природе. Так что все это очень сложно.

Мы надеемся, что лет через эдак две тысячи с половиной, какое нас отделяет от …, кто-то вспомнит о великом событии, которым является в мировой истории, в нашей истории перестройка, и наш, так сказать, скромный труд. Без знания этих материалов понять суть перестройки, ее намерений, ее главную идею и глубоко и серьезно разобраться в процессах, которые развернулись под влиянием этих идей и этой политики, по-моему, всерьез невозможно. Так вот мы сами себя в этом смысле оцениваем.

Еще два слова скажу по теме нашей конференции – о мифах и утопиях. Человечество с тех пор, как его позволено называть таким именем, живет с мифами и при помощи мифов. Это продолжается до сих пор и, наверное, будет всегда.

Как и у древних, у нас тоже мифы есть добрые, есть злые, есть полезные и есть вредные. А в России судьба мифов всегда была своя, как и все остальное. Мы сначала их выдумывали, восхищались и почитали, потом мы их ставили вверх ногами, потом в этом положении начинали их реанимировать частично или полностью. Если вы посмотрите мифы от Ивана Грозного до Ельцина, все именно так и происходило.

Сейчас создается миф и Горбачеве. Пока он не сложился окончательно. Но, несмотря на мировое признание и высочайшие оценки его исторического подвига в мире, в России этот миф складывается из элементов главным образом с отрицательным знаком. Для меня это непостижимо. Понятно, почему для меня это непостижимо. Но, кажется, что это вообще трудно всерьез и разумно объяснить. Возьмите учебники, я уж о телевидении не говорю, оно создано для зомбирования и т.д. Вот в учебниках десятки теперь о современной истории. Там либо игнорируется, либо как-то поверхностно проходится, либо подается, повторяю, с отрицательным знаком.

Я спрашиваю себя, а нужен ли нынешней России в ее нравственно-политическом состоянии дурной миф о Горбачеве? Ответ, кажется, очевиден. Но я думаю, что и об этом…

Горбачев М.С. Очевиден. Спроси: нужен ли?

Черняев А.С. Может быть, кто-то и будет доказывать, что он нужен. Не знаю.

Теперь несколько слов об утопии. Есть утопии разные. Есть плод фантазии свободных умов, но есть утопия как политическая категория. Я на этом настаиваю. И, думаю, что ни один из великих реформаторов, революционеров, ни один значительный действительно исторический деятель не обошелся без утопизма. Есть книжка, наверное, вы ее знаете … написали в Америке. Она так и называется «Утопия у власти». Это о Советском Союзе. Очень яростная антисоветская книга. Но там много разумных рассуждений тоже есть.

Так вот есть элементы утопии и в перестройке. Позволю себе сделать такое заявление. Но вся проблема состоит в том, что она связана с проблемой субъекта и объекта как в самой истории, так и в ее описании. И роль вот этой субъективной составляющей сейчас стремительно возрастает. А на переломных, революционных поворотах истории этот субъективный фактор приобретает взрывной характер, взрывное влияние на ход событий. И тут уж без истории не обойдешься, потому что не обойдешься без идеи, без идейности и, если угодно, без веры в то, что только ты прав. Без этого никаких революций, ни серьезных реформ не бывает.

Так что можно, конечно, просто исходить из того, что утопии не место в политике. Но мне кажется, что серьезному историку надо не априори отвергать утопию как таковую, потому что избавиться от нее нельзя в политике, а разобраться в ее обоснованности, ее необходимости, ее неизбежности, более того, ее прогрессивного значения в историческом развитии и в том, что касается нового мышления горбачевской перестройки. Это, по-моему, заслуживает очень серьезного внимания.

Горбачев как личность, как политик заслуживает того, чтобы и его перестройка, и новое мышление интерпретировались честно и в режиме нравственности и в режиме правды, насколько она вообще возможна и насколько она выявляема. Мы своим проектом решили оказать помощь тем, кто неангажированно и непредубежденно готов заниматься этим величайшим событием нашей истории. Спасибо.

Здравомыслова О.М. Спасибо, Анатолий Сергеевич. Я передаю слово Марии Ферретти. Вы можете прочесть о ней краткую информацию, если кто-то ее не знает.

