Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Вкус дикой смородины




страница1/10
Дата02.07.2017
Размер2.47 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10


© Ибрагимов И.М., 1979. Все права защищены

Произведение публикуется с разрешения автора

Не допускается тиражирование, воспроизведение текста или его фрагментов с целью коммерческого использования

Дата публикации на сайте www.literatura.kg: 21 мая 2011 года



Исраил Ибрагимов
ВКУС ДИКОЙ СМОРОДИНЫ

Роман
В своей первой книге И.Ибрагимов рассказывает о земляках, об их жизни, не застывшей в этнографической первозданности, а жизни современной. Герой романа Толен, рабочий геологической партии, в стречает в горах стерегущую отару колхозных овец Шакен. Сложные отношения с молодой вдовой, с ее детьми и свекром пробуждают в Толене чувство ответственности за судьбы людей, ставших ему близкими. Герой должен сделать окончательный выбор своего жизненного пути.


Публикуется по книге: Исраил Ибрагимов. Созвездие мельниц: Роман, повесть. – Фрунзе: Кыргызстан, 1987. – 256 с.

ББК 84 Р7–44

И 15

4702010200–187



И ----------------------- 151–87

М 451(17)–87




СОДЕРЖАНИЕ

Толен


Шакен

Булбулка


Абдрасул

Конурбай


Баракан

Сабит


Кадрахун

Борубай


Толен

ТОЛЕН
В поселке, что лежал по ту сторону невысокого пологого перевала, сегодня должны были крутить кинокартину. Что-то французское. Не то с участием Жерара Филипа, не то с Жаном Габеном. Весть о кинофильме принес конюх Майрык. Майрык жил с семьей в поселке и по этой причине в неделю раз, отпросившись у начальства, ездил ночевать домой. Вчера Майрык с женой сходил в кино. Картина ему понравилась необычайно. С горящими от восторга глазами Майрык пересказывал сюжет. В фильме было много любовных приключений с изменами, погонями, сражениями, королями, королевами, принцессами и вообще с необыкновенно красивыми мужчинами и женщинами. Люди интересовались: «Майрык, фильм французский?» — «Французский, французский…» — «Жерар Филип играет?» — «Играет, играет…» — «Жан Габен играет?» — «Еще как играет!» — «А Жан Маре?..» — «Играет, играет…» В голове экспедиционного конюха была великая путаница имен, но это не имело никакого значения, — важно было то, что в поселок привезли новую картину, и не какую-нибудь, а двухсерийную, цветную, важно было то, что весть, сообщенная Майрыком, развеяла однообразие лагерной жизни… Так идти или отложить эту затею до следующего, более подходящего случая? Но когда представится этот случай? Через неделю?.Месяц?.. А ведь сегодня камеральный день — «камералка»! «Камералка» — отбой хождениям по горам. В такие дни геологи, склонившись над раскладными столами, приводят в порядок полевые дневники, полевые журналы, планшеты, схемы; пакуют в ящики, готовя к отправке, образчики камней, намечают программы будущих маршрутов. Для отряда землекопов «камералка» выходной день — делай, что пожелает душа: хочешь — вкалывай, хочешь — отсыпайся, забей «козла», купайся, штопай, рыбачь!

Лагерь был небольшой: шесть палаток в ряд, и на отшибе, среди пахучих кустарников курая, еще две, в которых жили землекопы.

Толен Мамытбеков был «прописан» в палатке землекопов. В ней, кроме него, жили еще двое, Коньков и Кадрахун.

Конькова не то восхищенно, не то ласково называли иногда Экскаватором. Называли его так за глаза. С глазу же на глаз для всех, кто был поближе и помоложе, он всегда был дядей Митей, для начальства — Федорычем, для тех, кто выплачивал по ведомости зарплату, — Коньковым, а для тех, кто составлял списки для награждения и благодарностей, — Дмитрием Федоровичем Коньковым. Коньков говорил тоненьким и жалостливым голосом. На вопрос, как идут у него дела, он почтн всегда отвечал: «Помаленьку… спешить некуда», или: «Да никак. Копаюсь, как в ноздре, — тьфу…»

Кадрахун, другой землекоп, был не так знаменит, как его приятель. И неудивительно: Кадрахун пришел к геологам недавно. Он был худощав, редкозуб, жевал нас. Любимым словом у него было «тойзентойфель»*. Слово попало на язык в военные годы да так и приклеилось крепко. А ведь со дня окончания войны прошло уже много лет! Словом этим Кадрахун по любому поводу охотно угощал своих собеседников.

