Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Владимир Степанович Губарев Утро космоса. Королев и Гагарин




страница3/6
Дата12.02.2020
Размер2.71 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6

ЗИМА 1955
12 февраля 1955 года было принято решение о строи­тельстве космодрома.
Юрий сдал зачеты неплохо: начальник аэроклуба назвал его в числе прилежных пилотов.

Курсантов разбили па летные группы – Гагарин был назначен в шестую. Скоро полеты.

Гагарин заканчивал техникум. Его профессия: тех­ник-литейщик.

В 1949 году после шести классов он поступил в Лю­берецкое ремесленное училище., Семье было тяжело, и Юрию пришлось начать рано свою трудовую жизнь.

«Было жаль годы, загубленные зря при фашистской оккупации, – вспоминал Ю. Гагарин. – Я мечтал окон­чить какой-нибудь техникум, поступить в институт, стать инженером. Но для поступления в институт тре­бовалось среднее образование. Вместе со своими товари­щами я поступил в седьмой класс люберецкой вечерней школы № 1. Трудновато было. Надо и на заводе рабо­тать, и теоретическую учебу в ремесленном сочетать с занятиями в седьмом классе. Преподаватели и здесь по­пались хорошие. На преподавателей мне везло всю жизнь… И тут мне сказали: можно поступить в Са­ратовский индустриальный техникум по литейной специальности. Мы получили бесплатные билеты, се­ли в поезд и махнули на Волгу, где никто из нас еще не был».
На этой станции вышел единственный пассажир. По­езд останавливался лишь на минуту, проводник даже не сошел с площадки.

– Там начальник станции. – Он показал в сторону будки, прилепившейся у насыпи.



Поезд мягко набрал скорость, красные огни послед­него вагона были видны долго.

– Товарищ, вы отстали от поезда? – вдруг услы­шал он. Начальник станции стоял рядом, в руках он держал чайник. Железнодорожная форма была уже из­рядно потрепана, видно, не первый год он здесь. – Не волнуйтесь, через два часа будет скорый, я поса­жу вас. Могу даже в мягкий. – Начальник станции демонстрировал свое могущество.

– Спасибо, – поблагодарил приезжий, – в вагоне было страшно жарко, дышать нечем, вот я и выбрался на свежий воздух…

Железнодорожник был сообразительным человеком, он догадался, что расспросы излишни.

– Мне сказали, что у вас я смогу переночевать, не так ли?

– Я один живу, – ответил начальник станции, – устрою, конечно.

Утром к поезду, который прибывал в 11 часов, вы­шли вместе. На станции сошли еще двое.

Неподалеку располагался «табор» геологов. Трое приезжих направились к нему напрямую через степь. У одной из землянок стоял «газик». Навстречу приез­жим вышел начальник геологической партии.

– Жду вас, – сказал он. – Позвольте документы? Он убедился, что перед ним те люди, о которых ему сообщили.



«Газик» быстро домчал их к топографической выш­ке. Начальник геологической партии показал, где нахо­дятся песчаный карьер и скважины.

– А каменные карьеры? – поинтересовался один из приезжих.

– Местных стройматериалов нет, – ответил гео­лог. – Машина, как приказано, поступает в ваше рас­поряжение, – добавил он. – Мне нужна расписка, и я уезжаю.

Через несколько дней, исколесив округу на «газике», стали собираться в Москву и трое приезжих. От них требовали срочного доклада об особенностях района, примыкающего к этой небольшой, затерянной в казах­станских степях станции. Именно здесь вскоре должны были развернуться события, которые потомки определят лаконично: подвиг строителей Байконура.

Шубников слушал главного инженера проекта сна­чала не очень внимательно. Достаточно ему было глянуть на схему, как стало понятно, что люди, стоящие перед ним, невероятные… фантазеры. Да, да именно фантазеры! Столь огромный объем строительных работ и всего за два года?! Без подготовительного перио­да, без материалов, без дорог и коммуникаций, в пу­стыне…

– Прежде всего нужна вода и дороги, – заме­тил он.

– Конечно, – согласился главный инженер проек­та, – но сейчас речь идет о тех сооружениях, без кото­рых мы работать не можем.

– И именно они – главное! – Сергей Павлович сделал ударение на слове «главное».



Они познакомились несколько дней назад. Вызов в Москву был срочный, и Георгий Максимович Шуб­ников вылетел через полтора часа после получения приказа.

Шубникова сразу же привезли к секретарю ЦК.

Хозяин кабинета представил его Королеву.

– Не устали с дороги? – поинтересовался секретарь у Шубникова.

– Привык.

– Теперь действительно не до отдыха, – секретарь улыбнулся. – Впрочем, у вас, строителей, да и у всего нашего народа его и не было после войны… Дорогой Георгий Максимович, вам поручается задание особой государственной важности. Не скрываю – чрезвычай­но трудное, сложное, непривычное, но нужное. Речь идет о космосе…

– И как всегда, это сооружение нужно было вче­ра? – попробовал пошутить Шубников.

– Не сооружение, – секретарь не ответил на шут­ку, – а принципиально новое… – он запнулся, подыс­кивая подходящее слово, – не знаю, как и назвать,

– Полигон, – подал голос Королев.

– И это слово, хоть и принято, неточное… Не отра­жает всю масштабность задачи.

– Космодром, – подсказал Королев.

– А не преждевременно? – Секретарь внимательно посмотрел на Королева. – Не будем опережать собы­тия. Сначала сделаем дело, а потом поищем подходя­щее для него название. Согласия вашего не спраши­ваю, – обратился секретарь к Шубникову, – это приказ партии и Родины… Подробности вам расскажет Сергей Павлович. Побывайте у него, это, поверьте, интересно.



Шубников привык не удивляться. В его жизни было столько приказов, на первый взгляд даже невероятных, что сразу и не вспомнишь. Он умел их выполнять.

На войне он сначала строил оборонительные соору­жения – на Дону и под Сталинградом, а потом, когда началось наступление, возводил мосты и прокладывал дороги, чтобы в весеннюю распутицу не увязали на до­рогах машины с боеприпасами и шли вперед танки. На­водил переправу через Вислу для танков Рыбалко – обеспечивал их бросок к Берлину.

День Победы для Шубникова стал поворотным: те­перь он восстанавливал то, что разрушила война. Мос­ты в Вене, Братиславе, Берлине. А потом театр и вновь мосты – через Шпрее в Берлине, через Одер в Кюстрине, даже через морские проливы. Широко известная «визитная карточка» его строительного мастерства – мемориальный ансамбль в Трептов-парке в Берлине.

Не скоро после Победы Шубников вернулся на Ро­дину. А там его ждали Донбасс, Азербайджан, Таш­кент – везде нужно было строить. И Георгий Макси­мович ни разу не подвел, не нарушил сроков, выполнял каждое задание. Да, он умел находить выход даже из безвыходных положений, о его смелости, умении риско­вать ходили легенды.

Поэтому сейчас пал выбор на него.
Главный инженер проекта докладывал спокойно, не торопясь. Шубников уже не прерывал его.

– Дороги, связь, стартовое сооружение, подземный командный пункт, монтажно-испытательный корпус, ком­прессорная, кислородный завод, лаборатории, командно-измерительный пункт, теплоэлектроцентраль и со­временный город… – Шубникову даже трудно было за­помнить: главный инженер проекта перечислял все но­вые и новые сооружения, и, казалось, им не будет конца.



Пожалуй, именно здесь, в кабинете Королева, Геор­гий Максимович осмыслил – нет, не трудности, кото­рые им, строителям, предстоит преодолеть, а те гранди­озные перспективы, что открываются перед страной с созданием этого необычного сооружения.

– Отсюда мы шагнем в космос, – сказал в заклю­чение Сергей Павлович, и Шубников представил, сколь тяжело ученому и конструктору. Ведь для него заботы строителей – лишь одни из многих.



Шубников сказал Сергею Павловичу на прощание коротко:

– Сделаем. Постараемся не задержать вашу рабо­ту ни на один день.



Королев по достоинству оценил слова Шубникова. И не раз показывал, сколь велико его доверие к Георгию Максимовичу. А встречаться им приходилось часто. Те­перь уже в казахстанских степях.
Эшелон остановился. Слева и справа лежала степь. Будка смотрителя да несколько покосившихся бараков. А за ними поднималась ввысь до самых облаков чер­ная туча. Даже солнце не пробивало ее.

Заскрипел на зубах песок.

– Ишь, столпотворение какое! – изумился кто-то.

– Пылевая распутица, – ответил С. А. Алексеенко. Он бывал уже в Казахстане, знал, каково здесь прихо­дится.

– Пылевая? Что-то не слышал о такой…

– Узнаешь, браток, – отозвался прораб, – будешь о дождичке мечтать как о спасителе.

Подошли грузовики. С ними появился и начальник строительства Г. М. Шубников. Состоялся короткий ми­тинг.

– Ваш участок далеко отсюда, – сказал он. – Устраивайтесь, располагайтесь… Завтра приступаем к работам… Впрочем, хочу предупредить: кроме геодезис­тов и геологов, там никто не был. Но мы на вас наде­емся: вы же строители… Техника уже в пути, к утру должна прийти… Вперед!