Ферретти М. Я, во-первых, хочу поблагодарить Фонд Горбачева за честь здесь выступать в присутствии своего героя. Я в самом начале хочу извиниться за то, что я говорю по-русски с ошибками. Это уже не меняется. Я много занимаюсь историей России. Я историк и попыталась это делать именно как историк и действительно у меня есть взгляд со стороны. Потому что, несмотря на то, что я очень долго жила здесь, действительно, я из другой страны. Хотелось бы, если это кому-то интересно и полезно, попробовать представить свой маленький взгляд в сегодняшних спорах.

Мне хотелось попробовать анализировать разные представления «Памяти» и их развитие в последние двадцать лет, т.е. именно с начала перестройки. Как мы все знаем, образ прошлого и отношение к прошлому имел в России во время всех этих великих изменений совсем особую роль. Когда-то сегодняшний председатель «Мемориала» Арсений Рогинский сказал очень красиво, что вообще революции начинаются с насилия, с выстрелов, а у нас началась с пробуждения «Памяти». И, мне кажется, что это совершенно справедливое определение, хотя это было сказано, к сожалению, в конце 80-х – начале 90-х.

Мне кажется, что главная функция размещений о прошлом в России объясняется, с одной стороны, конечно, этическими проблемами. После окончания хрущевской оттепели действительно был приостановлен тот протест, который я бы назвала траур по сталинизму. Это принято, не я это придумала, считается, что как в личной жизни, так и в общественной жизни, когда есть великий драматизм, общество должно как-то переживать. И траурный процесс означает возможность принимать на себя ответственность за прошлое, дать себе отчет о том, что произошло, и жить как субъект всего этого, а не только как жертва.

Вся проблематика траура по поводу «Памяти» была развита в Германии в 60-х, по поводу отношения к нацистскому прошлому. После того, как был приостановлен этот процесс, когда только стала возможность опять вернуться, «Память» сыграла огромную роль в общественной жизни России, начиная с 1986 года. И с этого момента мы можем исследовать очень различные этапы процесса при определении прошлого.

Мне хотелось бы выделить четыре важных этапа, но сначала хочу обратить внимание на два момента, которые, мне кажется, более интересны для нашего сегодняшнего разговора. То есть, с одной стороны, мне хотелось сконцентрироваться на механизмах, которые влияют на работу «Памяти», – это политическое использование прошлого в широком смысле этого слова и роль «Памяти» в коллективной идентичности.

Хотелось бы сделать маленькое уточнение. Мне кажется, что слово «Память» стало настолько инфракционным, что можно предусматривать все в этом названии. Оно стало ключевым словом во время перестройки, как будто в специальной истории существовала ложь, а в «Памяти» есть правда. Так считалось. Мне кажется, что в той «Память», о которой я говорю, эта конструкция всегда присутствует. Существуют очень разные «Памяти». Мне хотелось бы это объяснить, иначе как будто бы то, что сегодня делается, или то, что делалось когда-то, было просто ложью, а у нас есть настоящая «Память». Мне кажется отношение к «Памяти» - это сложнее. И то, что меня волнует, - какая конструкция «Памяти» нужна, чтобы действительно развить демократическое общество.

Чтобы вернуться к теме, я бы выделила четыре фазы. Первая - это то, что соответствует перестройке в точном смысле слова, это период с 1986 по 1989 годы, до конца этого года. Этот период, который здесь характеризовался, действительно как будто бы восстановление работы траура. Был период, когда то, что доминировало в общественном сознании, было проблемой сталинизма.

Я не буду вспоминать все разные моменты, но хотелось бы остановиться на двух моментах. Почему мне кажется, что тогда это было так важно? Потому что действительно во время траура считалось, что сталинизм – это не извне, это наша общая история. Вспомните, сколько говорили о покаянии, о чувстве коллективной вины и т.д. И мне кажется, что был момент, когда именно через это болезненное восприятие прошлого человек создался как политический субъект, политический в широком смысле слова, как гражданин, если хотите. То есть человек, который отвечает за жизнь своего общества и не только как будто бы пассивно воспринимает то, что делается на его месте. И мне казалось, что это был очень важный момент возрождения политического субъекта в России.