(*Тысяча чертей, искаженное от «таузенд тойфель» (нем.))

У Толена не было такой громкой славы, как у Конькова, и даже такой тихой, как у Кадрахуна. Коньков часто звал его на русский манер Толей, а Кадрахун — Толеном, остальные же звали просто Мамытбековым. У него не было любимого словца, но зато был «фирменный» способ прикуривания. О, как прикуривал Мамытбеков! Коробка спичек, словно выброшенная из катапульты, взлетала вверх и еще описывала в воздухе какую-то замысловатую траекторию, а сигарета уже была прикуренной. Правда, когда человеку далеко за тридцать, подобные фокусы удаются все реже и реже, а как жаль! Как жаль!

Кроме них в палатке временно на неделю поселился студент-практикант. Впрочем, наведывался он сюда редко, что не очень-то огорчало землекопов.

До конца дня было далеко, а еще меньше до начала небольшого «бемса» — так Мамытбеков называл увеселительные мероприятия, подразумевая в данном случае киносеанс в поселке. Толен, полулежа на раскладушке, от нечего делать перелистывал довольно мудреную книгу, которую он взял почитать у студента-практиканта. Кадрахун, закончив стирку, осматривал и складывал в угол палатки рабочие инструменты. Коньков достал из чемодана тетрадку и что-то стал писать, трудно и медленно, словно складывая в штабель глыбы камней.

— Запамятовал, — Коньков оторвался от тетрадки, повернулся к Толену. — У меня был разговор с начальством.

Толен насторожился, закрыл книгу.

— Так.

— Насчет тебя. В Кичик-Су шурфуешь?



— Предположим.

— Замеряли у тебя?

— Было такое.

— Объему у тебя оказалось того…

— Все?

— В общем, чихвостить тебя будут.



Коньков снова закопошился в чемодане, извлек оттуда костюм, купленный им недавно за 70 рублей в автолавке, повесил его на спинку кровати, присел и задумался.

— Всю жизнь чихвостят, — Толен сел на краешек кровати напротив Конькова, опустил босые ноги на пол, устланный хвоей. Мягкие арчовые иглы щекотно и мягко коснулись ступней. — У меня кожа стала дубленой. Понимаешь, крепкой. Точно камень шестой категории — нужно бить кайлом. Переменим пластинку.

И не успел опомниться Коньков, как на него обрушился поток Толенова красноречия. Вот-де, мол, у него, Конькова, действительно изысканные вкусы, и что костюм, который он купил в автолавке и который сейчас покоится на спинке единственной в партии никелированной кровати, другому может только присниться, и что сидит этот костюм на нем, как на лорде, и что до полного счастья не хватает лишь бабочки, тогда к вовсе бы он выглядел лордом. Кстати, как загадочны и необъяснимы человеческие судьбы! Почему Коньков и в самом деле не лорд, а землекоп? Что этому помешало? Может быть, какая-нибудь пустяковая причина? Скажем, родился он минутой раньше ила позже. А родись вовремя, все бы обернулось по-другому, и у него не было бы никаких забот, не имел бы он никакого понятия о шурфах, канавах, ВВ, Сидел бы он на даче у себя в кабинете и занимался только тем, что нажимал, нажимал на кнопки: «Принесите то, принесите это! Пригласите оркестр!..» — «Пожалуйста, пожалуйста… Может быть, желаете кинокартину? Про Александра Невского? Нет? Ах, об адских водителях! Пожалуйста…» И незачем быдо бы тащиться в поселок с одной лишь целью, чтобы посмотреть кинокартину. Пусть французскую. Двухсерийную. Цветную. С Жаном Маре в главной роли…

Глаза у Конькова становились маслянистыми, в них светилось одновременно удивление и досада.

— Дите, дите, — качал головой бывалый землекоп, — мели, мели, мельница.

— Не мелю, а говорю.

Коньков посерьезнел:

— На что мне лорд! Лорд сам по себе, я сам по себе. Пусть нажимает кнопки, заказывает музыку. Мне своя жизнь не надоела. И ремесло тоже… Еще кормит. И на одежонку хватает и на кино…

— Там кнопки, здесь кайло — разницу ощущаешь?

— Ты что привязался к нему, человек? — пришел на помощь Конькову Кадрахун. — Сидит работяга, как я понимаю, мирно, не курит, не пьет, отдыхает культурно, а ты… Слов много — угля мало.

— Все. Я — пас.

