Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Владимир Степанович Губарев Утро космоса. Королев и Гагарин




страница4/6
Дата12.02.2020
Размер2.71 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6
ОСЕНЬ 1958 «Осень на Севере наступает рано. Надо было заго­товить на зиму топливо. И мы с Валей по вечерам пи­лили дрова, потом я их колол и складывал в поленни­цу. Хорошо пахнут свеженаколотые дрова! Помашешь вечерок колуном, и такая охватит тебя приятная уста­лость – ноет спина, побаливают руки, аппетит разыг­рается к ужину, и спишь потом беспробудно до самого утра». Заполярье. Юрий Гагарин много летает, а в свобод­ные вечера читает вслух. Особенно нарвится Сент-Экзюпери и его «Ночной полет». «…Он летел, и казалось, что все звезды принадле­жат ему». А в конструкторском бюро, которым руководил Сер­гей Павлович Королев, уже начал рождаться корабль, который вынесет его, Юрия Гагарина, к звездам. В течение трех лет я работал над телефильмом «Космический век. Страницы летописи». Одна из стра­ниц была посвящена созданию «Востока». Со многими людьми довелось беседовать, придирчиво расспрашивал я их о «дате рождения корабля», но установить точно определенный день так и не удалось: по-разному вошел «Восток» в судьбы проектантов и конструкторов, мно­гие из которых спустя годы стали прославленными лет­чиками-космонавтами СССР. Константин Феоктистов, Олег Макаров, Виталий Се­вастьянов, Владимир Аксенов, Георгий Гречко… Инже­неры и космонавты. Впрочем, в ту осень 58-го они и не думали, что самим придется летать на тех самых кос­мических аппаратах, которые создавались в КБ, но их путь в космос начался именно в те годы, когда созда­вался «Восток». – Еще в 57-м году начались работы поискового плана, – вспоминает К. Феоктистов. – Там работали несколько человек. Было два направления. Первое: так называемый «суборбитальный полет». Это просто подъ­ем на ракете вверх, потом спуск – сначала просто па­дение, потом торможение в атмосфере и раскрытие па­рашюта, приземление. Позже именно этим путем пошли американцы. Второе направление более фантастическое. Всерьез рассматривался крылатый аппарат, на котором можно было бы возвращаться на Землю. Я сразу включился в работу этой группы… Сначала, естественно, больше нравился крылатый аппарат, и мне казалось, что тут все более или менее ясно. Ясно, как выбрать парамет­ры, как выбрать радиус затупления на крыльях, ясно, что он должен был иметь очень тупые крылья, чтобы поменьше были тепловые потоки и легче было решить вопрос с их защитой… Но потом все это направление было отметено, потому что стало ясно, что крылатый аппарат значительно сложнее, чем кажется на первый взгляд – ведь такой аппарат должен был бы прохо­дить гигантский диапазон температур… Константин Петрович рассказывал об этой идее очень подробно: видно, до нынешнего дня ему нравил­ся «крылатый аппарат», и он сожалеет, что в те годы не удалось технически реализовать эту идею – невоз­можно было, ведь наука о космосе только начинала свой взлет. – Значит, с точки зрения, скажем, формы, – про­должал Феоктистов, – мы рассматривали самые фан­тастические варианты, начиная с самых простых: конус, конус хвостом вперед, комбинация сферы с цилиндром, зонтик, чтобы увеличить площадь сопротивления и тем самым быстрее затормозить и снизить тепловые пото­ки, что действительно получилось и перегрузки при этом снижались, но вес конструкции, конечно, стремительно разрастался… И наконец, в апреле пришло озарение, родилась мысль, что самое простое – сфера. Сфера – это было самое интересное. Я считаю, что это реша­ющая мысль, которая дала возможность нам выйти вперед… Поскольку корабль предназначался для одно­го человека, то, зная размеры тела, приблизительно оп­ределили размеры аппарата, затем начали размышлять, как обеспечить приземление, мягкую посадку. В апреле основные принципы были сформулированы, в мае были уже оформлены некоторые расчеты, графики, эскизы, и в конце месяца мы доложили о своих предложениях Сергею Павловичу. Это была одна из приятных встреч, – Константин Петрович улыбается. – Видно было, как он сразу все понял и загорелся… Затем было несколько сражений, мы их выиграли, и в ноябре 58-го состоялся Совет глав­ных конструкторов, который принял решение о том, чтобы сразу ориентироваться на создание спутника для полета человека. Небольшое отступление. Феоктистов рассказывал о первых этапах рождения «Востока». Для него, есте­ственно, главные события начались в 58-м, когда он начал работать в КБ. Но многие из его соратников и друзей дату рождения космического корабля относят еще к довоенному времени. Так считает Борис Викто­рович Раушенбах, член-корреспондент АН СССР. – Я начал работать с Сергеем Павловичем, – го­ворит он, – в 37-м году, то есть задолго до войны. Нас было человек семь – я имею в виду инженеров. Ну а затем был рядом с Королевым до его смерти. И что любопытно, за эти годы характер его не менялся. Ко­гда он командовал нами семью и когда в конце своей жизни огромными коллективами, фактически целой от­раслью… Я сказал бы, что у него был характер полко­водца. Он не выдвигал каких-то гениальных идей, тех­нических или научных, но он умел увлечь, поставить четкую задачу, потребовать ее выполнения. Он умел выбирать из множества предлагаемых ему вариантов оптимальный. Были, конечно, и у него ошибки, но в по­давляющем большинстве случаев выбор был верен. Все это, вместе взятое, мне кажется, и привело к тому, что мы под его руководством достигли очень многого. Теперь о спутнике и корабле, – продолжает Рау­шенбах. – Сам по себе спутник – с точки зрения нау­ки и техники – ничего особенного не представляет. За­пуск его был триумфом ракетоносителя, созданного Ко­ролевым и его коллективом. А спутник – всего лишь доказательство, что такая ракета существует… О «Во­стоке». Он начался почти одновременно со спутником – я имею в виду конструирование аппарата. А над ко­раблем Королев думал еще до войны. Ведь он тогда проектировал планер с ракетным двигателем, который мог бы летать в стратосфере. После войны были пуски вертикальных ракет с животными, где отрабатывались многие вопросы, связанные с созданием корабля для полета человека. Впрочем, прежде чем появился «Во­сток» как таковой, надо было решить огромное коли­чество проблем… Взрыв восторга, вызванный запуском первого спут­ника, как и следовало ожидать, сменился безудержным полетом фантазии. Газеты и журналы пестрили заго­ловками материалов, в которых главными героями бы­ли космонавты, совершающие близкие и дальние по­леты. «Завтра полетит человек!» – звучало со страниц газет, и у многих, в том числе и у Юрия Гагарина, уже не было сомнений, что потребуются пилоты для спут­ников. Он еще не решался подать рапорт с просьбой направить его, если появится необходимость, для под­готовки к космическому полету, но в редакции га­зет и на радио, в Академию наук и в КБ Королева при­ходили письма, авторы которых предлагали себя для такого полета. Они готовы были отправиться в космос, даже не возвращаясь на Землю, – жертвовать жизнью во имя науки. Стопка таких писем лежала на столе у Сергея Пав­ловича. – В 58-м году, как только я пришел на работу в конструкторское бюро, – вспоминает Валерий Куба­сов, – я попал в проектно-конструкторский отдел, где был Михаил Клавдиевич Тихонравов. Меня посадили за чтение проекта по запуску человека в космос… Я чи­тал и удивлялся: недавно только запустили спутник, а люди уже думают о том, как запустить человека, и не только думают, но и готовы листы эскизного проекта… Кстати, уже тогда Королев думал и о полете человека к планетам солнечной системы, более того, занимался проектами таких полетов. Это казалось фантастикой. – Как и Валерий Кубасов, я работал в том же от­деле, где были Феоктистов – руководитель группы, Макаров – старший инженер и где были созданы пер­вые спутники и в котором начинался проект, названный позже «Востоком», – говорит Виталий Севастьянов. – Удивительное это было время! Никто нас на работе не задерживал, но я не помню, чтобы мы уезжали раньше десяти-одиннадцати часов вечера. Помню, нас даже выгоняли с работы домой… И мы торопились лечь спать, чтобы утром снова бежать в родное КБ. Труди­лись без выходных, в праздничные дни – и, повторяю, нас никто к этому не принуждал, потому что было не­обычайно интересно. – Я был баллистиком. Считал траектории, заправ­ки разные, – вспоминает Георгий Гречко. – Однажды пришел руководитель и говорит: надо посчитать тра­екторию полета «объекта», в котором полетит человек. Мы составляем уравнения, программу, заводим в ма­шину и считаем. В частности, решалась такая задача, под каким углом к горизонту надо запустить двига­тель, чтоб ы при минимальном количеству топлива спу­ститься с орбиты. Я даже сейчас помню, на 12 