С другой стороны, критика сталинизма, как она была введена тогда, мне кажется, справедливо разрушила один из основных мифов старой официальной истории, т.е. что существуют какие-то закономерности истории. Иначе говоря, открылось пространство для политической жизни. Политика не написана на небе, не сказана в каких-то абстрактных законах, о которых знает какая-то партия или какой-то человек. Но политика - это момент выбора для общества вообще. Мне кажется, это был момент, когда говорилось об альтернативах сталинизма и т.д. Но речь не о важности альтернатив, о Бухарине и т.д., они были уже в прошлом, а просто о том, что в России, в конце концов, создается политическая сфера.

Я лично считаю, что великая заслуга Михаила Сергеевича в том, что он секуляризировал власть в России, когда действительно менял истоки легитимации власти. Когда собрался Первый съезд народных депутатов, власть-то уже исходила от народного суверенитета. Мы можем спорить, сколько хотим, об этом съезде, но изменение истоков легитимности было очень важным. Это было, кстати, одной из предпосылок для дальнейшего развития, для размышлений о прошлом. Но, мне кажется, что для России это был ключевой момент в новейшей истории.

После этого съезда, - тут я не буду вспоминать все международные изменения, - действительно история стала развиваться скорее, и внутри России радикализировалась политическая борьба. Очень сильно радикализировалась интеллигенция, по крайней мере, та часть, которая сначала была за реформы. И именно из среды либеральной интеллигенции, которая считала, кстати, себя наследниками шестидесятников, родился совсем новый образ прошлого. Между началом 90-го года и примерно первой половиной 90-х создается совсем новый образ - это отказ и радикальная критика Октябрьской революции. Это можно датировать следующими событиями. В начале 90-х годов была известна статья Ципко в «Новом мире». И это момент, когда, конечно, собирается русский съезд и т.д.

Я бы хотела обратить внимание на новый вариант. Об отказе от Октябрьской революции многие уже сказали тогда, потому что раньше не могли. Были внутренние дискурсы и т.д. Но способ, каким велся разговор о критике, об Октябрьской революции, мне кажется, дал два результата, которые были внутри. С одной стороны, это дало возможность освободиться от тяжести сталинизма, чувство ответственности. Если вспомните, когда была построена конструкция, все-таки сталинизм не отличается, - это и прямолинейные последствия Октябрьской революции. Тут-то не Сталин виноват, а вообще большевики. Я помню время, когда про сталинизм было невозможно говорить. Кто были большевики? Было меньшинство, которое имело свою утопию, взятое извне. Тут можно долго обсуждать. Были какие-то взаимообмены националистского толка.

Что это значит, в конце концов, - что мы не отвечаем? Россия - первая жертва. Это и Октябрьская революция. Она ничего общего не имеет, и за это она не должна отвечать.

Вот были плохие, плохая была партия. И другой момент, как будто обратная сторона медали, что до революции Россия была прекрасная страна. Она была как будто приближена к мировой цивилизации, как Запад, была богатой, без проблем и т.д. Эта мифология о либеральной России и ее светлом будущем, которая ломалась из-за какой-то мне не понятной ошибки истории. Потому что, в конце концов, как будто менялась старая официальная история. Раньше революцию делали большевики, и они были хорошие, а сейчас, да, делали большевики, но они были плохие. Просто меняли знаки и строили новую конструкцию. А из-за этого мифом избрали либеральную дореволюционную Россию. Можно, конечно, вспомнить миф Столыпина.

В этот момент, мне кажется, публичное и политическое использование прошлого сыграло очень большую роковую роль. С одной стороны, Михаил Сергеевич стал олицетворением всего того, что было плохого в СССР. Тогда, когда строился сознательно образ Ельцина как человека - бывшего секретарь обкома, но он как будто бы наследник великой дореволюционной России. Если вы вспомните всю символику, которая тихо восстанавливалась уже в 1990 и 1991 годах, слово «губернатор» первым использовал Ельцин еще до путча 1991 года. И строился этот образ, который получил огромный успех. Вспомним все журналы, которые тогда выходили, - «Столица» и т.д. Это было массовое чтение для всех людей. Все объясняли, какой Ленин был плохой, что нам надо, как все прошлое надо вернуть обратно, вернуться к 17-му году. Вернуться к чему? К закономерностям. У нас нет альтернативы. Не надо. Это политтехнология. Существует некая закономерность истории. Это писал человек, которого я когда-то очень любила. Но было показательно, как способ мышления … Действительно, есть этапы человеческого развития. Мы просто кончали с капитализмом. Помните, как был принят в СССР тогда конец истории Фукуямы? С каким триумфализмом.