Начальник строительства тронул за плечо водителя и исчез в том облаке пыли, из которого несколько минут назад столь же неожиданно появился.

Грузовики взяли влево – шоферы попались опыт­ные и знали, что их дорога там, где еще не было пыли.

Степь обманчива. Выглядит земля прочной, словно асфальт. Когда-то, миллионы лет назад, здесь было мо­ре. Гигантская впадина постепенно высохла, толстый слой песка прикрыла тонкая корочка. Она выдерживала человека, повозку, караван верблюдов. Но пройдет од­на машина, другая, а следующей уже не пробраться по колее – увязают колеса в пыли, что под тонкой твер­дой корочкой. Поднимается пыль ввысь и часами висит над степью. Водители рядом прокладывают новую колею, потом еще одну – и вот уже три километра ши­рина этой автомагистрали, по которой уже не проехать. Вскоре вокруг станции вся степь покрылась колея­ми, а пыль никогда не оседала, потому что к этой кро­хотной станции, затерянной в казахстанских степях, под­ходили все новые эшелоны с людьми и техникой.
А сейчас катит по асфальту машина. Гладь вокруг, негде глазу остановиться. И вдруг видишь у обочины суслика – как столбик стоит, с любопытством глядит на нас. А чуть дальше другой «столбик», третий… И на­чинается игра: кто больше заметит этих хозяев степи. Те сорок минут, что отделяют город от «стадиона», бы­вает, до сотни насчитаешь…
– Суслики? – Алексеенко улыбается. – С них-то все и началось. Поутру получил каждый строитель по ведру и лопате и пошли в степь норки засыпать ядохи­микатами и камнями. Суслики любую заразу могли за­нести… А потом землянки начали рыть, благо первый экскаватор подошел.

Целинная палатка… Воспета ты поэтами и музыкан­тами, вошла во многие фильмы! Но никто не восславил траншею, которую называли «землянкой», а чаще всего «подземным дворцом». А ведь в ней было и теплее и спокойнее, потому что от малейшей неосторожности па­латка вспыхивала мгновенно и успевал прораб только крикнуть: «Накрывайся с головой!» И прятали головы под одеяла, а потом осторожно выглядывали из-под них и разглядывали зимние звезды. А лоскуты пламени – все, что оставалось от палаток, – ветер уже нес над степью.

– Не верилось, что в таких невероятных условиях успеем мы в срок построить наш «стадион», – расска­зывает почетный строитель Байконура М. Г. Григоренко. – Объем работы был огромным, но и техники да­вали нам много. Так и вгрызались в землю ярусами – отсюда и название нашей стройки. Но, наверное, не успели бы к сроку, если бы строили, как положено, по нормам… У нас весь цикл работ был по минутам – не преувеличиваю! – расписан. И если шло опоздание на сутки, обязательно начальник строительства приезжал, а задержался на неделю – жди комиссию. И строители по-настоящему за каждую минуту сражались, пони­мали ей цену… Потому-то самые невероятные предложе­ния тщательно изучались и, что показательно, использо­вались! К примеру, водовод к стартовому комплексу. Мороз на дворе лютый, а мы все-таки решаем воду пус­кать. Инженеры посчитали: не должна замерзнуть. Хоть некоторые авторитеты и сомневались, доверились имен­но рядовым инженерам. Они ведь сами водовод тянули, неужели загубят своими руками!



Пустили воду, а она не идет. Тут и до греха недале­ко: замерзнет вода, порвет трубы. И вдруг – хлопок! Пошла вода… Оказалось, в трубе суслики гнездо соору­дили. Какими расчетами можно было это учесть?
С каждым днем облако пыли над степью станови­лось все больше, поднималось ввысь, и уже за пятьде­сят километров до станции пассажиры поездов замеча­ли черную стену, заслонявшую солнце. Люди работали внутри этого тумана из пыли, в шутку они называли себя «мельниками», а воды на многих объектах, чтобы смыть пыль, не было.

Впрочем, здесь не было ничего… Все – материалы, хлеб и воду – приходилось привозить с «материка». И поэтому станция была забита составами, материалы сгружали рядом с полотном дороги, и на «пирамиде» – так назывался склад – сидел начальник базы, показы­вал где и какие материалы легче всего взять. Сотни ма­шин подходили со всех сторон за материалами, грузи­лись и отправлялись в степь – на юг, север, восток и запад, – везде шло строительство.
Шубников из Москвы вылетел в Ташкент. Он со­брал сотрудников своего управления. Один из участни­ков совещания так рассказывает о выступлении Г. М. Шубникова:

«Товарищи! – сказал он. – Нашему коллективу по­ручено новое строительство. В пустыне, вдали от горо­дов, в совершенно не обжитом районе, мы должны по­строить комплекс сверхсложных современных сооруже­ний и город для тех, кто их будет обслуживать. Объем работ очень велик – не меньше, чем на постройке крупной гидроэлектростанции на Волге, впрочем, по­жалуй, еще больше, а срок очень мал. Для постройки ГЭС отводится 5—7 лет, из которых пару лет на подго­товительные работы, нам же – не более двух лет. Усложняет работу полное отсутствие местных строи­тельных материалов. Никакой базы на месте нет. Жи­лья нет. Начинать придется с нуля. Климат резко кон­тинентальный: летом – жара, зимой – мороз при силь­нейших ветрах. Работа потребует максимальной самоот­дачи, максимального напряжения сил и физических и духовных… Я это говорю не для того, чтобы запугать вас, надо трезво оценить свои силы и возможности: по­едет он с управлением или нет? Одновременно должен сказать: объект нужен стране, нам будет уделено боль­шое внимание ЦК партии и правительства. Мы должны работать организованно, проявить максимум заботы о тех десятках тысяч строителей. Работа на стройке будет подвигом – подвигом, растянутым на многие годы. Ра­бота там – это большая честь для инженера, для ком­муниста, для каждого из нас».

Никто из товарищей Шубникова ехать не отказался.
О своей профессии Шубников говорил так:

– Строитель – это созидатель, им нужно родить­ся. Как музыкантом, художником или писателем. В на­шем деле, как в любом творчестве, без таланта нельзя.



Он был снисходителен к людям, если они беспре­дельно преданы делу. И даже прощал им ошибки. Хал­турщиков не то что не любил, ненавидел и воевал с ни­ми беспощадно.

Он знал свое дело с азов, ведь все строительные спе­циальности он перепробовал.

Родился Шубников в семье плотника в Ессентуках. После школы работал на стройках, по вечерам учился в строительном техникуме. Затем служба в армии – попал в кавалерию. Не думал Георгий Максимович, что ему через несколько лет предстоит навсегда стать воен­ным. Но близилась война, и инженер-строитель Шубни­ков надел военную форму.

Искусство военного строителя в незаметности его работы. Если распутица, а дороги проложены и техника идет вперед, то разве может быть иначе?! Нет моста – а что делают строители?! Во всех приказах звучало ла­коничное: «Обеспечить!», и Шубников обеспечивал… И не всегда можно на войне определить, сколько таланта и изобретательности требуется от военного строителя, чтобы проложить те самые дороги или построить мосты.

В мирное время это заметно.

До сегодняшнего дня в вузах ГДР изучают опыт строителя Шубникова, который помогал немецким кол­легам восстанавливать разрушенное. Да, изменилась строительная техника и технология, но будущие инжене­ры-строители берут у Шубникова иное: его умение в реальных условиях творчески решать самые сложные проблемы.

Был такой случай. Шубников предложил использо­вать разрушенные опоры моста. Специалисты сомнева­лись: опыта такого нет, как осуществить возведение такого моста? А Шубников предлагает рядом построить временный и уже с него скатывать готовые пролеты на отремонтированные опоры. Срок строительства моста сократился почти в десять раз!

А использование барж? Только Шубников, умевший, рисковать, мог предложить подвозить на барже готовые пролеты к опорам, а затем нагружать ее мешками с песком. Баржа погружалась, и пролет ложился на опоры…

Риск Шубникова. Это глубокое знание технологии строительства, техники, людей, помноженное на изобре­тательность.

При создании Байконура ему не раз придется так рисковать.
При возведении одного из старовых комплексов неожиданно глубоко под землей строители встретились с «подземной рекой». И тогда Шубников взял на себя всю ответственность за укрощение этой «реки» с помо­щью взрыва. Это был смелый эксперимент, в основе его тончайший расчет и огромный опыт Шубникова.

Каждый день приходилось брать ответственность на себя. И начальнику стройки, и прорабу, и крановщику.

Вырыт котлован почти до проектной отметки. Всего несколько метров осталось, и вдруг показались грунто­вые воды. Не знали о них геологи. Что делать? А в осно­вание надо бетонную плиту положить. Хоть переноси «стадион» на новое место…

Начал встречать в котловане прораб разных людей. Приходили взглянуть на озерцо, образовавшееся на дне, монтажники. Инженеры из управления приезжали, наведывались соседи. Никто не присылал их – сами считали своим долгом прийти в котлован: вдруг идея родится, как помочь товарищам. Все известные спосо­бы не годились – времени они требовали, а его не было.