граду­сов надо было отклониться от горизонтального направ­ления. Так что для меня «Восток» начался весьма буд­нично… – С первого спутника и до «Востоков» я был кон­структором, – рассказывает Владимир Аксенов. – Поз­же я перешел на испытательную работу. Для меня кон­структорская школа была очень важной, в те годы мы прошли высшую инженерную подготовку. Мы всегда гордились, немножко удивлялись, но все-таки гордились своей работой… – Очень приятно вспоминать те годы, – говорит Олег Макаров, – многое получалось сразу. Ведь пер­вый спутник пошел с первого раза, прямо скажу, это чудо не меньшее, чем сам спутник. Второй спутник по­шел с первого раза, третий – тоже… Но к «Востоку» мы подходили совсем не так: прежде чем беспилотная машина не отлетала тик в тик, секунда в секунду, че­ловек не пошел… Я почему-то восторгаюсь ракетами. До сих пор удивляюсь, как она, родная, такая большая, такая тонкая не разваливается и даже выносит тебя куда надо… В проекте «Востока» я больше всего по­мню Константина Петровича Феоктистова. Он вложил в него душу, сердце, энергию, знания – все, что угод­но. И остальных тоже помню: чудесные ребята. Должен сказать, что те, кто так или иначе окунулся в «Восток», так уже из космической техники не ушли. Причем некоторые – просто в силу характера! – уходили, но потом обязательно возвращались… Этой осенью Сергей Павлович Королев и Мстислав Всеволодович Келдыш встречались часто – ведь в кос­мосе было очень много работы. Стартовали спутники Земли, готовилось наступление на Луну… Главный кон­структор и Теоретик космонавтики. Нет, они были не только единомышленники, соратники, прежде всего они были большие друзья. Однажды Келдыш привез из Академии наук пачку писем, протянул их Королеву. Письма были от очень разных людей, но содержание было приблизительно одинаковое: «Прошу послать меня в космос, готов жерт­вовать своей жизнью». Королев среагировал резко: «Человек полетит в кос­мос, когда будет полная гарантия его благополучного возвращения». По вечерам в КБ проходил неофициальный конкурс. – Устраивали дискуссии, как назвать те или иные системы, – вспоминает Виталий Севастьянов. – Для нас все равно было: космолет или космический корабль, космолетчик или космонавт. В основном терминология взята прямо из трудов Циолковского. Георгий Гречко улыбается. Потом не выдерживает и возражает своему товарищу: – Не совсем так было, Виталий. Я имею в виду термин «космический корабль». Он появился гораздо позже… – Сначала «корабль-спутник», – замечает Се­вастьянов. – Точно. И это на космодроме случилось. Конкурс был объявлен, как назвать объект, в котором полетит человек. Думали, думали – ничего толкового. И вдруг Сергей Павлович говорит: «Корабль-спутник». Мы впря­мую ему не могли возразить, но между собой недоумен­но пожимали плечами, мол, какой это «корабль».. А оказалось, действительно корабль, и сейчас даже трудно себе представить, что можно было дать какое-то иное название. Попробуйте, уверен, ничего не полу­чится. Видите, как далеко смотрел Сергей Павлович… Человек в космосе. Пока эти слова звучали слишком непривычно. За пределами Земли проведены первые эксперимен­ты. Десятки научных учреждений включились в косми­ческие исследования. Но все-таки особое внимание уде­лялось биологии и медицине – все прекрасно понимали, рано или поздно человек полетит. Собачки уже поднимались в стратосферу. Но, может быть, все-таки лучше готовить к полету обезьян Как-никак, они ближе к человеку… Американские ученые предпочли тогда обезьян. Они запустили в космос шимпанзе Хэма, который столь же знаменит за океаном, как и наша Лайка. Животные в космосе будут долго находиться в тес­ной кабине, и такой полет моделируется в лаборатории. После многочисленных экспериментов выясняется: обезьяны теряют двигательную активность, если долго находятся в стесненных условиях. Значит, собаки вы­носливее. Да и к тому же – где взять обезьян А со­бачки доказали – в очередной раз! – что они готовы служить человеку не только на земле. Наши медики начали работать с ними еще задолго до запуска первого спутника. – В конце пятидесятых годов было принято реше­ние начать исследования на животных, – вспоминает профессор В. И. Яздовский. – Для этого в головной части ракеты был выделен небольшой объем, и в нем размещены две собаки весом от 5 до 7 килограммов. Это был полет на высоту 100 километров… Затем экс­перименты усложнялись. Мы запустили шесть пар со­бак, некоторые из них летали по два раза, и мы получи­ли уникальные материалы о реакциях живого организма на факторы ракетного полета. Новая серия запусков. Альбина и Козявка полетели дважды, причем уже в ска­фандре. Они к нему настолько привыкли, что, когда их пытались после приземления потрогать, погладить, они пятились, влезали в скафандр и давали закрыть шлем… Мы провели огромное количество экспериментов, кото­рые в будущем легли в обоснование возможности поле­та человека на космическом летательном аппарате. Через месяц после старта первого спутника в кос­мос поднялась Лайка. Первое живое существо за пре­делами Земли! С каким волнением все следили за ее полетом, интересовались ее самочувствием. Портреты Лайки на первых страницах газет, обложках журналов, на почтовых марках, спичечных коробках, пачках сига­рет. Лайка сразу же стала самой знаменитой собакой на свете, ее популярности завидовали кинозвезды. Почему была выбрана именно Лайка Этот вопрос я не случайно задал академику О. Г. Газенко – он рабо­тал с четвероногими космонавтами в те годы. – Была партия, наверное, около 10 собак, – отве­тил ученый. – Это были беспризорные собаки, мы по­лучали их из зооцентра. Они очищались у нас от грязи и пыли, но все-таки оставались дворовыми, то есть без­домными, собаками. – Вы отбирали именно таких – Они очень хороши своей высокой адаптивностью, интеллектуальностью, потому что жизнь их все время била. Они сообразительные собаки, умные, которые це­нят хорошее к ним отношение и готовы работать за ку­сок хлеба. Шустрые, умные, сообразительные и непри­хотливые—разве это не идеальный материал для иссле­дований! Если возьмете породистых псов, то они изне­женные. Они требуют, чтобы у них все было хорошо – вовремя покормить, по часам выгуливать, потерпеть они не могут и так далее… В принципе никто, кроме дворо­вой собаки, не мог бы перенести такие суровые испы­тания. – Лайка из их числа – Конечно. – Какова дальнейшая судьба космических собак, тех, конечно, которые вернулись из космоса и из стра­тосферы – Большинство из них продолжали жить в виварии до их естественной кончины. В среднем такие собаки живут 13—14 лет. У Белки и Стрелки – наших знаме­нитых четвероногих космонавтов – появились щенки. Один или два из них – не помню точно – были пода­рены семье Кеннеди. Они жили в Белом доме, а затем на Пятой авеню… Так что разная судьба… Одна из собачек, – продолжает Олег Георгиевич Газенко, – у меня дома жила. Совершенно изумительная собачка! Смешно, конечно, наделять их человеческими свойства­ми, но должен сказать, нечто особенное в ее характере было – ведь Жулька несколько раз летала на ракетах. Не знаю, едва ли она гордилась тем, что сделала, – академик улыбается, – но вела она себя своеобразно. Она никогда не вступала в конфликты с другими соба­ками, у нее было большое внутреннее достоинство. И хотя собачьих газет нет, широких публикаций о ее подви­гах тоже не было, но все собаки к ней относились с уважением… Газенко улыбается. Его юмор хорошо известен, и сколько раз на пресс-конференциях зал взрывался от хохота, когда выступал академик Газенко. И сейчас, рассказывая о далеком прошлом, Олег Георгиевич остал­ся верен себе. Еще одна страница воспоминаний. Она связана с тем человеком, который всегда шел от МИКа к старто­вой рядом с Сергеем Павловичем Королевым… 9 мая рано утром, когда город еще спит, у клуба завода «Компрессор», что на шоссе Энтузиастов в Моск­ве, появляются несколько человек. Они присаживаются на дощатый настил, сделанный накануне, и ждут. Обыч­но говорят о прошлом, вспоминают лето и осень сорок первого, товарищей, которые уже не смогут прийти сю­да. Но вот в переулке слышится гул мотора, и они, слов­но по команде, встают и смотрят на улицу, зная, что это идет их «катюша». Новенькая, точно только что сделанная, установка вкатывается на деревянный помост – свой пьедестал. Она пробудет здесь до вечера, а после праздничного салюта вновь исчезнет, теперь уже до следующего года. Вечером ветераны завода опять соберутся у клуба, и этот нигде не записанный и не предусмотренный ри­туал соблюдается строго, хотя никто не договаривается о встречах и они случаются сами собой. Однажды я увидел здесь академика Бармина. А потом Владимир Павлович был в главном зале Центра управления полетами. Готовился к старту но­вый экипаж, на