Но последствием всего этого - опять же кто-то имеет право за нас решать. Потому что если можно немножко вернуться обратно, здесь я вижу корни авторитаризма в политической культуре так называемой либерально-демократической уже постсоветской России, которые потом дошли до Белого дома. Потому что есть какие-то закономерности. Политика как таковая не существует. Нет людей. Это все уже как будто бы написано. Но это было разыграно очень сильно. Я лично очень оценила Михаила Сергеевича, когда он извинился. И как я обалдела, когда Ельцин в Чехословакии говорил, что не может извиниться, потому что не Россия сделала, а сделал плохой СССР. Это один из примеров. Тут была масса.

Почему этот образ прошлого был так легко воспринят? Потому что он освободил общество от тяжести всего прошлого. Мы можем все забыть. Мы все были жертвы. Один пример - это интеллигенция. Как, например, во время перестройки начали…Например, были очень интересные статьи Мариэтты Чудаковой (?) о том, что в 20-30-х годах было сложное отношение между интеллигенцией и властью. Уже в начале 90-х ходил миф о том, что интеллигенция была вечной жертвой советской власти, она еще спасала русскую культуру. Я помню тогда, к сожалению, роль Лихачева, но эта целая мифология, которая тогда строилась. Она имела политические функции. И действительно, у нас было светлое прошлое, мы поедем к светлому будущему.

Третий момент. Почему она потом перестала работать? Потому что действительно во имя возврата к прошлому обещали рай завтра. И как оказалось, последствия ельцинской реформы были очень тяжелыми для общества и был откат. Тут начали пересматривать. Еще в середине 90-х мы можем увидеть возврат к национальным ценностям, хотя бы еще в кадре, какой-то либеральный путь России. Что я имела в виду? Россия как Запад. Она может быть с опозданием. Возьмите миф Столыпина. Мы - великая держава, но с реформами, сначала будет рынок и потом будет демократия. Опять же, сначала должен быть социализм, потом социалистическая демократия. А сейчас опять же – сначала капитализм, потом демократия. Два разных момента. Последний этап всего этого мы видим сегодня, когда есть еще один момент изменения – от мифа либерально-дореволюционной России мы сейчас пошли к мифу дореволюционной, царской России, но в более жестко национальном варианте.

Извините, сегодня пишется новая история России. Есть новые учебники Академии наук под редакцией академика Сахарова. Не знаю, может быть, кто-то из вас читал, - это какой-то ужас. Потому что у нас до 1917 года все было прекрасно. Был царь-батюшка. Все либералы – это проклятье, это Запад. А у нас есть особый путь. Мы - спасатели мира, и вся эта мифология… Я очень боюсь, что будет в мае, когда будет празднование 60-летия со дня Победы... Мне кажется, что действительно есть некоторые отношения между демократической культурой и тем, какую память мы строим. И только если мы строим то, что я называю памятью, основанной на трауре, т.е. на восприятии, на сознании, что было, и то, за что все мы, в каком бы то мире ни было, отвечаем… И мы отвечаем за все то, что сегодня происходит, не только в прошлом. Мне кажется, единственный способ (это, конечно, не научный, я здесь уже говорю как гражданина) - чтобы действительно как-то строить демократическое общество. Спасибо за внимание.

Здравомыслова О.М. Спасибо, Мария. Я передаю слово Александру Борисовичу Каменскому.

Каменский А.Б. Спасибо. Прежде всего, я хотел бы сказать, что тема, которую мы сегодня обсуждаем, совершенно безгранична, многогранна и имеет очень много разных аспектов, каждый из которых можно обсуждать сколь угодно долго. Можно говорить о том, что происходит сегодня в преподавании истории, можно говорит о том, что происходит в исторической науке, можно говорить о том, как представлена история и в частности история ХХ века в средствах массовой информации, на телевидении и т.д. Каждая из этих тем очень объемная и очень важна.