Придумали-таки отчаянные головы! Теперь их фами­лии и не вспомнить, потому что коллективное предложе­ние появилось: провести серию взрывов, отжать породу и, пока вода «опомнится», забетонировать плиту.

Риск? Безусловно… Ночами просчитывали варианты инженеры, до секунды расписали весь ход операции – сам взрыв, работу арматурщиков, необходимое количе­ство бетона, который рекой должен течь в основание сооружения.

Сотни людей участвовали в той атаке на подземные воды. И не было ни единого срыва, ни один не подвел: четко сработали взрывники, не мешкая, ушли в глубь земли монтажники и арматурщики, не задержался ни один самосвал с бетоном… Несколько суток не уходили люди из котлована, а когда прораб заметил первые струйки воды, просочившиеся в котлован, основание бы­ло готово.

Риск… Он проявлялся в разных ситуациях. Не хва­тает шоферов, и в то же время на стройке немало лю­дей, которые лишены за те или иные проступки води­тельских прав. Шубников собирает провинившихся и формирует из них бригаду. Лишь одно условие он ста­вит перед ними: если хотя бы один из трехсот совершит проступок – вся бригада будет отстранена от работы. Вскоре именно эта колонна стала одной из лучших на стройке. Доверие к людям рождало и доверие к руково­дителю.

В казахстанских степях рождалось невиданное в ис­тории цивилизации сооружение – первый в мире космо­дром. Естественно, невозможно, было в проекте пре­дусмотреть многое – не было у строителей опыта, и мно­гие технические решения приходилось принимать в ходе стройки, в самые сжатые сроки. Под большинством та­ких решений стоит подпись Г. М. Шубникова.
У многих я спрашивал о главной черте характера Шубникова.

– Неутомимость, – отвечал один.

– Железная воля, – добавил другой. – Его тверость мы почувствовали сразу, как только он возглавил стройку.

– Глубокие знания и огромный опыт, – заметил третий.



– Шубников был очень мудрым человеком, – ска­зал один из почетных строителей Байконура, и все со­гласились с ним.

Мудрость руководителя… Она проявлялась на строй­ке по-разному.

Его рабочий день начинался в шесть утра и продол­жался до двух часов ночи. Невероятно?.. Но и его бли­жайшие соратники трудились точно так же. Хотя многие не подозревали, что именно создается в пустыне: лишь люди из ближайшего окружения Шубникова знали об истинной цели. И не случайно строители называли, к примеру, стартовый комплекс «стадионом» – уж очень, похож котлован на спортивную арену. Правда, когда на­чали поднимать пилоны стартового сооружения, сход­ство исчезло…

Шубников не принимал скоропалительных решений. Бывало, подготовят для него документ с предложением, к примеру, создать специализированные группы по от­делке зданий. Неделя проходит. Шубников молчит… Те­ребят его заместители, мол, решать надо, задерживаем работу, а Георгий Максимович: «Подумать надо!» А спустя несколько дней отдает приказ: создать специа­лизированные отряды, выделить необходимую технику, материалы, и сразу же назначается руководство. И тут уж попробуй не выполнить его распоряжений!.. Кажет­ся, впервые в истории строительства именно в те годы появилась специализация, которая столь общепринята сегодня.

Шубников заботился об условиях жизни людей. Ле­том – жара, а воды не хватает. Вместо хлеба сухари… Шубников принимает решение срочно строить хлебоза­вод и на некоторое время самое пристальное внимание уделяет ему. Пока не закончен водовод, и Шубников утверждает дежурного по воде, который круглосуточно работает в управлении. Дорог ведь не было, и водовоз­ки, бывало, опаздывали к завтраку – застревали в пы­ли. Нужно было принимать срочные меры, и дежурный по воде обладал неограниченными полномочиями…

Вода… В графин нальешь, а треть его – осадок… Ведь в первые месяцы не было ни очистки, ни водо­водов…

Он не жил заботами только одного дня. Строили ба­зу для материалов. Шубников распорядился: фундамен­ты закладывать из бетона не временные, а постоянные. Начальство возмутилось: не тратить время, сооружать временные! Шубников собрал заместителей, спрашива­ет: «Что будем делать? На много лет строим, значит, фундаменты необходимы постоянные. Думаю, с работы не снимут, объявят выговоры. Таким образом, выбираем наименьшее из зол – выговоры…» Фундаменты стоят до сих пор, пригодились они для сооружений космодрома.

«Железным» человеком считали Шубникова, поража­лись его настойчивости. О его воле можно судить по крошечному эпизоду. Совещание у Шубникова затяну­лось за полночь. Наконец решение было принято, Ге­оргий Максимович встал, подошел к окну. «Накурили мы отчаянно, – сказал он, – а посмотрите, какой воз­дух на улице…» Он распахнул окно, в комнату ворвалась струя ночного воздуха. «Все, больше не курю», – ска­зал Шубников и выбросил в окошко пачку папирос. С тех пор не курил.

Если Шубников давал слово, то не было случая, что­бы он его не сдержал. Однажды ночью ему сообщили, что станция по приказу министра путей сообщения за­крыта, так как на ней находятся неразгруженные со­ставы. Ситуация критическая, и Шубников понимал, что министр по-своему прав. Тысячи людей работали на раз­грузке составов, но вывозить материалы было очень трудно – автомобили увязали в пыли, а дороги еще только прокладывали. Да и скорость машин не превы­шала 4—5 километров в час – «видимость в пути – ноль: пыль…». После телефонного звонка Шубников распорядился: в шесть утра всем руководителям строй­ки быть на станции… Пирамида из материалов уже разрослась во все стороны. Казалось, поток грузов за­хлестнул, справиться с ним невозможно… Происходя­щее Шубников оценил сразу. «Пишите приказ, – сказал он одному из заместителей. – За трое суток построить железнодорожную ветку к промбазе…» – «Но ведь ее нет», – возразили ему. «Должна быть!» – ответил Шубников и тут же принялся перечислять, какую техни­ку и откуда взять, какие стройотряды перебросить в район станции. Два других пункта приказа касались положения на станции. «Теперь мы избавим себя от этих забот, – заметил Шубников, – простым авралом не поможешь. А министру я сообщу, что через три дня положение станет нормальным…» Через трое суток же­лезнодорожная ветка к будущему промскладу была про­ложена.
– Вскоре мы должны были начать бетонирование пилонов, – рассказывает почетный строитель Байкону­ра Илья Матвеевич Гурович. – Первую машину ждали в восемь утра. Ночью решили с начальником управле­ния подъехать к котловану и по доброй традиции бро­сить в основание пилона серебряную монету – считает­ся, счастье она приносит. На людях вроде неудобно это делать, вот и выбрались мы к котловану около двух ча­сов ночи… Подъезжаем, а там уже десятки людей… Смотрю, плита вся усеяна монетами… Тогда я почув­ствовал, насколько дорог наш «стадион» каждому стро­ителю.
Человек в кожаной куртке слушал прораба внима­тельно.

– Значит, успех строительства в энтузиазме лю­дей? – спросил он.

– Был такой случай. Надо подавать бетон внутрь пилонов, – ответил прораб. – Люди должны подняться вверх, а это три десятка метров, затем крановщик опус­тит в пилон бадью, и тогда можно спускаться и освобо­ждать ее… Минут пятнадцать уходит на эту операцию. Что делать? Тогда крановщик говорит: «Пусть ребята внутри пилона остаются, я поставлю бадью аккуратно, никого не задену – не беспокойтесь». Пришлось нару­шать технику безопасности, но крановщик работал без­укоризненно. Мастер! Да и опыт у него хороший – со строительства МГУ на Ленинских горах приехал… Так что люди «стадиону» преданы…

– «Стадион»? Почему?

– Уж больно похож был по проекту, – рассмеялся прораб. – Так и называем по привычке…

– «Стадион»… – Сергей Павлович Королев улыб­нулся. Потом крепко пожал руку прорабу. – Спасибо за него… Придет время, и зрителями событий на этом «стадионе» будет все человечество…


В канун Первомая строительство «стадиона» закон­чилось.

Шубников встречал Королева на аэродроме. Как и договорились три дня назад по телефону, вместе по­ехали на стартовый комплекс и к монтажно-испытательному корпусу.

Главный конструктор остался доволен – строители выдерживали сроки.

– Спасибо вам, Георгий Максимович, – поблаго­дарил Королев. – У меня к вам две просьбы. Во-пер­вых, нельзя ли домики, где будут жить мои сотрудники, отделать получше. Люди у меня золотые…

– Постараюсь, Сергей Павлович, – ответил Шуб­ников. – Все возможное сделаем. У вас действительно золотые сотрудники, ну а строители у меня – сталь­ные…

Королев рассмеялся.

– Согласен!.. Еще одна просьба: нельзя ли побывать на одной из ваших «проработок» – много слышал о них, хочу сам посмотреть и послушать.