Кадрахун высунул голову из палатки, стал всматриваться в небо.

— Ползет, — сказал он озабоченно и добавил: — Тойзентойфель.

— Туча?


— Жирная…

— Слушай, дядя Митя, ты… не обиделся? — поинтересовался Толен.

— Понимаю… В горах без шуток нельзя. Про кайло скажу одно: правильно. Не идет в горы техника.

— А вдруг неправильно? Отчего так? — прервал письмо, заволновался Коньков.

— Поднимешь в горы технику, она — р-раз — и отобьет хлеб.

— Хлеб-то общий, — молвил Коньков, успокоившись. — Я так понимаю: в одном месте убудется, а в другом месте его станет больше — какая разница?

— Серьезный… Грамотный, — сказал восхищенно Кадрахун. — Закрутил, как профессор…

— Кислых щей профессор, — покраснел Коньков. — Учености разве что на письма хватает.

Коньков закончил писать, вырвал листок, сложил вчетверо, вложил его в конверт.

— Братишке написал? — спросил Кадрахун, не оборачиваясь.

— Брату.

— Дружно живете. — Кадрахун еще раз оглядел небо и сказал не то самому себе, не то товарищам: — За дровами схожу. На кухне — ни щепочки, обленился Майрык.

— Высечь бы этого Майрыка по одному месту… — сказал, облизывая клейкий краешек конверта, Коньков.

— Гроза не накроет? — поинтересовался Толен.

— Успею. Спрячусь под елкой.

— Если что, беги под камни. Там, в лесу, камней — пропасть. Под камнями надежнее.

— Почему под камни?

— Не достанет гром.

Кадрахун вышел. В палатке стало тихо. Толен уткнулся в книгу.

— Что же у тебя, Толя, так и никого нет из родных? — тихо, словно бы между прочим, спросил Коньков.

Толен долго не отвечал. Он, казалось, внимательно читал книгу, то и дело перелистывая страницы, и лишь после того, как старый рабочий, мысленно ругнув себя за несдержанность, стал укладываться спать, сказал, захлопнув книгу:

— Я детдомовский, отец.

— Господи.

— Впервые встретил такого?

— Я не о том, — сказал Коньков, приведя в действие кроватные скрипучки. — У тебя жена или…

— Была жена.

— Ну?

— Как рассказать тебе?



— Может быть, никак…

— Из-за нее я влип. Попал в казенный дом… А когда вышел, понял: дорога к ней заросла.

Коньков, явно сожалея о своем любопытстве, замолк, повернулся на бок, к стенке палатки. Толен, положив книгу, последовал его примеру.

Через минуту-другую надвигавшаяся дремота испарилась. В палатке послышались шорохи. Толен приоткрыл щелочку глаз, увидел практиканта и стал зачем-то следить за ним. Практикант прошел а глубь палатки, разыскал стеклянную банку-литровку с остывшим чаем, впрочем, не просто чаем — скорее всего напитком, настоянном и вышаманенном Коньковым по своему рецепту из различных трав, из которых Толену были известны зверобой, чабрец и шалфей. Практикант, отпив почти половину содержимого банки, поставил ее на прежнее место. Затем он склонился над тумбочкой, развернул книгу, положил рядом тетрадь, вытащил ручку из кармана, достал кругленькое зеркальце, точь-в-точь такое, какое носят с собой в ридикюлях барышни, взглянул в него, поправил бородку. Положил зеркальце обратно в карман, посерьезнел. «Грамотный, а шевелит губами при чтении — трудно дается наука», — подумал Толен. Он поднялся и молча вышел из палатки.

Гроза надвигалась стремительно и прямо-таки с какой-то неизбежностью. Шла она с запада фронтом, застилая серым войлоком вогнутое пространство неба, словно некто на востоке, за зубчатой гребенкой гор, тянул за веревку полог, силясь прикрыть тюндук* гигантской юрты. И прикрыл-таки! Полоснула огненно молния, что-то грохнуло, сотрясая окрестности, и упало на землю. Наступила странная тишина. Мигом, словно поперхнувшись, онемело все: и земля, и небо, и все живое. И эта немота продолжалась недолго. Может быть, секунду-другую. А потом началось: на землю обрушились потоки воды. Парусиновые палатки сразу обмякли, приуныли.