Поэтому я только тезисно коснусь некоторых моментов, которые мне представляются существенными на сегодняшний день, тем паче, что Мария затронула и дала такую общую картину.

Прежде всего, два понятия, которые вынесены в заглавие нашего сегодняшнего разговора, факты-мифы. Это, конечно, ключевые понятия при обсуждении проблем истории, при обсуждении проблем массового исторического сознания. Но когда мы эти слова употребляем и говорим об этом, все-таки очень важно оговориться и сказать, что в науке существуют сегодня жаркие споры относительно адекватности самого понятия факта и в какой степени он соотносится, условно говоря, с тем, что было на самом деле в прошлом. Одновременно с этим и миф тоже понятие достаточно сложное и неоднозначное и, конечно, не сводимое злонамеренно или незлонамеренно, естественным образом к возникшей выдумке.

Я хотел бы также вначале сказать о том, что когда, откликаясь на то, что здесь уже говорилось, что если мы говорим о задаче создания адекватного образа прошлого, то я бы эту задачу разделил на две части. Одна часть – это создание адекватного образа прошлого в рамках исторической науки, и другая часть, наверное, это попытки создания адекватного образа прошлого в массовом сознании. Что касается второго, то я бы здесь, наверное, высказал бы достаточно скептический взгляд. На мой взгляд, создание адекватного образа прошлого в массовом историческом сознании -это отчасти утопия. Почему? Потому что массовое историческое сознание по своей природе мифологично. Оно иным просто не может быть. Я бы сказал также, что это не свойство исторического сознания только российского общества. Это в принципе свойство массового исторического сознания. Мифы при этом могут иметь, конечно, различное происхождение. Они могут быть опять же результатом социального конструирования. Они могут быть сознательно создаваться политтехнологами, идеологами, но они могут иметь и естественное происхождение, они могут порождаться самим массовым сознанием как ответ на определенные потребности существующего общества и в частности связанные с формированием коллективной идентичности. Такого рода мифы становятся затем частью национального самосознания и зачастую их функции оказываются гораздо более социально значимыми и важными, нежели «правда истории» (в кавычках).

Специфика же российского исторического сознания, как мне представляется, в особом отношении к прошлому. Еще примерно четверть века назад один американский историк писал, что для русского сознания характерно ощущение повышенной детерминированности настоящего и будущего в прошлом. Русские острее, чем другие, ощущают, что образ прошлого определяет настоящее и будущее. Я бы добавил к этому, что подобное отношение к прошлому в каком-то смысле есть рудимент домодернового сознания. Хотя при этом надо заметить, что подобное отношение к прошлому, конечно, не уникально, и мы можем обнаружить черты, подобные же и у других народов, например у французов. Но в целом для того, что мы с вами привыкли называть западной цивилизацией и в особенности той ее модификации, которая сегодня является доминирующей, условно говоря, американской, это не свойственно. Для среднего американца представление о том, что Соединенные Штаты – это великая страна, в первую очередь, связано с сегодняшним днем, с настоящим, но не с прошлым. Хотя вряд ли стоит говорить, что это соответствует и историческим реалиям сегодняшнего дня.

Вот эта специфика русского исторического сознания, на мой взгляд, очень ярко проявилась как раз в период перестройки, когда в обществе существовало стойкое убеждение (Мария сейчас об этом говорила), что для быстрейшего достижения светлого будущего необходимо сказать всю «правду» (в кавыках) о прошлом. При этом характерно, что авторами вот того огромного потока публикаций, который тогда обрушился на головы читателей и телезрителей, были преимущественно не профессиональные историки, а журналисты. На то было много причин, о которых можно говорить. Но среди прочего, как мне представляется, в то время еще скорее подсознательно, лишь уже позже осознанно, историки ощущали, что собственно историческая правда, как таковая, достаточно вещь относительная. Во-первых, потому что всегда существует определенный лаг между тем, что мы знаем о прошлом, и тем, что было на самом деле. Во-вторых, прошлое, как и настоящее, всегда многогранно, многоаспектно, неоднозначно. Оно с большим трудом поддается каким-либо оценкам, в том числе и оценкам морального свойства. Между тем, массовое сознание нуждается именно в оценках и оценках, достаточно однозначных.