– Как раз здесь, на корпусе, запланирована на зав­тра, обычно «проработку» я провожу на каждом объекте раз в две недели…

– Только не надо называть меня, – попросил Ко­ролев, – посижу в углу, понаберусь опыта.

– Я не имею права вас называть, – рассмеялся Шубников, – вы у нас, Сергей Павлович, человек безы­мянный…

Шубников во все дела вникал сам. Приезжал на объ­ект, тщательно все осматривал, а затем собирал сове­щание. Вывешивался график работ, и вместе со всеми Георгий Максимович «прорабатывал» (по его собствен­ному выражению) все детали состояния стройки. Нет, он не кричал на подчиненных, не устраивал разносов – вникал во все и вместе с коллегами находил наилучшие решения, принимал необходимые меры. Конечно, были случаи, когда он сурово наказывал подчиненных, но каждый раз за дело.

«Проработки» Шубникова – это сугубо деловое со­вещание, на котором шел детальный анализ положения на стройке.

Так было и в тот раз. Сергей Павлович сел в углу комнаты, никто на него не обратил внимания.

Начальник объекта докладывал о ходе работ.

На графике, развешанном на стене, две линии. Си­няя – срок выполнения, красная – реальное состоя­ние дел. Кое-где намечалось отставание, и тут же, по ходу «проработки», принимались необходимые решения; рядом с Шубниковым сидели главный инженер, замес­титель по снабжению, парторг. «Проработка» шла спо­койно, деловито. И вдруг начальник объекта, добрав­шись до одного из пунктов графика, говорит:

– Надо начинать монтаж оборудования, но его до сих пор на стройке нет.

– Кто из смежных организаций отвечает за обору­дование? – спрашивает Шубников.

– Я. – Один из присутствующих поднялся. – Обо­рудования нет, потому что не готово помещение под монтаж. Там не проведены малярные работы.

– Их нельзя делать, – спокойно заметил Шубни­ков, – во время монтажа потребуется долбить стены, вести сварку. Малярка погибнет.

– Это нас не касается. Пока не покрасите – обо­рудования не будет.



И вдруг из глубины комнаты раздался голос Коро­лева:

– Зачем вам малярка? Ваше оборудование можно под открытым небом ставить!

– А вы, товарищ, помолчите, – оборвал Королева представитель, – раз вы ничего не понимаете в нашем оборудовании, нечего вмешиваться…

– Спокойно, спокойно, товарищи, – Шубников встал, – у нас не принято спорить повышенным тоном. И вам, – обратился он к Королеву, – действительно вмешиваться не надо. Через два дня все оборудование должно быть, это приказ. Иначе я позвоню вашему ми­нистру и предупрежу его о нарушении сроков поставки оборудования…



После «проработки» Королев и Шубников долго хо­хотали.

– Не выдержал – сорвался, – оправдывался Сер­гей Павлович, – терпеть не могу очковтирателей. Но даю вам слово, больше таких представителей на ва­ших «проработках» не будет.

– Да и сам я еле сдержался, – сказал Шубни­ков, – но я уже заметил, что спокойный тон и выдерж­ка подчас лучше действуют.

– Понимаю, но у меня характер другой, – заметил Королев.



Они были очень разные люди – Главный конструк­тор и главный строитель Байконура. Но они были сорат­никами, и это соединило их судьбы.

Они вместе провожали первый искусственный спут­ник Земли. Рядом с С. П. Королевым был на стартовой площадке и Г. М. Шубников, когда уходил в космос Юрий Гагарин.

Летом 1965 года Шубников тяжело заболел. Он ослеп. Один из его друзей вспоминает:

«Когда мы с Сергеем Павловичем Королевым вошли в палату, Георгий Максимович узнал Главного конструк­тора по шагам. – Это вы, Сергей Павлович?

Они обнялись. И я увидел, что глаза Королева на­полнились слезами… Потом я вышел, оставил их вдвоем…»
Строители часто приезжают на Байконур. Радуются, что улицы города носят их имена, – значит, помнят здесь о первых строителях. Но больше всего они гордятся тем, что стартовый комплекс рассчитывался на 25 пусков, а теперь их число измеряется сотнями, а по-прежнему прочно стоят пилоны и фундаменты этого удивитель­ного сооружения… Первого в мире!

– Прекрасный железный цветок, – сказал о стар­товом комплексе Алексей Леонов. – Сколько же фан­тазии, изобретательности потребовалось, чтобы он по­явился! Да и ракета и корабль, все, что связано с кос­мосом. Наша паука создала совсем иной мир техники, которой не существовало на планете.



Почетные строители Байконура, которых судьба раз­бросала по разным уголкам нашей страны, встречаются часто. А когда бывают в Москве, поднимаются на Ле­нинские горы, к университету, откуда начался путь мно­гих из них к Байконуру. И они всегда с волнением вспо­минают май 57-го года, когда впервые на стартовом комплексе они увидели силуэт мощной ракеты…
1 мая курсант Юрий Гагарин был в увольнении. Вместе с Валентиной ходил в кино, гуляли. Вечером со­брались у родителей Валентины за праздничным столом.

Пожениться они решили еще в марте. На день рож­дения девушка подарила свою фотографию, на обрат­ной стороне сделала надпись: «Юра, помни, что кузнецы нашего счастья – это мы сами. Перед судьбой не склоняй головы. Помни, что ожидание – это большое искусство. Храни это чувство до самой счастливой мину­ты. 9 марта 1957 года. Валя».

В техникуме еще можно было раздваиваться – меч­тать о полетах и о работе литейщика. Но первая страсть все-таки победила: Юрий Гагарин решает стать военным летчиком.

В Оренбурге он и познакохмился с Валентиной.

«Он пригласил меня танцевать, – вспоминает Вален­тина Гагарина. – Вел легко, уверенно и сыпал беско­нечными вопросами: «Как вас зовут? Откуда вы? Учи­тесь или работаете? Часто ли бываете на вечерах в училище? Нравится ли танго?..» Потом был второй та­нец, третий… Позднее, когда я лучше узнала Юру, мне стало ясно, что это одно из самых примечательных свойств его характера. Он легко и свободно сходился с людьми, быстро осваивался в любой обстановке, и, ка­кое бы общество ни собралось, он сразу же становится в нем своим, чувствовал себя как рыба в воде. В ту по­ру нам было еще по двадцать. Далеко идущих планов мы не строили, чувства свои скрывали, немного стесня­лись друг друга. Сказать, что я полюбила его сразу, значит, сказать неправду. Внешне он не выделялся сре­ди других. Но сразу я поняла, что этот человек если уж станет другом, то станет на всю жизнь».

Первомайские праздники они встречали вместе в се­мье Валентины…

До старта первого человека в космос оставалось 3 го­да 11 месяцев и 18 дней.
ОКТЯБРЬ 1957
А у курсанта Юрия Гагарина – неприятность. На за­чете по теории авиационных двигателей он получил тройку.

«Пять дней провел за учебниками, – вспоминал Юрий Алексеевич, – никуда не выходил из училища и на шестой день отправился на пересдачу зачета. Препо­даватель спрашивал много и строго. Обыкновенно при повторном экзамене выше четверки не ставят. На этот раз неписаное правило было нарушено, и мне поставили «пять». На душе стало легче».

В октябре 1957 года он ждал присвоения офицерско­го звания.

Гагарин любил летать. Первое время при посадке бы­ло трудновато: рост все-таки невелик – ориентировать­ся трудно. И курсант Гагарин брал в пилотскую кабину специальную подушечку… Сколько нареканий было из-за этого самого роста! И первым над собой подшучивал сам Юрий.

О запуске спутника узнали на аэродроме – там кур­санты проводили целые дни, даже если не было полетов. Вечером в ленинской комнате долго спорили, как поле­тит в космос первый человек.

– Мы пробовали нарисовать будущий космический корабль, – рассказывал Юрий Гагарин. – Он виделся то ракетой, то шаром, то диском, то ромбом. Каждый дополнял этот карандашный набросок своими предпо­ложениями, почерпнутыми из книг научных фантастов. А я, делая зарисовки этого корабля у себя в тетради, вновь почувствовал уже знакомое мне, какое-то болез­ненное и еще неосознанное томление, все ту же тягу в космос, о которой боялся признаться самому себе.



Этот рисунок Гагарина, к сожалению, не сохранился.
Королев шел чуть впереди, молчал.

– Традиция рождается, – заметил Пилюгин, – уже второй раз так провожаем ракету. Скоро хочешь не хо­чешь, а надо будет ночами разгуливать по степи…



Сергей Павлович не ответил. Даже не улыбнулся, а лишь кивнул, мол, наверное, так и будет. Свет прожек­торов, высвечивающий лицо Королева, спрятал морщи­ны, его усталые глаза, и из-за этого Главный конструк­тор казался моложе своих пятидесяти. Чувствовал Ко­ролев себя неважно, грипповал, но в эти месяцы он не имел права болеть. Много лет спустя Сергей Павлович признается: «Когда прошла команда «Подъем!», мне по­чудилось, что ракета качнулась. Такие секунды укорачи­вают жизнь конструктора на годы…»

За спиной Королева угадывались контуры носителя. Хотя и в монтажно-испытательном корпусе, в МИКе, ра­кета выглядела внушительно, но в ночной темноте она заслоняла небо, казалась гораздо больше. Королев ино­гда оборачивался, словно проверяя, здесь ли она еще?