(*Тюндук — решетчатое отверстие в куполе юрты)

Толен вбежал в палатку, обернулся у входа и, машинально выжимая воду с подола рубашки, стал вглядываться сквозь плотную завесу дождя. Перед ним предстал весь лагерь, там, за ливнем, угадывалась глухая пасть каньона. На дне каньона, перемалывая камни, неслась река. Самой реки отсюда не было видно, но голос ее был слышен издалека, его не смогли заглушить ни шум ливня, ни раскаты грома.

— Дождик, — сказал Толен весело, — родной, шпарь!

— Потоп! — словно возразил ему Коньков, поднимаясь поспешно с кровати. Он, полусогнувшись, подошел к Толену и сказал удивленно:

— Льет ливмя. Взбесилась погода.

— Пусть льет.

— А канавка? Затопит. Небось уже занесло глиной, — застонал Коньков. — Надо бы сказать геологу.

Замерил бы, зарисовал…

— Кубиком меньше, кубиком больше — ну и что?

Коньков огорченно покачал головой, а потом, словно решившись, махнул рукой:

— Шут с ними, канавами! Ты погляди, как чешет! Сейчас бабахнет — р-раз!

И действительно, совсем рядом снова ударила острием по небу молния, прокатился, спотыкаясь о завалы туч, гром.

— Господи.

— Лучше помолиться на черта.

— Природа лютует, а ты смеешься, нехорошо.

— Боишься?

— Как-то не по себе становится, когда вот так, — признался искренне Коньков. Он пошел в глубь палатки, присел на краешек кровати. Задумался.

— Гроза? — сладко потянувшись, как бы равнодушно поинтересовался практикант.

— Как видите.

— Долго она протянется?

— Она же без языка, — сказал вежливо Коньков, но, подумав, добавил: —Должно быть, скоро. Вон как несутся тучи — наверняка уходят.

— «Без языка!» — оценил практикант. — Хорошо сказано, отец.

Практикант направился к Толену, встал рядом.

— Что, Мамытбеков, любуешься? — поинтересовался он.

— Кино.

— Говорят, ты устроил очередной бемс?



— Кто вам сказал?

— Все говорят. Завтра собрание.

— Собрание, вот как этот дождик, пройдет. А вам-то что?

— Я ничего… Люди говорят — и я поинтересовался. Пойду в контору.

Конторой в партии называли большую палатку для камеральных работ.

Практикант выждал затишье, выбежал из палатки. Толен вышел следом, выправил покосившуюся палатку, окопал ее и, изрядно вымокший, вернулся. Он стащил с себя мокрую одежду, разделся, забрался в спальный мешок и, так как заняться было решительно нечем, снова взял в руки книгу. Он открыл ее в том месте, где лежала закладка, и прочел подчеркнутые только что практикантом слова: «…призрак она сотворила, имевший наружность прекрасной дочери старца Икария, светлой Ифтимы, с которой царь фессалийский могучий Эвмел сочетался…» Прочел и, тут же захлопнув книгу, положил ее на тумбочку.

В палатку вбежал Кадрахун, вымокший, основательно продрогший. В руках он держал нечто, тоже основательно, вымокшее и продрогшее. Землекопы пригляделись, а приглядевшись и опознав нечто, повскакивали с мест, окружили Кадрахуна. Нечто оказалось эличонком* Звереныш взирал на людей равнодушно, без страха. И только дрожал, дрожал… Кадрахун положил трофей на постель и стал суматошно раздеваться. Он снял рубашку, стянул с ног пудовую кирзу, достал из чемодана сухое белье и с той же лихорадочностью стал одеваться. Оделся, пригладил рукой мокрые волосы, присел на брезентовый стульчик, аппетитно вздохнул.

(*Эличонок — детеныш косули)

— Бесенок, — сказал ласково Коньков не то в адрес эличонка, не то Кадрахуна.

— Собираю, понимаешь ли, чегедек*, — придя в себя, начал рассказывать Кадрахун. — Дождь! Гром! Молния! Тойзентойфель! Море… Я туда-сюда — кругом море! Океан! Я под елку. Вспомнил: нельзя под дерево — ударит молния! Побежал под скалу! Там такая дыра кубиков на десять — крыша! Я бегом под крышу, а он там… Трясется, глазами туда-сюда, мельк-мельк… Думаю, испугается и убежит. Стоит! Ну, я к нему на сантиметр, потом еще на сантиметр — стоит!.. Вот так я и взял…

(*Чегедек —хворост)

— Глаза у него, как у ребенка.—Толен погладил эличонка по мокрой спине, тот съежился, вскочил на ноги, оглядел тревожно палатку.

— Ишь как глядит. Небось по-своему соображает: куда, мол, я попал? — умилился Коньков.