Строго говоря, я бы сказал так, что историческая наука работает над созданием картины прошлого, своего рода такого многоцветного полотна, пытаясь при этом воссоздать его оттенки и нюансы. Она стремится не столько судить прошлое, сколько объяснять прошлое. А массовое сознание основывается не на многоцветном полотне. Оно основывается именно на образе прошлого. И этот образ, как правило, либо преимущественно позитивен, либо преимущественно негативен, он носит либо трагический, либо героический характер. И при этом массовое сознание в принципе не обладает механизмом, который позволял бы разбираться ему в деталях и оттенках. Образ непосредственного прошлого, который был создан в годы перестройки, был преимущественно трагическим. Причем это касалось именно недавнего прошлого.

Одновременно с этим, вот как сейчас опять же говорила Мария, было очень много сделано для реабилитации прошлого дореволюционного. И в этом была своя логика, несомненно. Потому что без отказа, без перечеркивания советского прошлого, наверное, вообще радикальные реформы были в принципе невозможны. Одновременно с этим создание мифа о России, которую мы потеряли, было тоже своего рода необходимым условием движения вперед, как своего рода духовной опоры и оправдания тому, что происходило. И с этой точки зрения ничего нет удивительного в том, что воссозданный миф дореволюционного прошлого оказался новым, а по сути дела, старым мифом и весьма далеким, конечно же, от той картины, которая знакома профессиональным историкам.

Но одновременно с этим массовое историческое сознание приобрело, я бы сказал, такой разорванный, прерывистый характер. В нем образовалась дыра в виде советского прошлого периода, который оказался выброшенным из истории с большой буквы. Как недавно заметил в связи с этим Даниил Гранин, советская жизнь вычеркнута из нашей истории. Она выпала полностью, затонула, как Атлантида, и мы делаем вид, что прямо из царства Романовых перескочили в эпоху Ельцина-Путина. Вполне понятно, что с психологической точки зрения подобный разрыв – это для массового сознания травма.

И в этом смысле я бы сказал, что попытки власти в последние годы излечить общество от этого посттравматического синдрома, примирить с советским прошлым достаточно разумны, хотя понятно, что власть при этом руководствуется не гуманитарными, а сугубо прагматическими и политическими соображениями. Но такая разорванность сознания чрезвычайно, на мой взгляд, явление опасное. Оно означает деформированность общеисторических представлений выше допустимого уровня, выше того уровня, который как бы обычен для массового исторического сознания.

То есть, если так или иначе, как правило, образ прошлого в массовом сознании все-таки при всей его мифологичности может быть так или иначе соотнесен с той картиной, которая существует в исторической науке, то сейчас, когда вот образуется такая, так сказать, лагуна, это уже выходит за эти рамки. А это та почва, на которой возникают творения, скажем, Фоменко и ему подобных. И, наверное, не надо объяснять, что подобная деформация общеисторических представлений ведет, конечно же, и к деформированному восприятию настоящего. И это, естественно, сказывается на процессах формирования новой российской коллективной идентичности.

Но на самом деле, с точки зрения непрерывности русского исторического процесса, произошла еще одна существенная потеря, которую, как мне представляется, массовому историческому сознанию только предстоит еще осознать.

Дело в том, что одним из краеугольных камней наших стереотипных представлений о русской истории является словосочетание «тысячелетняя русская история». Можно предполагать, что история страны, в которой мы живем, это непрерывный процесс, восходящий к Киевской Руси. Но сегодня Киев – матерь городов русских – это столица зарубежного государства. Более того, на Украине историками, в том числе, довольно старательно в течение последних десяти лет создается представление о том, что к Киевской Руси восходит исключительно современная Украина, конечно же, не Россия. Россия к этому не имеет никакого отношения. Причем надо признать, что на Украине, которая заново создает свою государственность, задача конструирования национального исторического мифа стоит еще острее, чем у нас в России. Массовое историческое сознание эту потерю как бы еще не осознало. Но, как ни странно, она некоторое время назад была замечена во властных сферах.

Какой выход из этого положения? Можно настаивать на прежней версии. Но тогда неизбежно, рано или поздно, возникнет представление о том, что территория Киевской Руси – это как бы утраченная исконно русская земля, которую надо возвращать назад. Политические последствия этого понятны.