Ракета и спутник. Пока они еще на Земле…

На последней проверке присутствовали члены Госу­дарственной комиссии. Спутник раскинул свои антенны, и по монтажно-испытательному корпусу разнеслось «бип-бип-бип-бип». Спутник «говорил» в полной тишине, и эти звуки, чистые и непривычные, почему-то удивили всех. Потом антенны были сложены, спутник пристыко­вали к носителю и спрятали под обтекателем. Теперь он там, в конце громады, медленно плывущей к стартовой площадке.

Этой ночью им можно было бы и не приезжать к МИКу. Стартовая команда справилась бы сама и без них – конструкторов, ученых, членов Госкомиссии. Да и что особенного в вывозе ракеты? Дело ясное. Но нет, не могли спать в эту ночь ни Королев, ни Пилюгин, ни Глушко, ни другие главные – никто. Идут по шпалам, провожают носитель со спутником к стартовой.

Королев шагает впереди. И теперь, когда минуло много лет с той ночи 3 октября, можно с уверенностью сказать: первые шаги на пути к космосу не могли быть без него.

Королев будет шагать по этим шпалам, провожая в космос Лайку и корабли-спутники, первые ракеты к Лу­не и «Восток», автоматические станции к Марсу и Ве­нере и многоместные корабли.

Эту дорогу по степи, что отделяет МИК от старта, он пройдет вместе со своими соратниками, друзьями, космонавтами. А когда Королева не станет, новые ракеты, корабли и орбитальные станции будут провожать новые главные конструкторы – сподвижники и ученики Сергея Павловича.

Мы уже не узнаем, о чем думал Королев в те мину­ты. Может быть, он размышлял о том, что будет за первым спутником, как станет развиваться космонавти­ка, о полетах человека. Многое, что произойдет в кос­мосе в грядущие годы, в том числе и отделяющие 4 ок­тября 1957 года от 12 апреля 61-го, Королев предвидел. Он не умел жить сегодняшним днем, не имел на это права. Потому что волею партии стал Главным кон­структором ракетно-космической техники, и на нем ле­жала ответственность за будущее космонавтики. Он при­нял ее на себя задолго до этой ночи…
Келдыш опоздал на двадцать минут.

– Меня задержали в Центральном Комитете, – из­винился он, – нас просят по возможности ускорить ра­боты.

– К сожалению, Петр Леонидович не дождался, – заметил кто-то.

– Он пунктуальный человек, – ответил Келдыш, – и более пяти минут никогда не ждет. Кстати, хорошая привычка. А я еще раз прошу извинения. Академика Капицу я проинформирую о нашем совещании.



В кабинете собрались виднейшие советские ученые. Пока многие из них не знали, о чем пойдет речь. Пер­вым выступал Михаил Клавдиевич Тихонравов.

– Нам предстоит решить несколько проблем, с кото­рыми наука еще не сталкивалась, – начал он, – и, хотя Циолковский, а затем эксперименты в 30-х годах, прерванные войной, в определенной степени наметили пути их решения, многое, слишком многое неясно…



«Спутник» – впервые прозвучало это слово. И оно не произвело особого впечатления на присутствующих, его восприняли так, будто речь идет о новом научном при­боре. Тем более что Михаил Клавдиевич начал расска­зывать об основных конструкторских идеях, о «начинке» этого аппарата, об агрегатах, необходимых для нор­мальной работы спутника, о том, что научную аппарату­ру, помещенную на объекте, следует стыковать с теле­метрией… Впрочем, Тихонравов по реакции некоторых присутствующих понял, что термин «телеметрия» сле­дует пояснить, и он подробно и терпеливо объяснял, каким образом информация поступает со спутника на Землю и как она должна расшифровываться.

Как это обычно случалось с ним, Михаил Клавдиевич увлекся, и его сообщение уже стало мало походить на научный доклад, а скорее на фантазирование – по крайней мере так многим показалось. И это тоже было очень интересно, потому что Тихонравов умел говорить образно и нестандартно.

– Я знаю, как волнует старт ракеты, и глубоко убежден: если увидишь его хотя бы раз, то никогда не забудешь и будешь мечтать о новом старте… – говорил он, и все присутствующие, хотя многие из них видели ракету лишь на рисунках в книгах Циолковского, согласились, что старт ракеты – это действительно красивое зрелище.



Все-таки умел собирать вокруг себя интересных лю­дей Королев! Тихонравов уже давно работал в его КБ, и, зная пристрастие Михаила Клавдиевича к внеземным делам – еще в конце сороковых годов он выдвинул ряд интересных проектов, в том числе полет человека на стратосферной ракете, – Сергей Павлович поручил его отделу проектные дела по спутникам.

В кабинет вошел Абрам Федорович Иоффе. На это совещание он был приглашен из Ленинграда. Как всег­да, на лице у ученого добрая улыбка, которая сразу располагала к себе. Иоффе сел и начал внимательно слушать докладчика.

Речь зашла о холодильных установках и источниках питания, которые надо установить на борту спутника. Абрам Федорович вмешался:

– Холодильные установки – это слишком громозд­ко для таких нежных объектов. – Иоффе говорил тихо, будто размышляя вслух. – А вот солнечные батареи – это интересно. Наверное, следует подключить ленин­градцев из института полупроводников и группу Викто­ра Сергеевича Вавилова, что работает в ФИАНе.



Келдыш тут же набрал номер телефона члена-кор­респондента АН СССР Б. М. Вула (в будущем ака­демика), за несколько минут обрисовал проблему.

– Подключим физиков, которые этим занимаются. Идея действительно очень интересна и перспективна, – откликнулся Вул.


Небольшое отступление. Именно сотрудники ФИАНа вложили очень много труда в создание первых солнечных батарей для спутников Земли. А ведь нужно было объединить усилия нескольких институтов, привлечь промышленность, получить чистый кремний. И не было многомесячных переговоров, томов бумаг и писем, со­гласований по всевозможным инстанциям и тому подоб­ное, что часто встречается в научных учреждениях се­годня. И не только в научных. Достаточно было одного телефонного звонка, беседы двух людей, уважающих друг друга и понимающих, что они выполняют нужную и чрезвычайно важную для страны работу.

Уже на третьем искусственном спутнике Земли были установлены солнечные батареи, чье рождение началось с разговора по телефону Келдыша и Вула.
Совещание продолжалось. Стенограмма его не ве­лась. В том не было необходимости, потому что Мсти­слав Всеволодович на этот раз ждал от коллег по Ака­демии наук не каких-то конкретных решений и предло­жений (хотя они и поступали), – ему надо было опре­делить масштабы будущей программы освоения космо­са, главные направления исследований.

Впрочем, жаль, что нет стенограммы. Участники со­вещания вспоминают, что идеи многих экспериментов рождались именно на этом совещании, – через несколь­ко лет они были реализованы на спутниках Земли, а не­которые из ученых, приглашенных М. В. Келдышем, «переквалифицировались» – до нынешнего дня они пре­даны космосу, хотя до этой встречи и не собирались оставлять свои сугубо «земные» отрасли.

В заключение совещания выступил Мстислав Всево­лодович.

– Итоги подводить не буду, – сказал он. – Я не ошибусь, если отмечу: мы пришли к общему выводу, что в развитие исследований со спутников Земли могут вне­сти вклад очень многие институты, а следовательно, на­ша задача – заинтересовать их, а также отдельных ученых в наших программах. Я надеюсь и на содействие всех присутствующих…



После совещания Келдыш задержал своих сотруд­ников.

– Завтра утром необходимо разослать письма ака­демикам и членам-корреспондентам – мы должны из­учить их предложения, а также пригласить всех, кто необходим для создания магнитометра и прибора для изучения космических лучей, – неожиданно Мстислав Всеволодович улыбнулся, – в общем, дорогие товари­щи, придется нам поработать без отдыха…

– И как долго? – шутливо спросил один из сотруд­ников.