Байконуре уже была объявлена полу­часовая готовность. Владимир Павлович молча смотрел на экран, где отображались все этапы подготовки к запуску ракеты. По его лицу нетрудно было заметить, что академик волновался. И это казалось странным, по­тому что тот самый стартовый комплекс, за работой ко­торого он следил, отправляет в космос не первый ко­рабль и даже не десятый – несколько сотен пусков в его биографии: от первой космической ракеты через спутники, межпланетные станции, «Востоки» и «Восхо­ды» к современным «Союзам». – Беспокоишься так, словно все впервые, – скажет чуть позже Владимир Павлович, – наверное, такая уж судьба у нас, создателей космической техники: каждый старт внове. И это ощущение не должно пропадать… Наверное, именно эти слова и определили характер беседы с Героем Социалистического Труда, лауреатом Ленинской и Государственных премий СССР академи­ком Владимиром Павловичем Барминым. Мы не гово­рили о конструкции стартовых комплексов, созданных под его руководством: к сожалению, даже самая совер­шенная техника устаревает быстро, другое дело – прин­ципы работы, умение найти верные пути. Особенно это важно для главного конструктора, чье положение обя­зывает принимать решения, определять уровень разви­тия той области науки и техники, во главе которой стоит конкретный человек со своими знаниями, взгля­дами, характером. В. П. Бармин относится к той уже ставшей легендарной плеяде главных конструкторов ра­кетно-космической техники, которая распахнула перед человечеством путь во вселенную. Итак, что же это за профессия – главный конструктор «Катюша» у заводского клуба и старт «Союза» – разные страницы одной жизни. Казалось бы, нет меж­ду ними прямой связи. Но это не так. – Самое главное для коммуниста, для человека, на мой взгляд, – это способность отдавать самого себя до конца делу. Особенно важно, когда от тебя многое за­висит, – говорит Владимир Павлович. И его слова под­тверждаются каждой строкой собственной биографии. …На одном из полигонов состоялся смотр новых образцов оружия. Пожалуй, наибольшее впечатление произвел залп пяти «катюш». И нарком обороны С. К. Тимошенко, и нарком вооружения Д. Ф. Устинов, и начальник генштаба Г. К. Жуков – все, кто увидел новую технику, не сомневались: ракетное оружие надо немедленно выпускать серийно. Правда, необходимы конструкторские доработки, но создатели «катюш» обе­щали устранить недоделки за несколько месяцев. Война началась через пять дней… Бармин приехал из наркомата поздно вечером. Его ждали. – Нам поручено выпускать новую технику, – ска­зал он. – Двадцать два предприятия Москвы и облас­ти будут помогать. Предлагаю создать оперативный штаб. Работа круглосуточная. В первой смене Эндека и Васильев. Все ясно – А что именно делать – спросил Васильев. – Часть чертежей скоро будет, – ответил Бармин, – машина не готова к серийному производству, есть только опытные образцы… Да я и сам ее не ви­дел, – признался руководитель КБ завода. В крошечном кабинете два городских телефона и три местных. В углу чертежный стол. Васильев при­колол к нему чистый лист ватмана. Около десяти при­шел Бармин. Они разложили чертежи, но общего вида установки пока не было. В полночь раздались первые звонки. То материалов не хватает у смежников, то чертежей нет, то отступле­ние от размера… – Главное – ни минуты задержки, – распорядил­ся Бармин, – решайте от моего имени… Я в наркомат. К шести утра на «Компрессоре» появились предста­вители смежников. Они подвозили готовые детали. Кто на машине, кто на трамвае. А утром на завод пришла «катюша», одна из тех, что стреляла на полигоне. В кабинете Бармина короткое совещание. После залпа сгорает электропроводка установки. Через два ча­са на «катюше» устранен и этот дефект. За сутки их ликвидировали более десяти. Вот так и метались Энде­ка и Васильев между телефоном и чертежным столом. Сменялись в штабе ведущие конструкторы, а Бар­мин, казалось, не уходит с завода. Но и в цехах появ­ляется редко, у себя в кабинете сидит. С мелочами к нему не идут – не принято, да и не для этого нужен главный… А через несколько дней в КБ «Компрессо­ра» разработано два варианта новой установки – на ЗИС-5 и ЗИС-6. «Своя» машина успешно проходит про­верку на полигоне. 23 июля первая «катюша», сделан­ная на заводе, отправлена на фронт, 25 июля – вторая, а за два месяца 244 боевые установки М-13 и 72 уста­новки для снарядов М-8 вышли из проходной «Компрес­сора». Серийное производство налажено, техническая до­кументация подготовлена. Для конструкторского бюро Бармина началась иная работа. Осень. Дороги развезло. ЗИСы буксуют. Нужна «катюша», которой не страшны ни распутица, ни бездо­рожье. Как обычно, пять ведущих конструкторов собрались у главного. Владимир Павлович сказал о просьбе армии. – Естественно, надо максимально использовать го­товые детали, – добавил главный, – ну а сроки, сами понимаете: машина была нужна еще вчера. Пили пустой чай. Спорили. Здесь же, в кабинете Бармина, набросали первые чертежи. А утром отправи­лись в цехи. Куском мела отмечали на готовых деталях, что нужно убрать или добавить. Рабочие тут же изго­товляли необходимый узел. Иногда чертеж для серии делали с уже готовой конструкции. И вновь всего несколько дней потребовалось коллек­тиву КБ, чтобы передать «катюшу» на гусеничном ходу для испытаний. Несколько строк из отчета: «Боевая установка БМ-13 предназначена для стрельбы реактивными оперенными снарядами калибра 132 мм. Смонтирована на гусенич­ном тракторе СТЗ-5. Применялась в боях под Москвой и Ленинградом, на Северо-Западном, Волховском и Ка­рельском фронтах в период с ноября 1941 по 1942 год включительно». Да, военное время требовало полной отдачи сил и таланта. Один из соратников Бармина, А. Н. Васильев, сказал очень верно: «Энтузиазма бывает недостаточно, если человек не знает, что именно он должен делать. Владимир Павлович не только умел зажечь людей, увлечь их, но и перед каждым он ставил четкую про­грамму действий. Он учитывал и способности и возмож­ности каждого из нас…» – История конструкторского бюро начинается имен­но с «катюш», – рассказывает В. П. Бармин. – Нас было всего 35 человек, это с техническим персоналом. Годы войны, трудные и очень напряженные, сплотили коллектив. Товарищеские отношения, сложившиеся в те бессонные и голодные дни, остались между нами и тог­да, когда мы уже ушли с «Компрессора». Владимир Павлович не сказал о том куске хлеба, дневном пайке, который он отдал товарищу. А может быть, сам забыл об этом случае – ведь шел октябрь 41-го, фашисты были у Москвы. Тогда они делали реак­тивные установки для бронепоезда. Завод был уже эва­куирован, в цехах пусто – только самое необходимое оборудование для ремонта «катюш». И тогда конструкторы отправились в железнодорож­ные депо, где застряли вагоны с техникой, которую не успели вывезти из столицы. Находили какие-то детали, ставили на бронепоезд. Конечно, реактивные установки выглядели, мягко говоря, не очень красиво («из метал­лолома», – шутил Бармин), но действовали. Бронепоезд принял участие в боях за Москву. В депо у одного из техников случился обморок. От не­доедания. Потом пытался оправдаться перед товарища­ми – мол, в Москве у него мать и жена больная. Бармин молча достал свой паек хлеба и протянул технику. Наверное, это сделал бы каждый, но важно быть пер­вым. И в доброте, и в доверии. – Я не представляю своей работы без веры сотруд­никам. В большом и малом, – заметил Владимир Пав­лович. – Плохо, когда конструктор постоянно чувствует опеку. Словно крылья подрезают, а он обязан быть уверенным в своих силах. Нет, не звания и прошлые заслуги, хотя, безусловно, и они учитываются, в КБ Бармина определяют положе­ние и должность специалиста. – Конструктор обязан быть на уровне современного состояния науки и техники, – сказал в беседе Бармин, – значит, надо учиться… Постоянно, вне зависи­мости от возраста и званий. В военные годы родились традиции КБ Бармина. Их бережно сохраняют и сегодня. Как-то главный конструктор приехал из наркомата. Собрал своих коллег. – Нам поручили новую машину, – сказал Бармин. – Скоро приедут представители из армии. Хорошо бы по­казать наш проект… Прошу вас подготовить свои пред­ложения. Пять вариантов обсуждались у главного. Автор луч­шего из них стал ведущим по машине. Спустя много лет надо было разработать первый стартовый комплекс Байконура. И вновь в конструктор­ском бюро был объявлен творческий конкурс. Его побе­дители вне зависимости от заслуг и положения стали основными разработчиками комплекса. – Конструктору нельзя быть в плену старых пред­ставлений, – часто повторяет Владимир Павлович. – «Коллектив единомышленников» – так я называю наше конструкторское бюро, – говорит он, – но подобную атмосферу надо создавать бережно, заботясь о том, чтобы