Другой путь, как ни странно, некоторое время назад был подсказан историками. Несколько лет назад Президент Путин посещал Великий Новгород, и местные историки, к удивлению Президента, рассказали ему о том, что вот эта формула «Киев – матерь городов русских», условно говоря, создана «фальсификаторами истории» (в кавычках), что на самом деле все пошло из Новгорода. И вот здесь истоки русской государственности. Надо сказать, что Президент был этим озадачен довольно. И когда он вернулся в Москву, собрал совещание ведущих историков, чтобы узнать их мнение. Я предполагаю, что то, что он от них услышал, главу государства смутило еще больше, в результате чего никакого решения принято не было по этому поводу. Но мне-то думается, что последние события на Украине значительно приблизили тот момент, когда потеря вот этих киевских корней будет осознана в массовом сознании.

Между тем, переориентация сознания на Новгород может иметь далеко идущие последствия. Потому что, во-первых, Новгород связан с иной политической традицией в русской истории. Этот сюжет может иметь определенную перспективу в плане доказательства наличия в русской истории демократических традиций. Собственно говоря, такого рода попытки делаются историками и публицистами примерно с середины 90-х годов. Тема эта достаточно активно обсуждалась в прессе, в том числе обсуждался, например, вопрос о том, какой была бы русская история, если бы в XV веке в противоборстве Москвы и Новгорода победил бы Новгород. Только что вышла книжка, очень интересная, книжка американского историка Николая Петро, посвященная развитию новгородского региона в постперестроечный период. И он доказывает там, что немалую роль в успехах этого региона сыграло как раз использование того, что он называет новгородским мифом. Он, в частности, пишет, цитирую: «Использование новгородского мифа в качестве активного политического ресурса изменило темпы развития общества. Оно привело к тому, что обозреватели назвали западным или либеральным консенсусом элит в регионе». Конец цитаты.

Но вполне очевидно, что у переориентации массового сознания с Киева на Новгород есть и другая сторона. На первом плане неизбежно окажется противопоставление Новгорода и Москвы, история постоянного, последовательного подавления Москвой новгородской демократической традиции.

При этом существует, конечно, и другой путь, наиболее соответствующий научному знанию, признать, что историческая память о Киевской Руси не является собственностью ни современной России, ни современной Украины, поскольку ни современное российское, ни украинское тем более государство к Киевской Руси не восходят. Но это, как вы понимаете, путь самый трудный.

Между тем, недавно мы наблюдали попытку реанимации и использования в политических целях тезиса об исконно русских землях применительно к отдельному российскому региону, я имею в виду Калининградскую область. Это произошло совсем недавно, во время обострения визовой проблемы и известного конфликта с Евросоюзом по этому поводу.

В Калининграде на средства администрации президента была созвана и проведена весьма дорогостоящая, помпезная конференция по истории этого региона. В прессе появились публикации, в которых из небытия была извлечена давным-давно отвергнутая исторической наукой легенда о происхождении прусса как предка рюриковичей, прусса из вот этих земель, и соответственно это исконно русские земли. Администрацией президента был даже заказан бронзовый памятник императрице Елизавете Петровне, в царствование которой эти земли действительно 4 года находились в составе Российской империи. Причем предполагалось, что открытие памятника состоится в период президентской компании в присутствии самого президента.

Но все эти мероприятия, по сути дела, провалились. Потому что массовое сознание оказалось абсолютно не индифферентным к этим сюжетам, в том числе и в самой Калининградской области, не говоря уж, конечно, о Евросоюзе, который никак не изменил свои позиции. Стоит при этом обратить внимание на то, что тезис об исконной принадлежности этой территории России был частью в свое время массированной советской пропаганды, развернутой в этом регионе после Великой Отечественной войны. Но тогда был еще один компонент у этой пропаганды, а именно попытки уничтожить всякую память о немецком прошлом этого региона. И то, и другое, по сути дела, не имело успеха уже тогда. А в настоящее время, как мы знаем, немецкое прошлое Калининградской области, память об этом прошлом как раз очень активно используются местными властями для пополнения местного бюджета.