– Для начала годика полтора-два. – Келдыш уже не улыбался. – А потом не знаю… Слишком большое дело начинаем, сейчас даже трудно предвидеть все по­следствия…



В тот же вечер Келдыш и Королев встретились в академии, чтобы наметить совместную работу на бли­жайшие месяц-два. Договорились, что осенью можно бу­дет входить в Центральный Комитет партии и прави­тельство с конкретными предложениями по созданию научной аппаратуры для спутников Земли. В этом доку­менте уже должны быть конкретные организации и фа­милии ученых, которые разрабатывают нужные при­боры.
Еще одно отступление. Через 15 лет, когда уже не стало Сергея Павловича Королева, я попросил прези­дента Академии наук СССР М. В. Келдыша рассказать о тех событиях лета 1955 года, когда начала формиро­ваться научная программа исследований космоса. «Шла нормальная работа, – ответил академик, – ну а итоги ее известны…» Келдыш не любил говорить о себе. И только иногда, на космодроме или в Центре дальней космической связи, когда выпадало несколько свобод­ных часов, он вспоминал о прошлом. Однажды мне по­счастливилось услышать его рассказ о «прологе к спут­нику», как он сам выразился. Одну фразу я запомнил на всю жизнь. «Это было прекрасное время, потому что мы были молоды и даже космос не страшил нас», – ска­зал Мстислав Всеволодович. И слышалась в его словах грусть, и непривычно было видеть Келдыша таким.
Однажды многие крупные ученые страны получили письмо. «Как можно использовать космос?» – вопрос некоторых поставил в тупик. И поэтому ответы пришли разные:

«Фантастикой не увлекаюсь…»

«Думаю, что это произойдет через несколько десяти­летий, и наши дети и внуки смогут сказать точнее…»

«Давайте научимся летать сначала в стратосфере…»

Но большинство ответов было иным.

«Можно провести уникальные эксперименты в раз­ных областях астрономии…»

«Бесспорный интерес представит изучение всевоз­можных частиц и излучений».

«Если в любой отрасли знания открываются возмож­ности проникнуть в новую, девственную область иссле­дования, то это надо обязательно сделать, так как исто­рия науки учит, что проникновение в новые области, как правило, и ведет к открытию тех важнейших явлений природы, которые наиболее значительно расширяют пути развития человеческой культуры», – высказал мнение академик П. Л. Капица.

И хотя ответы были очень пестрыми, а некоторые идеи и предложения выглядели невероятно сложными и почти неосуществимыми, тем не менее каждый из них помог выработать четкую программу работ в космосе.
Для многих из тех, кто провожал 4 октября в космос первый спутник, его старт начался именно летом 55-го. В конструкторском бюро С. П. Королева создается мощ­ная ракета-носитель, первая партия изыскателей выле­тает в Казахстан, где выбирает место для строитель­ства космодрома, а в Академию наук СССР приглаша­ются специалисты из различных институтов. Это были уже рабочие совещания, и в них самое активное участие принимал М. К. Тихонравов.

Для создания одного прибора требовалось объеди­нить НИИ и КБ, предприятия и лаборатории. Многие из тех, кто в течение последующих 25 лет будет рабо­тать вместе, впервые знакомятся в стенах академии.

В ноябре из Академии наук в ЦК КПСС и Совет Министров СССР ушло письмо, в котором была изло­жена четкая программа научных исследований в космо­се. В январе 1956 года появилась «Специальная комис­сия по объекту «Д». Ее возглавил М. В. Келдыш, заме­стителями были назначены С. П. Королев и М. К. Тихо­нравов, ученым секретарем Г. А. Скуридин.

Объект «Д» – это искусственный спутник Земли.
И маститые ученые сели за парты. Академики вни­мательно прислушивались к тому, о чем рассказывали посланцы Королева. Инженеры из его конструкторского бюро читали лекции о ракетной технике, о проектирова­нии и компоновке спутников, об устройстве тех или иных систем.

А затем они сами становились слушателями, потому что ученые теперь уже им рассказывали о том, как луч­ше изучать космические лучи и магнитные поля, верх­нюю атмосферу и Солнце.

Потом все вместе склонялись над чертежами и «со­стыковывали» науку с техникой, ведь для каждого изме­рительного прибора нужно определенное число каналов телеметрии, а разъемы и штеккеры должны быть об­щими.

«Космический университет» действовал долго, по су­ти, он работает и сегодня – те принципы взаимодей­ствия, что родились в канун запуска первого спутника, оказались эффективными и в конце концов превратились в аксиомы. Сейчас любой новый проект, в том числе и международный, начинается именно со стыковки науч­ных проблем и систем космического аппарата. Это азы проектирования, но в 55-м они только создавались.

Пожалуй, именно в это время впервые проявилась черта Сергея Павловича Королева, которая удивляла многих. Казалось бы, зачем Главному конструктору ин­тересоваться научными приборами, мол, его задача сде­лать ракету и сам аппарат. А за «начинку» пусть отве­чают те, кому это положено… Но СП не мог иначе, его интересовало буквально все. Он всегда считал себя от­ветственным за эксперимент в целом, за всю программу работ в космосе. Не хотел, да и не умел он делить на «свое» и «чужое», хотя собственных забот по созданию ракеты-носителя у Королева хватало. Но была под­держка, которую он ощущал всегда.

– Стиль работы, сама идея и возможность оказать­ся первыми в космосе, – говорит один из соратников Келдыша и Королева, – настолько завладела людьми, что все работали самоотверженно. Больше всего боя­лись, что, к примеру, Сергей Павлович скажет: «В суб­боту или воскресенье вы можете отдыхать». Это означа­ло, что вы ему больше не нужны… И шутка тогда роди­лась. При поступлении в КБ молодой инженер спраши­вает начальника отдела кадров: «А скажите, когда у вас начинается и заканчивается рабочий день?» Тот отве­чает: «Работаем от гимна до гимна…» Я прочитал в одной книге воспоминаний такие слова: «Мы были пленниками своего долга». По-моему, сказано точно. Это был долг перед партией, народом, Родиной.


События торопили Королева. Давно уже время Главного конструктора было спрессовано до предела: свет в его кабинете горел далеко за полночь, а на ра­боту он приезжал одним из первых. И в этой круговер­ти совещаний, встреч с проектантами и конструкторами, переговоров со смежниками и специалистами из Акаде­мии наук, которые начали работу над «начинкой» спут­ника, казалось бы, у Сергея Павловича не было воз­можности взглянуть на происходящее как бы со сторо­ны. Он был в центре событий, точнее, их эпицентром… Но взгляд такой был нужен – требовался четкий ана­лиз ситуации. Ведь американцы могут опередить. Они готовились к запуску «Авангарда» – даже название спутника подтверждало, что приоритет в космосе будет за ними.

Королев прекрасно понимал, что этого допустить нельзя. Ему было ясно, что в США нет таких ракет, ко­торые создаются у нас. Более того, «американе» (как говорил Королев) не способны запустить аппарат, вес которого превышал бы десять-пятнадцать килограммов. Значит, они форсируют работы с единственной целью – стать первыми.

– Они делают не «Авангард», а апельсин, – пошу­тил как-то Сергей Павлович, – никакого сравнения с нашим «объектом Д» он не выдерживает, но это не может быть оправданием, если мы окажемся вторыми.



Однако разработка научной аппаратуры для тяже­лого спутника затягивалась. Слишком сложны были проблемы, с которыми столкнулись ученые, – и это было объяснимо, так как все или почти все делалось впервые. И тогда Сергей Павлович Королев входит в правитель­ство с предложением создать «простейший» искусствен­ный спутник Земли – ПС-1. Это и был первый искус­ственный спутник Земли, который стартовал 4 октября 1957 года.

Впрочем, до старта еще было очень далеко.
«В сентябре 1956 года. США сделали попытку запус­тить на базе Патрик, штат Флорида, трехступенчатую ракету и на ней спутник, сохраняя это в секрете, – пи­шет в ЦК КПСС и Совет Министров СССР Сергейник, и третья ступень их ракеты, по-видимому, с шаро­видным контейнером пролетела около 3000 миль, или примерно 4800 км, о чем они объявили после этого в печати как о выдающемся национальном рекорде и под­черкнули при этом, что американские ракеты летают дальше и выше всех ракет в мире, в том числе и совет­ских ракет. По отдельным сведениям, имеющимся в пе­чати, США готовятся в ближайшие месяцы к новым попыткам запуска искусственного спутника Земли, желая, очевидно, любой ценой добиться приоритета… Докладывая о современном состоянии вопроса о воз­можности запуска в ближайшее время искусственного спутника Земли в СССР и в США, просим одобрить следующие предложения:

1. Промышленным министерствам по сложившейся кооперации с участием Академии наук СССР подгото­вить две ракеты в варианте искусственного спутника Земли к запуску в апреле – июне 1957 г.

2. Организовать авторитетную координационную междуведомственную комиссию для руководства всеми работами по первым двум запускам искусственного спутника Земли в СССР…»
Центральный Комитет партии, правительство под­держали Сергея Павловича, хотя не было еще ни раке­ты, ни спутников, ни космодрома, откуда эти спутники должны были стартовать.

Риск? Безусловно… Но была глубокая уверенность, что тысячи людей будут работать самоотверженно, что­бы выполнить задание Родины. Была уверенность в та­ланте конструкторов, в мастерстве рабочих, в строите­лях, которые в суровых степях Казахстана создавали Байконур.

Наконец была полная уверенность в Сергее Павло­виче Королеве, Мстиславе Всеволодовиче Келдыше и других руководителях, которым была доверена столь трудная и ответственная задача. В их таланте, в их организаторских способностях.

Константин Петрович Феоктистов говорит о своем Главном конструкторе:

– Он умел выделить главное именно на сегодняшний день и смело отложить то, что главным станет лишь завтра. И это не противоречило его постоянным размыш­лениям о перспективе, нацеленности на будущее. Коро­лев обладал редкой способностью собирать вокруг себя одаренных конструкторов и производственников, увлекать их за собой, организовывать их дружную работу, причем умел не давать разрастаться в конфликты вся­кого рода трениям, неизбежным в напряженной, дина­мичной работе.