каждый член коллектива чувствовал и ответствен­ность свою, причастность ко всему происходящему. От­сюда и энтузиазм в работе, и творческий подход к ней… Вы знаете, в чем, на мой взгляд, одна из величайших заслуг Сергея Павловича Королева в развитии ракетно-космической техники Я вижу ее не только в том, что под его руководством созданы реальные конструкции но­сителей, станций и кораблей-спутников, но и в осуще­ствлении идеи, принадлежавшей ему, – объединении уси­лий главных конструкторов, создании Совета главных. Встречались то у Королева в кабинете, то у Пилю­гина, то у Глушко, то у Бармина. Все зависело от того, что именно обсуждалось: то ли носитель, то ли система управления, двигатели или стартовый комплекс. Быва­ло, спорили долго, но решение не принимали до тех пор, пока не приходили к единому мнению. Выводы Совета главных конструкторов ложились на столы министров и директоров предприятий, работников космодрома и специалистов по подготовке космонавтов. Именно по его предложению были приняты решения о пусках, которые в те годы казались многим фантасти­ческими. – Смелость – переспрашивает Бармин и сразу же отвечает: – Конечно же, иначе в новой технике нель­зя. Но риск должен быть оправдан, более того, проду­ман. Совет главных – это не собрание элиты: мол, мы решили, выполняйте. Иначе было. К примеру, обсудили мы что-то, а вдруг у рядового инженера возникли свои предложения. Он сразу же шел к Королеву. Сергей Пав­лович, если убеждался, что есть рациональное зерно, немедленно созывал совет. Не стеснялся говорить об ошибках откровенно и честно, анализировать их сообща. Кстати, на любых совещаниях Сергей Павлович высту­пал последним. Он внимательно выслушивал всех, а за­тем высказывал свою точку зрения… В процессе дискус­сии руководитель может даже изменить свои выводы, и это говорит не о его некомпетентности, а об умении из большого числа вариантов находить наиболее эффек­тивный. А как иначе Для Главного конструктора чрез­вычайно важно быстро разбираться в новых вопро­сах, подмечать основное. Первый спутник ушел со старта, окутанный языками пламени. Огненный вал, рожденный двигателями, поднимался ввысь, и ракета вместе со спутником исчезала в нем. Надо было укротить огонь – ведь предстоял за­пуск космонавтов. Сначала отсекали пламя водяной завесой. А потом родилась новая идея: использовать газовые потоки. Пе­ределки уже готовой конструкции ложились на плечи Бармина. «Ну зачем эти новшества – убеждали его. – Комплекс работает, к чему лишние хлопоты» Но Бармин был непреклонен. Эта черта его характера («упрям­ство», говорят некоторые), на мой взгляд, необходима для главного конструктора. В жизни Бармина было не­мало случаев, когда ему приходилось отстаивать свои предложения долго и настойчиво. И все удивлялись, насколько упорно он стоял на своем, хотя по характеру человек мягкий. Но ведь за идеей конструкции был кол­лектив, и Бармин всегда чувствовал себя его полномоч­ным представителем. Сегодня за две секунды до включения зажигания срабатывает инжектирующее устройство, и сверху вниз вдоль тела ракеты обрушивается поток азота. Пламя уходит вниз. Оказалось, достоинства новой системы не только в безопасности. С хвостовой части носителя мож­но было снять почти полтонны теплозащитного материа­ла – надобность в нем отпала. – Эффективность нашей работы, – заметил Бармин, – прямо связана с надежностью и простотой кон­струкции. Глубокий смысл в словах Владимира Павловича! И вновь надо говорить о традициях КБ: чем проще кон­структорское решение, тем лучше… Война. В Москву приезжает У. Черчилль. Ему де­монстрируют новую военную технику. И английский премьер с восхищением отзывается о боевом станке М-30. – Как гениально просто! Станок предназначен для стрельбы реактивными опе­ренными снарядами. Они укладывались в деревянные укупорочные ящики, которые одновременно служили направляющими. Надо было только вытащить клинья. Но даже когда солдат забывал это сделать, ящики ле­тели вместе со снарядами. Свист, шум, грохот, но летел снаряд!.. Создание боевого станка было отмечено Государ­ственной премией. За стартовый комплекс Байконура Владимиру Пав­ловичу присудили Ленинскую премию. Близкое знакомство с космической гаванью, откуда начинают свой путь «Союзы» и «Прогрессы», убеждает, что это сложнейшее инженерное сооружение… одновре­менно и простое. Всего за 20 минут ракета переводится из горизонтального положения в вертикальное, любая точка доступна для осмотра, выдвигается платформа для обслуживания хвостовой части, фермы – это и ра­бочие этажи комплекса, наконец, горючее и окислитель одновременно подаются на борт, и требуется менее ча­са для заправки носителя… Вся конструкция комплек­са вместе с ракетой легко приходит в движение, хотя весит многие сотни тонн. Даже при сильном ветре комп­лекс не раскачивается, и ничто не мешает работать стартовой команде… Показывал нам, журналистам, космический старт Алексей Леонов. «Как видите, – заметил он, – комп­лекс настолько прост и надежен, что ни разу не отка­зал: сотни пусков как часы действуют». Прост Это какой меркой оценивать это понятие! Простота и надежность, рожденная человеческим по­двигом… И невольно хочется повторить: «Как гениально просто!» В беседе с Владимиром Павловичем я упомянул о часах. – Сравнение не совсем верное, – улыбнулся кон­структор, – предположим, что мы увеличим часы до размеров комплекса, и сразу же нам покажется, на­сколько грубовато они сделаны… При его проектирова­нии у нас не было никаких образцов. Мы шли непро­торенным путем, от всего отрешились, ведь нужна была принципиально новая конструкция. В ее основе сотни изобретений, труд многих месяцев, бессонные ночи и творческий поиск. В создании стартового комплекса при­нимали участие тысячи людей, многие машинострои­тельные заводы, строительные организации… Впрочем, видно, судьба у нас, конструкторов, такая: когда схема рождается, говорят: «О, это очень сложно!» – а прой­дет несколько лет: «Смотрите, насколько просто все…» – Владимир Павлович улыбается, потом добав­ляет: – А если вдуматься, то это еще одно свидетельство динамики развития космической техники. Быстро шагаем в космос… С утра Юрий Гагарин начал звонить в родильный дом. Наконец трубку взял врач. – Кого ждете – спросил он. – Девочку. – Тогда радуйтесь, у вас дочь! А как назовете – Леночка… – ответил счастливый отец. Это было 10 апреля 1959 года. До старта первого человека в космос оставалось 2 года и 2 дня. ЛЕТО 1960 31 мая из отряда была выделена «ударная шестер­ка». Старшиной ее назначен Юрий Гагарин. Будущим космонавтам сказали, что в ближайшее время состоит­ся встреча с Главным конструктором. События развивались стремительно. Еще год назад старший лейтенант Юрий Гагарин не подозревал, на­сколько резко изменится его жизнь: 31 мая 1959 года весь день провел дома. Помогал Вале, истопил печку, купал Леночку… А год спустя – совсем иные заботы. 14 января 59-го состоялось необычное заседание. Точнее, непривычное! Ученые обсуждали будущий по­лет человека в космос. Разгорелся спор о том, какие навыки потребуются будущему пилоту. Выступил Сергей Павлович Королев. Он считал, что кандидатов следует отбирать из летчиков. «Было решено основное внимание обратить на вы­сокий моральный уровень человека, на его духовный мир, на идейную убежденность и глубокую сознатель­ность», – вспоминал наставник будущих космонавтов Евгений Анатольевич Карпов. – С самого начала возникла, конечно, проблема: кого отбирать, из каких профессий должен быть осу­ществлен этот выбор. И сложность в том, что мы не знали тех влияний, который может оказать космиче­ский полет на организм человека… Идет съемка фильма «Космический век. Страницы летописи». В студии Николай Николаевич Туровский, ученый, хорошо известный среди космических медиков. А в те годы он был еще молод и только начинал свой путь в науке. Одно из первых заданий: принять учас­тие в отборе будущих космонавтов. – Среди кандидатов были парашютисты, спортсме­ны, акробаты и, конечно, летчики. Анализ всех этих профессий показал, что наиболее рационально искать кандидатов среди летчиков, и не летчиков вообще, а летчиков-истребителей. Первый полет был одиночный, а следовательно, нужны были люди, которые в процес­се своей работы получили навыки в управлении лета­тельным аппаратом в одиночку… В то время конструкто­ры задали некоторые, будем говорить, технические зада­ния на величину и объем первых космонавтов, потому что первые корабли были малой величины… Мы выеха­ли в части истребительной авиации, чтобы побеседо­вать с людьми, отобрать из них тех, кто подходил бы, по нашему мнению, для подготовки к полету. «Если я совсем недавно полагал – еще есть время на размышления, то теперь понял: медлить больше нель­зя, – вспоминал об этом времени