— Он был один? — спросил Толен.

— Один.

— Как же так получилось? Отбился от матери…



— Нет, здесь что-то другое, — сказал Коньков.

— Слышь, Кадрахун, отпусти,—сказал Толен. — Зачем он тебе?

— У меня детишки дома… Для них он радость.

— Живая игрушка — как его выходишь?

— Схожу к чабанам за молоком.

— Толя, — обратился к Толену Коньков, — ты моложе меня, сбегай-ка за водичкой. Сообразим чайку.

Толен послушно отправился по воду. Он подошел к крутому берегу, взглянул вниз и так и ахнул от удивления: вода в реке стала коричнево-желтой и тяжелой…

— В Джарташе размыло третику*, — объяснил многоопытный Коньков, — в Джарташе горы красные… От избытка железа… Теперь жди, когда отстоится… Напились чайку… Нy и денек!



(*Произвольное от слов «третичный период» (геол.))

— Геморройный день, — сказал Кадрахун.

— Пойдем пить чай к собачатникам, — предложил Толен.

— Можно, — сказал Кадрахун.

— И баньку сообразить бы, —согласился Коньков.

— Попросим, народ ученый, не откажут.

Кадрахун в углу палатки положил еще слой хвои и устроил там эличонка, предварительно завернув его в тряпье, прикрепил на шест рядом с ним пучок свежей травы. Эличонок, однако, не притронулся к траве. Он довольно долго, равнодушно озираясь, стоял на ногах, а затем, видимо поняв, что ему не следует опасаться этих людей, опустился на землю, положил голову на грудь и закрыл глаза.

Гроза унялась. Тучи с той же поспешностью, с какой они возникли, стали удаляться. На западе, на горизонте, появился просвет, он все более и более увеличивался, и вскоре весь небосклон засиял в красках предзакатного часа — грозовой беспокойный день одарил на прощанье людей и землю виноватой улыбкой…


Собачатниками землекопы называли работников высокогорной физиологической станции. Называли неспроста, Здесь повсюду были видны вольеры, а в них сквозь железные прутья — собачьи морды, тоскливые, наглые, встревоженные. Стоило одной из собак заскулить, как тут же к ее голосу присоединялись другие, и от этого собачьего галдежа некуда было спрятаться, на душе становилось муторно, да так, что самого тебя так и подмывало подключиться к этому хору.

На станции не было палаток и ничего такого непрочного, суетного и кочевого. Казалось, она была привинчена к месту на всю толщину земли винтом, что делало ее устойчивой от напастей. Четыре кирпичных домика и отдельно крохотное, беленое известкой строение — баня, отгороженные от собачьих клетушек деревянным штакетником, вызывали у геологов тоску по оседлости. Землекопы были знакомы с обитателями станции: запросто по необходимости, а то и так, без всякой нужды, переброситься словом, стереть зуд тоски захаживали к собачатникам, а те с той же необязательностью — к ним, в лагерь. Пешком. Через низенький перевальчик…

…В жарко натопленной баньке мылись втроем: Толен, Коньков и Кадрахун.

Коньков плеснул на раскаленные камни ковш воды, но, не удовлетворившись, поддал еще. Толен, задыхаясь, присел па пол, а Кадрахун — и того хуже — не задумываясь, резко метнулся вон.

— Он хочет нас сварить, тойзентойфель! — ругался громко Кадрахун, жадно вбирая в измученные легкие воздух.

— Я хотел, чтобы получше, ребята, — оправдывался растерянно Коньков, неуклюже по лесенке взбираясь в пекло.

— Может, еще плеснуть? — ехидно поинтересовался откуда-то издалека Толен.

— Не-е, погоди,— ответил блаженно Коньков.

— Вот только бы двери прикрыть..

— Там Кадрахун…

— Ладно, пусть отдышится, — великодушно согласился Коньков. — Только зря он так.

Кадрахун вскоре, извергая проклятия, вбежал снова, присел на пол рядом с Толеном.

— К пару, ясное лело, нужна привычка, — рассуждал, разомлев на полке, Коньков. — Крепкий пар похлеще любого лекарства. В нем, ежели вникнуть, самые что ни на есть настоящие целебные свойства. Хороший пар любую хворь как рукой снимет. Особливо простуду или когда в костях ноет… Пара нечего бояться…

Толен, не удержавшись, полез на полок. Коньков подвинулся.

— Молодец! — похвалил он. — Не дыши всей грудью — по капельке дыши, процеживай.