Сейчас главным для Королева стало создание спут­ника, первого в истории человечества.
В своих научных трудах, в докладах на конферен­циях, в служебных записках и в беседах с соратниками чаще всего Сергей Павлович размышлял о создании ра­кеты, на которой полетит человек. Еще в 1934 году он пишет об этом. А когда новая мощная ракета уже нача­ла изготовляться в металле, он говорит о таком полете все чаще… Но в месяцы, предшествующие запуску спут­ника, Королев упоминает лишь о нем. Это главное на нынешнем этапе, хотя в его конструкторском бюро про­ектанты по заданию Королева и начинают прорабаты­вать варианты будущего «Востока». Но их черед придет позже, а сейчас – только спутник!

В творческом наследии академика С. П. Королева, часть которого была опубликована, есть целый ряд до­кументов, позволяющих проследить «вывод спутника на орбиту».

1954 год. Член-корреспондент АН СССР С. П. Коро­лев в отчете о научной деятельности, представленном в Отделение технических наук АН СССР, пишет: «Прин­ципиально возможно при посредстве ракетных летатель­ных аппаратов осуществить полеты на неограниченные дальности, практически со сколь угодно большими ско­ростями движения, на беспредельно большие высоты. В настоящее время все более близким и реальным ка­жется создание искусственного спутника Земли и ра­кетного корабля для полетов человека на большие вы­соты и для исследования межпланетного простран­ства…»

1955 год. Строки из очередного отчета в Академию наук: «В истекшем году были начаты работы по даль­нейшему исследованию высоких слоев атмосферы до вы­сот 200—500 км по заданиям в основном институтов АН СССР и других организаций. Эти работы носили в основном исследовательский и проектный характер. В конце 1955 г. были начаты исследовательские работы и подготовлены общие соображения в связи с созданием искусственного спутника Земли…»

1956 год. С. П. Королев выступает на Всесоюзной конференции по ракетным исследованиям верхних слоев атмосферы. Он, в частности, говорит: «Мне хочется вос­пользоваться приятной возможностью отметить работу научно-исследовательских организаций и конструктор­ских бюро промышленности, которые внесли большой творческий вклад в испытания и отработку ракет для вы­сотных исследований. Я имею в виду конструкторские научно-исследовательские коллективы, работавшие под руководством главных конструкторов Н. А. Пилюгина, В. П. Глушко и других. Мне хотелось бы также побла­годарить здесь работников нашего конструкторского бю­ро, которые работали по этой тематике. Несколько теп­лых слов благодарности я хотел бы сказать в адрес товарищей, производивших пуски ракет. Чрезвычайно интересным вопросом является вопрос наших дальней­ших перспектив. Несомненно, участники нашей конфе­ренции интересуются, а что же мы будем делать дальше, какие есть технические возможности расширить наши исследования высоких слоев атмосферы и каким мери­лом во времени и в наших возможностях можно изме­рить реальность того, что может быть положено в осно­ву этих работ? На этот вопрос можно ответить довольно коротко и просто: в соответствии с имеющимися на этот счет решениями – это задача освоения высоты порядка 500 км…»
«Просим разрешить подготовку и проведение проб­ных пусков двух ракет, приспособленных в варианте ИСЗ в период апрель—июнь 1957 года, до официально­го начала международного геофизического года, – пи­сал в ЦК КПСС и Совет Министров СССР С. П. Коро­лев. – Ракету путем некоторых переделок можно при­способить для пуска варианта ИСЗ, имеющего неболь­шой полезный груз в виде приборов весом около 25 кг.

Таким образом, на орбиту ИСЗ вокруг Земли на вы­соте 225—500 км от поверхности Земли можно запустить центральный блок ракеты весом 7700 кг и отделяющий­ся шаровидный контейнер собственно спутника диамет­ром около 450 мм и весом 40—50 кг.

В числе приборов на спутнике может быть установ­лена специальная коротковолновая передающая станция с источником питания из расчета на 7—10 суток действия.

Разрабатывается ИСЗ весом около 1200 кг, куда входит большое количество разнообразной аппаратуры для научных исследований, подопытные животные и т. д. Первый запуск этого спутника установлен в 1957 году и, учитывая большую сложность, может быть произведен в конце 1957 года…»



Вечером к Главному конструктору пришли проектан­ты. Они показывали варианты первого спутника – «пээсика», как нежно называли его в КБ.

– Не годится, – коротко сказал Королев, едва гля­нув на чертежи, – спутник должен быть шарообраз­ным…



Он не стал ничего объяснять. И проектантам показа­лось, что «шеф чудит», – так, по крайней мере, они рас­сказывали коллегам. Ведь форма для аппарата, находя­щегося в космическом полете, не имеет никакого значе­ния!

И только после запуска спутника все поняли, на­сколько опять-таки был прав Сергей Павлович! Спутник стал символом – крохотной рукотворной Землей, и внешне он должен был на нее походить!
В конце весны 57-го года Сергей Павлович выехал на Байконур. Строители рапортовали: к празднику 1 Мая завершен стартовый комплекс. Началась подготовка к пуску первой межконтинентальной ракеты. В конце ав­густа Королев вернулся в Москву.
Делегация ученых, возглавляемая Л. И. Седовым, вылетела на конгресс Международной астронавтической федерации в Копенгаген. Всех его участников ждал сюр­приз: американская делегация привезла письмо прези­дента США, в котором тот сообщал, что в 1957—1958 го­дах в США будет осуществлен запуск искусственного спутника Земли. Как и ожидали американцы, «супербом­ба» взорвалась – сенсационное сообщение было переда­но из Копенгагена всеми агентствами.

На пресс-конференции Леонида Ивановича Седова засыпали вопросами. Один из них возмутил академика: «Господин Седов, легенды ходят о «русской тройке», но сможет ли она вывезти вас в космос хотя бы через сто лет?»

Седов вспыхнул, резко встал.

– Я бы с большим уважением относился к народу, который спас Европу от фашизма, – сказал Леонид Иванович. – Мне кажется, что наступило время, когда можно направить совместные усилия на создание искус­ственного спутника и переключить военный потенциал на мирные и благородные цели развития космических полетов. Наша страна готова к такой работе.


В сентябрьском номере «Вестника Академии наук СССР» была напечатана большая статья «Современные проблемы космических полетов». В ней, в частности, го­ворилось:

«…Нет сомнения, что развитие этой многогранной проблемы будет проходить тем успешнее, чем слажен­нее будут работать представители различных отраслей науки и техники, чем рациональнее будут расходоваться усилия ученых, чем яснее будут определены стоящие перед ними задачи. В связи с этим для координации на­учных работ по овладению космическим пространством… создана постоянная междуведомственная комиссия, в со­став которой входят многие крупнейшие ученые нашей страны.

Некоторые ученые считают, что создание искус­ственного спутника Земли откроет новые перспективы и для решения многих крупных народнохозяйственных за­дач. К числу последних относят возможность использо­вания спутника для наблюдения за общим движением облаков в атмосфере и льдов в Ледовитом океане, что позволит точнее прогнозировать погоду и условия север­ного судоходства, возможность использования спутника для ретрансляции телепередач и для решения ряда дру­гих специальных вопросов радиосвязи».


Август 1957 года. Запуск межконтинентальной раке­ты. Ее головная часть падает в расчетном районе Тихого океана. Сообщение ТАСС встречается за океаном с не­доверием: специалисты-ракетчики утверждают, что за столь короткий промежуток времени, отделяющий нашу страну от войны, невозможно создать такую совершен­ную и сложную конструкцию, как межконтинентальная ракета. Тем более что все крупные специалисты по ра­кетам из Германии находятся в США, Вернер фон Браун совсем недавно заявил, что «русские далеко по­зади…».

Новая ракета унесет спутник, она не только откроет космическую эру, но и умерит пыл поборников «холод­ной войны» – они убедятся, что в СССР созданы мощ­ные носители.
Колонный зал Дома союзов. На сцене большой порт­рет К. Э. Циолковского. Академия наук СССР отмечает 100-летие со дня рождения ученого. На трибуну поднима­ется член-корреспондент АН СССР С. П. Королев. В его докладе «О практическом значении научных и техничес­ких предложений Циолковского в области ракетной тех­ники» звучат такие слова: «В ближайшее время с науч­ными целями в СССР и США будут произведены первые пробные пуски искусственных спутников Земли».

Ученый волнуется. После этой фразы он на секунду замолкает, словно ожидая аплодисментов. Но зал мол­чит. Лишь несколько человек знают: пуск уже утверж­ден, и завтра докладчик должен вылететь в Казахстан.

Как ни странно, но мало кто обратил внимание на эти слова, хотя 17 сентября они были напечатаны в «Правде». Перед публикацией М. В. Келдыш и С. П. Королев просмотрели статью, внесли корректи­вы – они уже четко знали, что надо в первую очередь делать вне Земли.