Ю. Гагарин. – Как того требует воинский устав, я подал рапорт по коман­де с просьбой зачислить меня в группу кандидатов в космонавты. Мне казалось, что наступило время для комплектования такой группы. И я не ошибся». В части двенадцать человек подали рапорта. Среди них был и Георгий Шонин, будущий космонавт. Над летчиками посмеивались, называли «лунатиками». Мало кто верил в части, что эти рапорта получат «ход». И ка­ково же было удивление всех, когда 12 октября прибы­ла комиссия, чтобы ближе познакомиться с теми, кто пожелал стать космонавтом. – Это были очень разные люди, – говорит Н. Гуровский, – некоторые на таких встречах сразу же на­чинали задавать вопросы: как будет с летной подготов­кой С продвижением по службе Будем летать или нет.. Меня приятно поразило, что практически никто не интересовался материальной стороной, очевидно, это свойственно советскому человеку – всех интересовало прежде всего дело. 24 октября пришел приказ отправить в Москву че­тырех «лунатиков». Среди них был и Юрий Гагарин. Это была суровая, но необходимая встреча с меди­циной. Требования к будущему космонавту Четких границ не было, и поэтому отбор велся жестоко. «Но кто тогда мог сказать, какими должны быть эти требования – вспоминает Георгий Шонин, который чуть позже также был вызван в Москву на медицин­скую комиссию. – Поэтому для верности они были явно завышенными, рассчитанными на двойной, а может быть, и тройной запас прочности. И многие, очень мно­гие возвращались назад в части. В среднем из пятна­дцати человек проходил все этапы обследования один. И кто мог дать гарантию, что этим списанным не ока­жешься ты Приходилось рисковать, ради будущего рисковать настоящим – профессией летчика, правом летать. Неудивительно, что среди моих новых знакомых были ребята, которые уже в процессе отбора, заподо­зрив у себя какую-либо зацепку, отказывались от даль­нейшего обследования и уезжали к прежнему месту службы». После медицинской комиссии все разъехались по сво­им частям, так ничего и не зная о своей будущей судьбе. Вернулся в Заполярье и Юрий Гагарин. «Потянулись дни ожидания. Как и прежде, я по утрам ходил на аэродром, летал над сушей и морем, нес дежурство по полку, в свободное время ходил на лыжах. Оставив Леночку на попечение соседей, вместе с Валей на «норвегах» стремительно пробегали несколь­ко кругов по гарнизонному катку, по-прежнему редакти­ровал боевой листок, нянчился с дочкой, читал траге­дии Шекспира и рассказы Чехова» – так писал позже Юрий Гагарин. Но друзья замечали: нервничает Юрий, ждет вызо­ва, хотя всячески и пытается скрыть свои чувства. Впро­чем, он всегда умел великолепно держать себя в ру­ках – и это качество уже отмечено в бумагах врачей как одно из достоинств будущего кандидата в космо­навты. Ждать пришлось долго. И только 14 января пришло распоряжение: откомандировать старшего лейтенанта Юрия Гагарина в Москву. В январе начался второй этап отбора кандидатов для полета в космос. В воспоминаниях, которые написаны космонавтами «первого набора», подробно рассказывается о тех не­легких для них днях. «Для полета в космос искали горячие сердца, быст­рый ум, крепкие нервы, несгибаемую волю, стойкость духа, бодрость, жизнерадостность» – так в общих чер­тах сформулировал Юрий Гагарин процесс отбора. «Вначале мы вели разговоры о том, кто где служит, об общих знакомых, о семьях, но вскоре наступили мо­нотонные госпитальные будни, и если учесть, что мы все были практически здоровы, то можно представить, насколько это было «весело», – вспоминает Евгений Хрунов. – Дни тянулись медленно, похожие один на другой. В восемь часов мы вставали по сигналу «подьем», занимались зарядкой, бегали в парке госпиталя… Группа все уменьшалась. Каждый день кто-то покидал госпиталь… В конце концов из всей нашей группы ос­тался я один. Один из тридцати летчиков, годный без ограничений к «новой» летной работе…» «Проверка наших физиологических данных была бес­компромиссной. Из-за малейшего изъяна отчисляли сразу», – говорит Павел Попович. Те из летчиков, которые «удержались» до 25 февра­ля в госпитале, составили первый отряд космонавтов. Они прошли все медицинские испытания. 7 марта Главнокомандующий ВВС Главный маршал авиации К. А. Вершинин принял отряд первых космо­навтов. Он поздравил их с назначением на новые долж­ности. Через два дня Юрий Гагарин вылетел в Заполярье. У него день рождения – исполнилось 26 лет. В самолете он получил необычный подарок… «К Юрию подошел мальчик и попросил что-нибудь подарить на память. Юрий засмеялся и дал симпатично­му малышу шоколадку. Тот не унимался. – Что же мне тебе подарить – озадаченно рылся в карманах Гагарин. – Что-нибудь хорошее, – щебетал мальчик. – Я у всех знаменитых дядей прошу вещь. – У знаменитых – Да, у знаменитых. Вы тоже будете знаменитым. В салоне самолета засмеялись, кто-то, очарованный настойчивостью малыша, направил на него фотоаппа­рат…» Забавная история, не правда ли Впервые услышав ее, засомневался: а не плод ли это фантазии журнали­ста Но у истории есть конец. После возвращения на Землю Юрий Гагарин получил письмо из Заполярья – в нем была фотография, сделанная в самолете. Надо ли говорить, сколь пристально все, кто встре­чался тогда с кандидатами в космонавты, вглядывались в них И они прекрасно это понимали – потому и были столь безжалостны к себе во время трудных испытаний, выпавших на их долю. Свое собственное состояние очень точно определил Герман Титов: «Космонавт должен быть готов к лю­бой неожиданности, он должен переносить внезапные изменения температуры, суметь точно сориентировать корабль, а в случае необходимости прибегнуть к ручно­му управлению. В космос собирались лететь не просто Гагарин, Титов, Николаев – мы были посланцами сво­его народа, и какими бы отчаянными смельчаками мы ни были, наши жизни принадлежали не только нам, вот почему мы без всяких возражений проходили одно испытание за другим. А врачи выдавали нам зачастую нагрузки, значительно большие, чем те, что ожидались в полете». – Гагарин очень быстро обратил на себя внима­ние, – вспоминает Н. Туровский. – Поначалу он был обыкновенный в группе космонавтов человек, но затем многие увидели в нем подкупающие черты характера. Приведу такой пример. Космонавт, особенно первый, должен был, возвратившись из полета, описать, что он там видел. Есть люди, которые смотрят на окружающее как будто бы внимательно, но затем затрудняются в точном описании событий. А Гагарин как-то сразу очень образно и ярко умел все рассказать, и так естественно сложилось, что он вскоре оказался лидером группы. – В январе 1960 года прибыла первая группа кос­монавтов, и вот где-то в первых числах марта я вместе с Михаилом Клавдиевичем Тихонравовым поехал к ним, – рассказывает В. Севастьянов. – Я увидел моло­дых летчиков… С острым взглядом, которые пришли изучать новую технику, не представляя, что это за тех­ника… Да и звучала она для того времени странно: «ле­тательная», «ракетная», «космическая»… Сейчас эти по­нятия стали привычными, а тогда они казались фанта­стикой… И я невольно спросил себя: ну а что же при­вело их сюда Ведь в это время они были от пилоти­руемого полета гораздо дальше, чем в 34-м году те же Тихонравов, Королев, Глушко, потому что они знали, какие системы, какую технику надо создавать, а эти молодые летчики только начинали познавать… Я проникся сразу большой симпатией к этим, как мы тогда их называли, «мальчикам», – говорит М. Галлай. – Им же ведь не рассказывали о том ударе славы, которая их ожидает. Более того, вообще о ка­ких-то плюсах, почетных и радостных, им не говорили. Просто подчеркивали: «Вам предстоит осваивать лета­тельные аппараты принципиально нового типа». И на­до проникнуть в психологию военного человека, у кото­рого в отличие от гражданского в значительно большей степени предопределено будущее. Он занят любимым делом, он хорошо летает (летавших плохо в отряд не приглашали) – путь дальнейший ему ясен, и вдруг такой крутой поворот! Они на это шли, и уже одно это должно вызывать уважение… Я не согласен с той точ­кой зрения, что удалось собрать шестерку или двадцат­ку самых лучших, самых выдающихся… У меня другая точка зрения: я считаю, что в любой авиационной части среди молодых истребителей можно было набрать рав­ноценную шестерку. И «мальчики» это прекрасно знали, они старались работать не только за себя, но и за сво­их товарищей, которых они представляли в этом боль­шом и новом деле. – Это были веселые, крепкие ребята, – говорит О. Макаров. – Те, кто отбирал первую группу космо­навтов – славную «востоковскую» группу, – ни в ком не ошиблись. Это были не просто крепкие люди, хоро­шие летчики, а прежде всего хорошие, человечные люди. В любой работе, мне кажется, это самое важное. Зна­чительно проще человека научить любой