Я бы обратил внимание еще на один момент, что и тогда, и сейчас и советская пропаганда, и постсоветская исходят из убеждения в том, что для россиянина «историческая справедливость» (в кавычках), конечно же, важнее закона. Иначе говоря, вместо того, чтобы делать акцент на незыблемости международных соглашений, согласно которым Калининградская область в свое время вошла в состав СССР, взывает к отсутствующей исторической памяти. И в данном случае, как мне кажется, мы имеем яркий пример того, как искусственные попытки конструирования образа прошлого проваливаются, не находя отклика, не соответствуя общественным потребностям.

В заключение я хотел бы обратить внимание еще на один аспект. В недавно опубликованной статье украинского историка Александра Осипяна, посвященной польско-украинским отношениям 1939-47 годов, и, замечу, попутно открывающей перед российским читателем совершенно неизвестные страницы истории, которые опять же имеют непосредственное отношение к тем событиям, которые происходят на Украине сегодня, рассказывается о том, как в послевоенный период память о событиях этих лет, в ходе которых погибли десятки тысяч украинцев и поляков, сознательно вытравлялась. И автор (как историк), естественно, не хочет и не может с этим мириться. Но одновременно он отмечает, и как мне кажется, очень важную вещь. Он пишет (цитирую): «Табу на упоминание украинско-польских этнических чисток 40-х годов способствовало их постепенной маргинализации и частичному забыванию. Подавление конфликтной памяти не допустило самого страшного – культивирования чувства обиды и потребности реванша. Тотальное замалчивание украинско-польского конфликта в советскую эпоху позволило Украине и Польше установить нормальные отношения в 90-х годах. Сравнивая эту ситуацию с бывшей Югославией, где такого вытеснения драматических воспоминаний, на взгляд автора, не происходило, он считает, что это стало одной из причин югославских событий 90-х годов».

Интересно, что в журнале, где опубликована эта статья, это журнал «…империо» последний номер за нынешний год, ей предшествует другая, которая посвящена очень близкому сюжету - вычеркиванию из коллективной памяти страниц истории, связанной с так называемой операцией «Юг». Речь идет о депортации населения левобережной Молдавии – современного Приднестровья в 1949 году. И автор статьи, напротив, рассматривая эти события, как раз настаивает на том, что в данном случае забвение этих событий способствует сохранению того конфликта между Приднестровьем и Молдавией, который мы сегодня наблюдаем. А что, как он пишет, «полноценная историографическая реконструкция этих событий могла бы способствовать преодолению этого конфликта». Понятно, что это все очень дискуссионные рассуждения. Но они, мне кажется, обнажают перед нами проблему, во-первых, ответственности истории и историков и, во-вторых, ставят себя, наверное, перед очень сложной и, я думаю, почти не разрешимой проблемой. Всегда ли историк должен сообщать обществу всю правду, как говорится, до самого конца: разоблачать мифы и реанимировать стершиеся фрагменты исторической памяти.

И, на мой взгляд, единственно возможный в этой ситуации выход – это стремление к максимальной деидеологизации и деполитизации истории, по крайне мере, в ее преподавании, прежде всего в средней школе, которая, как мы знаем по многим социологическим опросам, является одним из важнейших источников формирования как раз массового сознания.

На мой взгляд, цель преподавания истории должна быть не дидактической, а, прежде всего, познавательной. И результатом изучения истории должно стать усвоение существа исторического процесса. И, в частности, того факта, что исторический процесс – это бесконечная череда конфликтов, проблем, ошибок. И изучение истории этих конфликтов, проблем, ошибок одновременно демонстрирует способность человечества в целом и отдельных народов эти проблемы, конфликты и ошибки преодолевать. И таким образом дает тот опыт, который и необходим. Спасибо.



Каталог: userfiles
userfiles -> Издается с 2005 года выпуск 17 Санкт-Петербург 2011 ббк 71. 0 П 18 Главный редактор
userfiles -> 2016 г. N 11 (ноябрь) Образец заполнения требования на книгу
userfiles -> N 4 (апрель) Образец заполнения требования на книгу
userfiles -> Перечень предприятий -членов тпп
userfiles -> «Современная историография миссионерской деятельности Русской православной церкви в Западной Сибири»
userfiles -> И социальному развитию
userfiles -> В ответе навсегда Вместо вступления
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

  • Здравомыслова О.М.
  • Черняев А.С.
  • Горбачев М.С
  • Горбачев М.С.