Они думали и о первом полете человека. Но вот что характерно: обсуждали трудности чисто технического характера. Конечно же, знали и о тех огромных сложно­стях, которые предстоит преодолеть первому космонав­ту. Но оба – Королев и Келдыш – не сомневались: среди молодых летчиков найдутся тысячи, которые смело пойдут на любой риск, даже если цена ему – жизнь…

До 4 октября оставалось две недели… Почему же так спокойно встретили сообщение о подготовке к пуску спутника ученые?

«Нам казалось, что Сергей Павлович говорит о дале­ком будущем, – признался позже один из участников заседания. – Слишком фантастичной выглядела сама возможность появления принципиально новой области науки…»

Вечером встречались во Внукове у газетного киоска. Королев, Келдыш, Воскресенский, Глушко, Пилюгин…

Летели, как обычно, ночью.

– Рабочее время надо беречь, – говорил Сергей Павлович.



Утром самолет приземлился на степном аэродроме. Несколько деревянных домиков, палатки, вагончики… «Космодром Байконур» – этим словам еще только суж­дено было родиться…
Он всегда торопился. Казалось, догадывался, что жизнь подарила всего 59 лет, и он дорожил каждой ее минутой. Работал, не зная выходных и отпусков, вникал в каждую мелочь вовсе не потому, что не доверял своим соратникам и сотрудникам, – просто не имел права че­го-то не знать: ведь он был Главным конструктором.

Но иногда этот стремительный бег в будущее, кото­рое он умел и видеть и приближать, вдруг становился незаметным – Сергей Павлович как бы останавливался, чтобы лучше осмотреться, а может быть, даже подумать о том, не сделал ли он ошибки, не свернул ли с избран­ного пути. Эти мгновения его жизни помнят все, кто был рядом.

Есть такая любительская фотография: Королев стоит у подножия ракеты и смотрит ввысь, на корабль, куда только что забрался экипаж. Он смотрит чуть сбоку – у Сергея Павловича была короткая шея, и оттого выра­жение лица Главного конструктора необычно: во взгляде чувствуется отрешенность и волнение, сомнение и страст­ное желание проникнуть в то будущее, что придет через полчаса, когда ракетные двигатели заработают во всю мощь. Рядом с громадой носителя человек выглядит ма­леньким, почти беспомощным, но стоит всмотреться в черты этого словно вырубленного из скалы лица, и начи­наешь понимать, насколько велика сила этого человека, которого за глаза, а иногда и впрямую коротко называ­ли СП. Кажется, его взгляд уже проложил дорогу в кос­мос той ракете, что должна взлететь.

Таким его запомнили. На всю жизнь, потому что СП вошел в нее сразу и навсегда, если уж любили его, то беспредельно…
Слишком велика была дистанция между Главным конструктором и рядовыми инженерами и техниками, поступившими на работу в конструкторское бюро С. П. Королева. Это много позже те самые «рядовые» станут прославленными космонавтами, героями, людьми, которыми мы, современники, гордимся. А в самом начале космической эры сияло имя их Главного конструктора, уже тогда он казался легендарной личностью (да и был ею!), но тем не менее нашлись-таки в его жизни минуты, когда он становился рядом с ними, помогал, советовался, беседовал. И эти мгновения они помнят до мельчайших подробностей. Время не стирает их из памяти, и сегодня они по-прежнему возвращаются к Сергею Павловичу, к своему Учителю, хотя некоторым из них уже больше лет, чем было тогда Королеву. Годы не щадят и космо­навтов, они не старят только тех, кого уже нет с нами…

Каким же помнят космонавты Королева? И что в ха­рактере Главного конструктора нравилось больше всего?

«Он был беспредельно предан своему делу!» – так ответил на мой вопрос дважды Герой Советского Союза Георгий Гречко. А потом космонавт рассказал о несколь­ких случаях, которые помогли ему сделать этот вывод.

Спутник уже собран. Начались заключительные испытания. И вдруг обнаружена течь электролита.

По распоряжению Королева испытатели разобрали объект. Королев стоит рядом, смотрит. И вдруг он уви­дел нечто необычное…

– Что это такое?! – закипел Сергей Павлович. – Откуда такая безответственность!



Испытатели не могли понять, что так возмутило Глав­ного. А Королев уже «бушевал».

Выяснилось, что Сергей Павлович увидел… некраси­вую пайку. Соединение было добротным, надежным, со­ответствовало техническим условиям, но выполнено было некрасиво, «грязновато», как говорят специалисты.

– Первый спутник, всего лишь первый спутник! – возмущался Королев, – а вы позволяете себе такую пайку!

– Но ее же никто не увидит, – заметил кто-то. Неосторожная фраза переполнила чашу терпения.

– А вы для кого работаете? Не для себя разве?! Вы­говор… Это у меня еще мягкий характер, а вообще-то за такое отношение к делу увольнять надо… – И еще долго Сергей Павлович не мог успокоиться. Даже много лет спустя он напоминал об этой злосчастной пайке.



В таблицу заправки носителя вкралась ошибка. Ра­боты были приостановлены, а на вершине ракеты ждал запуска третий искусственный спутник Земли.

– Под рукой не было электронной вычислительной машины, – говорит Георгий Гречко, – так что при­шлось вооружиться логарифмической линейкой и взять­ся за расчеты… Около часа ночи заходит в комнату Сергей Павлович. «Что делаешь?» – спрашивает. От­вечаю: «Заправку считаю». Он уже знал, что эту рабо­ту надо проводить на космодроме. «Иди спать, позд­но», – говорит СП. Я ему объясняю, что если пойду спать, то к утру не будет расчета. Королев внимательно посмотрел на меня, помолчал, а потом коротко бросил: «Тогда считай». И ушел. Потом несколько раз заходил, интересовался, как идут дела. И всю ночь тоже не спал…



Много лет прошло с тех пор, а до мельчайших по­дробностей помнит космонавт ту бессонную ночь Глав­ного конструктора, одну из очень многих.

Георгий Гречко находит в своем архиве фотогра­фию: ракета и космический корабль в степи между монтажно-испытательным корпусом и стартовой пло­щадкой. Дюзы ракетных двигателей горят в ярких лу­чах солнца…

– Это вывоз ракеты, – говорит космонавт, – есть в стороне от насыпи всего одна точка, откуда ракета и корабль выглядят столь величественно. Когда теперь бываю на космодроме, за вывозом носителя я смотрю только отсюда… Эта привычка идет от Сергея Павло­вича. Было так: раньше мы запускали небольшие ра­кеты – метеорологические, геофизические, и вот рож­дение гиганта, который начал космическую эру. Раке­та – самая большая в мире – появляется из совер­шенно невиданного до сих пор ангара… Такое раньше можно было увидеть разве только в фантастических фильмах. Конечно, мы, молодые инженеры, старались взглянуть в эти минуты на ракету. Шлагбаум – даль­ше не пускают. Мы на цыпочки поднимались, чтобы увидеть что-нибудь… Пять часов утра, рассвет… К со­жалению, ничего не видно. Вдруг рядом останавливает­ся машина, выходит Сергей Павлович. «Хотите вывоз посмотреть, ребята? – спрашивает и тут же распоря­жается: – Давайте ко мне в машину». Привез на это самое место. – Гречко показывает на снимок. – «От­сюда лучше всего видно, – сказал Королев, – если есть свободное время, я тут бываю…» Оставил нас и уехал… До сих пор я волнуюсь, когда вижу вывоз ра­кеты, ее установку и, конечно, старт. Не знаю, может, кто-то привык к этому, а я не могу. Для меня каждый запуск – событие.


Для многих из тех, кто 4 октября 1957 года был на Байконуре и видел, как уходил в небо первый искус­ственный спутник Земли, отсчет космической эры че­ловечества начинается со звуков горна, прозвучавшего за несколько минут до старта.

Неожиданно – это не предусматривал график под­готовки к пуску – на опустевшей стартовой площадке появился трубач. Он запрокинул голову, поднес к гу­бам горн.

Одним эти звуки напомнили о Первой Конной, о ми­нувшей войне, о прожитых годах.

Другим показалось, что горнист провозглашает бу­дущее, о котором так долго они мечтали и во имя которого они не щадили себя.

Ни перед одним из запусков, на которые столь бо­гаты минувшие годы, не появится на стартовой горнист. Он был здесь единственный раз, 4 октября 1957 года, соединив для людей, открывших космическую эпоху, прошлое с будущим.
У летчиков праздник. Товарищи по службе поздрав­ляли молодых – Юрия и Валентину Гагариных. Один из тостов прозвучал символически:

– Космического счастья вам, друзья!


В этот день шел праздничный правительственный прием. Были на нем и те ученые и конструкторы, кото­рые только что вернулись с Байконура. Звучали тосты.

– За полет человека! – предложил кто-то.



Королев нахмурился.

– Рано, – сказал он, – только начинаем путь в космос.


До старта Юрия Гагарина оставалось 3 года 5 ме­сяцев и 6 дней.
1   2   3   4   5   6

  • ОКТЯБРЬ 1957