профессии, чем сделать из него хорошего человека… Время – самый суровый и беспощадный судья. Оно подчас меняет оценку человека, представления о нем. Но и четверть века спустя о Гагарине и его друзьях лю­ди вспоминают по-доброму. Значит, они выдержали са­мое суровое испытание – испытание временем. Но тогда для них главное – познание, учеба. Заня­тия шли без выходных и отпусков – поджимали сроки. Через несколько лет имена их будут известны всем. Каждый из них откроет новую страницу космонавтики, но в те годы они были просто лейтенантами, и еще не было известно, кто из них станет первым человеком, ко­торый поднимется в космос. Круг несколько сузился, когда 31 мая из группы кан­дидатов была выделена «ударная шестерка». Поочередно молодые офицеры представлялись Глав­ному конструктору. Сергей Павлович повторял фамилию каждого. «Гагарин… Очень рад. Будем знакомы. Ко­ролев». Потом он пригласил всех к столу. – Сегодня знаменательный день, – сказал ученый. – Вы приехали к нам, чтобы своими глазами увидеть пи­лотируемый космический корабль, а мы впервые прини­маем у себя главных испытателей нашей продукции. Но, прежде чем я покажу вам корабль, давайте помеч­таем вслух. Скоро вы сами почувствуете, как это помо­гает нашему делу… Летом 60-го года Юрий Гагарин был принят в партию. «В эти счастливые для меня дни у нас произошло долгожданное знакомство с Главным конструктором космического корабля. Мы увидели широкоплечего, ве­селого, остроумного человека, настоящего русака, с хо­рошей русской фамилией, именем и отчеством. Он сразу расположил к себе и обращался с нами как с равными, как со своими ближайшими помощниками. Главный конструктор начал знакомство вопросами, обращенны­ми к нам. Его интересовало наше самочувствие на каж­дом этапе тренировок. – Тяжело! Но надо пройти сквозь все это, иначе не выдержишь там, – сказал он и показал рукой на небо». Естественно, нас интересуют мельчайшие детали того дня, когда встретились Королев и Гагарин, – ведь те­перь им суждено было идти к апрелю 61-го вместе. В разговоре с ведущим конструктором «Востока» мы несколько раз возвращались к первой встрече Королева и Гагарина, хотя беседовали мы о судьбе космонавтики и людей, причастных к ней. – Недавно я получил письмо. Вот несколько строк из него: «В старой хронике видел Гагарина. Подумал: мы ведь последнее поколение, заставшее его полет, его триумф. А друзья моего младшего брата, школьника, знают его только по фильмам и книгам». Не правда ли, быстро бежит время, ведь такое ощущение, что 12 апре­ля того года было так недавно.. – Да, вроде недавно, а ведь уже десятилетия про­шли. И мы постарели. Сердце уже дважды сдавало. – А память – Человек помнит лучшее, что было в его жизни. Я иногда удивляюсь, насколько близки те дни. Потом было много других, но они слились, а те дни память хранит. Бережно хранит. – Только их – Ну, нет, конечно. И военные тоже. Фронтовики всегда помнят своих командиров, товарищей по имени и отчеству, а вот порой иные люди уходят из памяти быст­ро и безвозвратно. Если люди делят радость и горе по­ровну, они становятся близкими, родными. Пожалуй, во многом война и космонавтика определили мою жизнь… – …И традиционный вопрос: если бы пришлось на­чать вновь – Не отказался бы ни от единого часа, хотя много было трудных, жестоких минут. Причастность к велико­му подвигу нашего поколения – разве это не огромное счастье – Но ведь понимания величия событий не было в то время. – Согласен. Ты любишь Валерия Брюсова – Мне он кажется слишком рассудительным, мало эмоций. – А разве это плохо Я люблю Брюсова, разве не верно он сказал: «Грандиозные события почти неощу­тимы для непосредственных участников: каждый видит лишь одну деталь, находящуюся перед глазами, объем целого ускользает от наблюдения. Поэтому, вероятно, очень многие как-то не замечают, что человечество во­шло в «эпоху чудес». – Но ведь ведущему конструктору как бы по долж­ности положено видеть больше других. – И все-таки невозможно оценить высоту пирами­ды, если стоишь у ее основания. Надо уйти подальше. Для полной оценки сегодняшнего дня нужно взглянуть на него из будущего. Запустили мы первый спутник, по­нимали, конечно, значение этого события, но не ждали такой реакции. И вдруг: «Новая эра», «Космическая эпоха человечества». Честно говоря, не думалось об этом. Вот, помню, вес – 83,6 килограмма. Однажды в цехе рабочие установили на весы подставку и осторож­но опустили на нее «пээсик» («простейший» – так на­зывали мы первый спутник). Девушка-лаборантка запи­сала в графе «вес» число 83,6. Простейшая техноло­гическая операция. А оказалось: эта цифра – сенса­ция! Ведь это было свидетельством мощности ракеты, совершенства советской науки и техники. – Мы невольно перескочили из 61-го года в 57-й… – Триумф Гагарина начался для человечества 4 ок­тября 1957 года. – В таком случае уйдем еще дальше, за ту грань, которая отделяет «космический век» от «земного». Но историю космонавтики оставим историкам, они спе­циалисты – им виднее. Когда для тебя начался космос – Ты прав, оговориться нужно обязательно: речь идет не об истории развития ракетно-космической тех­ники, а о личных впечатлениях человека, которому по­счастливилось работать почти пятнадцать лет в коллек­тиве, которым руководил Сергей Павлович Королев… Итак, первый день. – Как первая любовь – Нет, пока всего лишь «первое свидание». Любовь пришла позже. В конце рабочего дня заглянул ко мне один из ведущих инженеров нашего конструкторского бюро. Сел на диван и повел в общем-то обычный разго­вор: мол, интересно, конечно, работать в КБ, но участво­вать на производстве в создании нового, совсем нового гораздо лучше. – Это было в 57-м году – Да, летом… А потом он выкладывает главное: «Давай вместе работать!» – «Кем» – спрашиваю. «У меня замом, а я назначен ведущим конструктором первого спутника. Если, конечно, Сергей Павлович мою идею поддержит». Подумав, я согласился, хотя о своих будущих обязанностях имел весьма смутное представ­ление. – А что, прежняя работа не нравилась – Знаешь, иногда нужно встряхнуться, испытать се­бя в новом деле, рискнуть. По-моему, это чисто мужская черта. В каждом человеке живет путешественник. Нас не только тянут неведомые края и дальние дороги, но и стремление делать что-то тебе пока неведомое и таким образом самоутвердиться. Это прекрасное че­ловеческое чувство, оно помогало в эпоху Великих гео­графических открытий открывать Америки, а ныне зовет людей к звездам. Я имею в виду не только космос, но и все новое. – Значит, не подсчитывал «за» и «против» – В тот же вечер мы были у Королева. «Ну что, до­говорились» – спросил он. Я пробормотал вроде того, что для меня все это ново. «А вы думаете, все, что мы делаем, для всех нас не ново – сказал Сергей Павло­вич. – На космос думаем замахнуться, спутники Земли делать будем – не ново Человека в космос пошлем, к Луне полетим – не ново К другим планетам отпра­вимся – старо, что ли Или, вы думаете, мне все это знакомо и у меня есть опыт полетов к звездам» Мне показалось, что Королев говорит грубовато, даже оби­женно. Видно, ему часто приходилось высказывать по­добные мысли. И он вынужден был вновь и вновь по­вторять столь для него очевидное. Я молчал. «Эх, моло­дость, молодость! – сказал он. – Впрочем, это не глав­ный ваш недостаток! Так что же, беретесь» Я кивнул головой. «Ну вот и добро. Желаю всего хорошего, и до свидания. Меня еще дела ждут». Мы вышли из каби­нета около одиннадцати часов вечера». – «Всякое начало трудно…» Но в подобном положе­нии оказались все участники создания первого спутни­ка. Это, наверное, немного облегчило «вхождение в должность» – Да как сказать В общем-то крутилось обычное колесо нового заказа. Ругались, спорили, работали. По­началу даже сложилось впечатление, что занимаемся обычным делом, пока Сергей Павлович не показал нам иное. – Он активно вмешивался в ваши будни – Главный решал кардинальные проблемы, поэтому он и назывался Главным. Но не упускал и мелочей. Впрочем, мелочами это казалось на первый взгляд, а потом, подумав и поразмыслив, можно было понять, что происходила психологическая перестройка, иная культу­ра работы требовалась от людей. – Не будем останавливаться подробно на техниче­ских проблемах, связанных с созданием спутника. Во-первых, они сейчас не столь актуальны, а во-вторых, уже подробно писалось о тех днях в многочисленных воспоминаниях. Однако мне очень хочется понять отношение Сергея Павловича к своему космическому пер­венцу, его метод руководства, отношение к людям. – Думаю, достаточно будет, если я скажу: Сергей Павлович знал все, но вмешивался лишь в крайних слу­чаях. И ставил новые задачи, когда определенный этап работы завершался. Помню последнее совещание перед отправкой спутника на космодром. Разговор большой и, прямо скажем, непростой. Ведущий докладывает об ито­гах испытаний ракеты и спутника. Но вместо «объект ПС» дважды говорит «объект СП». Сергей Павлович вдруг перебивает его: «СП – это я, Сергей Павлович, а наш первый, простейший спутник – это ПС! Прошу не путать». Напряжение на заседании сразу же сня­лось… Он прекрасно чувствовал атмосферу, когда надо, ругал беспощадно, но если для пользы дела нужно бы­ло смягчить разговор, поддержать человека, Королев умел это делать. Он был прекрасный организатор, а значит, и психолог. – Он умел скрывать свое настроение – Не всегда. Он щедро делился не только идеями, но чувствами. Это непосвященному могло казаться, что Сергей Павлович невыдержанный человек. Он жил в коллективе, зачем же скрывать от своих соратников и друзей чувства Пожалуй, только волнение он оставлял себе… – И вы это замечали – Обычно перед самым стартом, когда все уже позади. Площадка возле ракеты пустеет – всего минуты до пуска. У ракеты остаются Сергей Павлович, его замы, испытатели. Королев останавливается и смотрит на ракету, словно прощается с ней. – 4 октября я ехал в поезде с целины. Мы, группа студентов, возвращались с уборочной. Вдруг сообщение о запуске первого спутника. Это было настолько не­обычно, что мы все ждали, что сейчас передадут что-то дополнительное, разъясняющее это событие. – Мир не смог сразу оценить, что вступил в новую эру. Мы сидели в тесном фургончике и ждали сигнала из космоса. Спутник только начал свой первый виток, он должен был завершить его. Наконец кто-то произно­сит: «Вроде слышу…» Через несколько мгновений мы закричали все: «Есть! Летит! Летит!» – Потом отпраздновали это событие в «узком кругу» – Собралось несколько человек вечером. До самолета оставалось два часа, надо было возвращаться с космодрома. Наскоро, по-фронтовому выпили по чарке, поздравили друг друга. – По-фронтовому – На фронте как: выйдешь из боя, короткий от­дых, праздник, если получаешь орден или благодар­ность Верховного Главнокомандующего, а потом сно­ва бой. – Чем дальше уходит от нас война, тем чаще мы возвращаемся к ней. Я думаю, что ее влияние на фор­мирование нашего молодого поколения постоянно будет усиливаться. – Это бесспорно. Наши характеры выковывал фронт. В промышленность и в нашу область пришли фронто­вики. Они не считались ни с временем, ни с любыми трудностями: ведь для нашего поколения эти сложности оказались несравненно меньшими, чем военные. Уверен­ность в своих силах помогала и объединяла людей. Нравственный климат в коллективе был особый, у нас было общее прошлое, единая цель. Это сплавляло людей. – Война началась для тебя 22 июня 1941 года, а закончилась – Да, война для меня началась, как и для многих, на западной границе. Я служил в погранвойсках. А за­кончил я воевать 15 мая 1945 года под Прагой. Но как-то особенно сильно и глубоко почувствовал я, что война окончена, когда стоял на Красной площади и под сухую барабанную дробь к подножию Мавзолея летели фа­шистские знамена. Парад Победы. – Окончилась война. А что потом – Потом Потом демобилизация. Ранение сказа­лось. Начал работать у Сергея Павловича. И все эти годы, послевоенные годы, очень были похожи на воен­ные. По напряжению, по темпу жизни, по эмоциональ­ному накалу. – В одной статье о тебе написаны такие слова: «Алексей Иванов, по-моему, перестал даже спать. Его можно было встретить в монтажно-испытательном кор­пусе и днем и ночью. Таков уж характер у этого чело­века». – Ну, это относится уже к 1961 году, когда готовил­ся старт Гагарина. – Мне кажется, что «неутомимость» вашего поколе­ния рождалась в военные годы, – Я это чувствовал по своим друзьям, с которыми мы работали. – Встречи с однополчанами стали традицией – Обязательно! Некоторые фронтовые товарищи ста­ли друзьями на всю жизнь. Да и товарищей по школе не забываем. Правда, от класса остались одни девчон­ки, а парней всего четверо. Остальных взяла война. Много талантливых ребят было – математиков, физи­ков. Как их не хватало нам, когда мы начали занимать­ся космосом, не хватало!.. Иногда мне кажется, что мы не только работаем, но и живем «за себя и за того парня». – Наверное, поэтому ваше поколение не умеет ща­дить себя! – Наши биографии начинало горе народное – вой­на. А космос стал символом могущества страны, ее взлетом, гордостью, счастьем. И мы это чувствовали. – Лайка, первая ракета к Луне, серия спутников, потом кораблей с собачками на борту… Это как в тех кавалерийских атаках вашего корпуса… Ну а самый юмо­ристический, что ли, случай – Французское шампанское. Две бутылки, кото­рые «выдал» Королев. – Судя по многочисленным описаниям, это непохо­же на него. – Он был очень разным. Его трудно «раскусить» сразу. Каждый раз, когда входил в кабинет, у меня возникало особое чувство. Не робость, не страх, хотя «разносы» Королева многие из нас испытали на себе. Сергей Павлович «разносил» на людях, и я видел не раз, как у достаточно самостоятельных и солидных лю­дей подрагивали колени. И все-таки страха не было. Прежде всего уважение к человеку, который решал такие задачи, брал их на себя. – Я процитирую воспоминания Марка Галлая: «Кро­ме знаний и конструкторского таланта, не последнюю роль играла очевидная для всех неугасающая эмоцио­нальная и волевая заряженность Королева. Для него освоение космоса было не просто первым, но первым и единственным делом всей жизни. Делом, ради которого он не жалел ни себя, ни других… И сочетание такой страстности однолюба с силой воли, подобной кото­рой я не встречал ни в одном из известных мне лю­дей, – это сочетание влияло на окружающих так, что трудно было бы да и просто не хотелось что-нибудь ему противопоставлять». …Так вот о шампанском. В канун Нового года он позвал меня к себе. Вхожу в кабинет. Вдруг Королев говорит: «Ну вот, старина, еще один год нашей жизни прошел». Потом взял со стола книгу, на обложке написано: «Первые фотографии обратной стороны Луны». Протягивает мне. Раскрываю первую страницу – в углу крупными буквами: «На добрую па­мять о совместной работе. 31.XII.59 г. С. Королев». По­том Сергей Павлович вышел в маленькую комнату, что за кабинетом. И приносит две бутылки. «Это тебе к новогоднему столу, – говорит. – Какой-то винодел-француз в Париже пари держал: обещал поставить шампанское из своих погребов тому, кто на обратную сторону Луны заглянет. Недели две назад в Москву, в академию, посылка пришла. Проиграл мусье! Две бу­тылки твои. С Новым годом!» – Эффектно закончился полет «Луны-3»! – Кажется, после этого случая нигде на земном шаре пари на «космические темы» не заключали, к со­жалению. – Выиграли бы – А что! Ведь в КБ затевались дела, казавшие­ся фантастическими! Шла подготовка к полету чело­века. – Еще в начале 1961 года в печати появлялись статьи, что успехи космонавтики, конечно, грандиозны, но потребуется несколько лет для подготовки полета человека. – Люди тогда еще не привыкли к темпам техниче­ского прогресса. Это мы сейчас верим во всесильность науки. – А как начался полет Гагарина – Сначала просто «человека». Гагарина еще не бы­ло. Однажды по диспетчерскому циркуляру мне пере­дали: «Зайдите немедленно к Королеву!» В кабинете Сергея Павловича собрались руководители КБ, секре­тарь парткома, еще несколько человек. Королев был в черном костюме, белоснежной сорочке, галстуке, на лацкане пиджака – Золотая Звезда Героя. «Я только что вернулся из Центрального Комитета, – сказал Сергей Павлович. – Там очень интересуются ходом создания космического аппарата для полета че­ловека. Все мы должны ясно себе представлять, какое доверие нам оказывается. Я прошу всех заместителей, всех руководителей отделов и завода, а также общественные организации самым тщательным образом про думать, как нам организовать работу». – Тогда и родилось название корабля – Не помню, как возникло название «Восток». Кто именно первым его придумал, не знаю. Но мы все чаще писали его в документах и постепенно привыкли. «Вос­ток» – было для нас условным обозначением корабля-спутника. Символом это слово стало после старта Га­гарина. – Споров на первом этапе было много – С избытком. Проектанты разрабатывали один ва­риант за другим, а к общему знаменателю не прихо­дили… – …И устроили технический совет и все сразу ре­шили – Нет, если бы так выявлялись наилучшие вариан­ты, то потеряли бы еще несколько месяцев. Произошло иначе. Однажды в кабинет начальника проектного от­дела зашел Сергей Павлович. Снял пальто, повесил шляпу и сказал: «Ну-ка, друзья мои, показывайте, над чем вы здесь «разползлись» И когда это кончится Понимаете ли вы, что мы больше ждать не можем, ког­да вы утрясете свои противоречия Или вы думаете, что вам позволительно будет еще месяц играть в ва­рианты» Через три часа решение было принято. – Терпение у Сергея Павловича кончилось – Пожалуй. Он чувствовал, на каком именно участ­ке стопорится дело. И вмешивался. Он умел прини­мать решения и уже не отступать от них. – И для ведущего конструктора наступили кошмар­ные дни – Для всех. Ведь создавался аппарат, которого ни­когда и нигде не существовало. – И он казался красивым – Представь: в цехе главной сборки стоит космиче­ский корабль. На что он мог быть похож Да, пожа­луй, только сам на себя. На то, что было нарисовано на компоновочном чертеже. Сравнить-то его не с чем. Он не походил даже на предыдущие спутники и лун­ники. Корабль красив своей необычностью. Он был первым, а потому, конечно, очень дорогим для нас. Отойдешь в сторону, посмотришь на это рогато-космиче­ское чудо, и удовольствие от сделанного рождается. С чем его можно сравнить Два самолета, два парохода, два дома, наконец, можно сопоставлять – какой лучше, красивее. Но с чем сравнить то, чего еще никогда не было – Таким «Восток» увидели и космонавты – Нет, первый корабль еще не был «Востоком». Он стартовал 15 мая 1960 года. И будущим космонав­там увидеть его не пришлось. Но на заводе рождалась серия кораблей. Каждый из них становился совершен­нее: ведь после испытаний мы постоянно вносили что-то новое. – Это первое испытание в космосе было удачным – В принципе – да, хотя финал полета не полу­чился. Трое суток мы изучали, как ведут себя все сис­темы корабля, а затем была дана команда на спуск. Но подвела система ориентации, и вместо торможения корабль получил дополнительный импульс. Он перешел на другую орбиту. – А как сказалась неудача на Сергее Павловиче Он, вероятно, был резок, взволнован – Напротив. Всех неудача удручала, а Сергей Пав­лович с большим интересом выслушивал доклады всех служб. А потом, как вспоминал его заместитель, с ко­торым они вместе возвращались домой, Королев пред­ложил пройтись пешком. Было раннее утро. Они мед­ленно шли. Сергей Павлович возбужденно и даже, по­казалось, восторженно продолжал говорить о ночной работе. Он увлеченно рассуждал, что это первый опыт маневрирования в космосе, переход с одной орбиты на другую! Он чуть ли не был счастлив. «Надо овладеть техникой маневрирования, – говорил он, – это же име­ет большое значение для будущего! А спускаться на Землю, когда надо и куда надо, наши корабли обяза­тельно будут!» – Пожалуй, Сергей Павлович глубже всех пони­мал, что в науке и отрицательный результат чрезвычай­но важен – Он, конечно, знал, что нечто подобное обязатель­но должно случиться. Он умел предвидеть и из неудач, чтобы исключить их в будущем, старался делать глу­бокие выводы. Он мыслил, а мы предпочитали эмоции… – Да, теперь совершенно ясно, что подготовка к полету человека стимулировала развитие различных об­ластей науки и техники. – И надо учесть, что ученые и конструкторы не име­ли права ошибаться, их незнание могло слишком дорого стоить. Ведь речь шла о человеческой жизни. – А мастерство пилота-космонавта – Нельзя же было в первых полетах полагаться на умение и волю космонавта, так как неизвестно было, сможет ли он в условиях невесомости их проявить. Вли­яние невесомости на живой организм было совершенно не изучено. Поэтому и были запланированы запуски кораблей-спутников с животными. После них можно было определить, какую работу на орбите нужно от­дать автоматике и какую возложить на человека. – Когда ты поверил, что человек все-таки полетит Я понимаю, корабль разрабатывался, существовали кон­трольные сроки, ясно – человек обязательно займет место в одном из кораблей, стоящих в сборочном цехе. Но когда ты впервые почувствовал, что теперь уже за­думанное свершится – А ты знаешь, пожалуй, вот когда. Однажды полу­чили мы от смежников темно-зеленый ящик. Ящик как ящик. Все обступили его. Щелкнули замки крышки. Сразу же заглянули внутрь. А в ящике, выложенном изнутри мягким поролоном, – кресло космонавта. Не макетное. Настоящее. – А когда же вы встретили его владельца – В этот же день! Не успел я толком рассмотреть кресло, как вдруг вызывают к телефону. Слышу голос Королева: «Я через несколько минут приеду. И учтите, не один приеду, а с «хозяевами». Да, да, с «хозяева­ми», – повторил он. – Вы поняли меня И приготовь­тесь к тому, чтобы товарищам «хозяевам» все расска­зать и объяснить. И чтобы не было лишнего шума». – А раньше о них, «хозяевах», вы ничего не знали – Нам было известно – отобрана первая группа космонавтов, и началась их подготовка. – Космонавтов в цех привел Королев – Да, Сергей Павлович. Он представил нас. А гости сами назвались: Гагарин, Титов, Николаев, Попович, Быковский… – Ты называешь их в том порядке, как они потом полетели… – Клянусь, не запомнил, чью руку пожал первому. А память выстроила их по стартам. 19 августа в космос поднялись Белка и Стрелка. Они благополучно вернулись на Землю. Удивительное чувство рождается, когда знакомишься с историей космонавтики! Вокруг Сергея Павловича концентрировались необыкновенные люди – не только прекрасные ученые, организаторы, конструкторы, нет, это были люди с удивительной судьбой, с необычной биографией, которая начиналась вместе с биографией страны. Алексей Михайлович Исаев принадлежал к тем кон­структорам, которые были соратниками и единомышлен­никами Королева не только по космическим делам, но и по всей жизни. Коллектив, которым руководил главный конструктор А. М. Исаев, создал тормозную двигательную установку, которая возвращала из космоса корабль и которую иногда называли «контрракетой». 19 августа она срабо­тала на орбите великолепно – Белка и Стрелка верну­лись живыми и невредимыми. У Исаева в жизни было три «университета». Первый – рабочий. Он прошел на Магнитострое. Алексей Михайлович любил писать письма. Многие из них сохранились. «Начинается трудовой день, день, с 9 утра и до сна заполненный Магнитостроем, Магнитостроем! Это гран­диознейшая эпопея, романтика последней степени. Если нужно, рабочий работает не 8, а 12—16 часов, а иногда и 36 часов. По всему строительству ежедневно соверша­ются тысячи случаев подлинного героизма. Это факт. Рабочий – это все! Это центр, хозяин!» Второй «университет» Исаева – авиация. Первый в нашей стране реактивный самолет. Его со­здатели Березняк и Исаев. Со временем их работу на­зовут подвигом, потому что они создавали машину буду­щего в тот тяжелый, военный 1941 год… Самолет пилотирует Григорий Бахчиванджи. …Третий «университет» Исаева – космический. Академик В. П. Глушко вспоминает: «Это было в 40-х годах, во время войны. К нам в КБ приехал конструктор самолетостроения вместе с моло­дым симпатичным инженером Исаевым. Я им выложил все, чем располагал. И с 1942 года Алексей Михайлович создал группу, начал разработку своих двигателей. Вско­ре он нашел свой путь, итог известен: он создал ряд отличных двигателей, которые использовались практиче­ски на всех космических кораблях». 23 августа началась аттестация будущих космонав­тов. О Юрии Гагарине авторитетная комиссия писала: «Любит зрелища с активным действием, где превали­рует героика, воля к победе, дух соревнования. В спор­тивных играх занимает место инициатора, вожака, капи­тана команды. Как правило, здесь играют роль его воля к победе, выносливость, целеустремленность, ощущение коллектива. Любимое слово – «работать». На собра­ниях вносит дельные предложения. Постоянно уверен в себе, в своих силах. Уверенность всегда устойчива. Его очень трудно, по существу невозможно, вывести из со­стояния равновесия. Настроение обычно немного при­поднятое, вероятно, потому, что у него юмором, смехом до краев полна голова. Вместе с тем трезво-рассудите­лен. Наделен беспредельным самообладанием. Трени­ровки переносит легко, работает результативно. Развит весьма гармонично. Чистосердечен. Чист душой и телом. Вежлив, тактичен, аккуратен до пунктуальности. Любит повторять: «Как учили!» Скромен. Смущается, когда «пересолит» в своих шутках. Интеллектуальное разви­тие у Юры высокое. Прекрасная память. Выделяется среди товарищей широким объемом активного внимания, сообразительностью, быстрой реакцией. Усидчив. Тща­тельно готовится к занятиям и тренировкам. Уверенно манипулирует формулами небесной механики и высшей математики. Не стесняется отстаивать точку зрения, ко­торую считает правильной. Похоже, что знает жизнь больше, нежели некоторые его друзья. Отношения с же­ной нежные, товарищеские». Столь подробные характеристики были даны каждо­му из «ударной шестерки». Нетрудно убедиться, сколь внимательно присматривались к своим подопечным те, кто готовил их к будущему старту. Благополучный полет Белки и Стрелки давал надеж­ду, что пуск первого человека произойдет скоро. Но Ко­ролева и Гагарина ждали суровые испытания. 30 августа правительство утвердило Положение о космонавтах СССР. До старта первого человека в космос оставалось 7 месяцев и 13 дней.
1   2   3   4   5   6

  • ЛЕТО 1960