Спустившись вниз, Толен ходил с мочалкой по баньке и предлагал:

— Кому потереть спину — беру недорого?

Хлестали веником, терли друг другу спину, обливались водой, задыхались в пару, — вот это была настоящая баня!

…Разрумяненные землекопы сидели в небольшой столовой собачатников. Дули чай. Играли в лото. Кадрахун выкрикивал кубики. Толен, не теряя нить игры, подначивал Конькова, просил его:

— Расскажи, дядя Митя, индейцам, как брал Паулюса?

— Небось Майрык разболтал. Ох, я бы этому Майрыку! — сердился нарочно, радуясь просьбе, Коньков.

— Расскажи.

— Какого Паулюса? — как бы между прочим для поддержания разговора заинтересовался один из собачатников — не то завхоз, не то кладовщик.

— Не знаешь Паулюса? — ворчал Кадрахун. — На броне проторчал в тылу?

— У меня — вот! — Собачатник обиженно расстегнул ворот рубашки и показал старую рану. — Видишь, как проторчал!

Толен похлопал его по плечу, успокоил, а затем повернулся к Конькову:

— Публика просит!

Коньков смущенно крякнул.

— Растрезвонил Майрык… Ты чего так выкрикиваешь номера? — обратился он сердито к Кадрахуну. — Что такое «туда-сюда», «барабанные палки» — как понимать?

— «Туда-сюда», милый,— это 69, «барабанные палки» — 11, «колышек» — это 1, а «дедушка» — 90, — разъяснил Кадрахун. — Запомни.

— Заморочил голову. Выкрикивай по-человечески.

Толен разгадал хитрость старого землекопа, так и норовившего свернуть в сторону, и потому напомнил:

— Публика просит!

Припертый со всех сторон, Коньков сдался, откашлялся, да так, что Кадрахун закатился беззвучным смехом.

— Давай, Экскаватор, раскручивай катушку, — сказал он сквозь смех, размешивая в мешочке кубики, — только, смотри, не наступи на мину.

— Чего рассказывать?.. Стоял, помню, лютый морозец. Я перед этим в клочья изодрал ватник — проволока колючая протащила его, как бороной, — начал издалека Коньков.

— Угля мало, — заметил Кадрахун.

— Какого угля? — не понял Коньков.

— Зачем про фуфайку? Давай ближе к делу.

— Как без ватника солдату? — удивился Коньков и, немного переждав, продолжал: — Тут в часть прибыла новая амуниция. Полушубки… Меня приметили, выдали полушубок. Надел… Лейтенант, комроты, мне говорит: «Теперь тебе, солдат, сам Паулюс при встрече откозыряет первым. Красивым стал…»

— А ты?

— Разве упомнишь всего, что было сказано в войну… А она, известно, была долгой. А после сколько лет прошло!..



В комнату упругой походкой вошла полненькая, небольшого роста, со смазливым лицом женщина, и — о, чудо! — рабочие, не сговариваясь, заговорили вполголоса, а рассказчик и вовсе стушевался, замолк.

— Поговорим потом, — робко попросил товарищей Коньков, — дней у бога много.

— Начал — кончай! — возразил Толен категорично. — Вот и Софья Халиловна послушает. — Не возражаете, Софья Халиловна?

— Валяйте! — нарочито по-мужски сказала женщина, — Я присоединяюсь к вашему шалашу.

Рабочие галантно повскакивали с мест, задвигали по полу табуретками. Женщина села, положила перед собой в ряд карточки с номерами.

— Ну, Дмитрий Федорович, — обернулся к Конькову Толен, — третий звонок — антракт закончился.

— Пристанет репей к волосам — не отдерешь, — сказал, многозначительно улыбаясь, Коньков. — Ты, Толен Мамытбекович, — Коньков впервые почему-то обратился к нему по отчеству, — не лучше этого репья… Ну, брали… Как сейчас помню: вошли, а их там трое — два генерала и он, Паулюс… в полном чине и боевом снаряжении… На плечах погоны, а в глазах — тоска…

— Тоска? — вырвалось у Кадрахуна.

— А ты как думал?

— Руки держит вот так, — Толен поднял руки до уровня плеч. — И не выше!

— Дошел человек до точки, — сказал глубокомысленно собачатник.

— Все? — снова вырвалось у Кадрахуна.

— Тебе этого мало? — ответил за рассказчика Толен.

— Я думал, Экскаватор завернул его в свою шубу и потащил на своей спине, — пошутил Кадрахун.

Собачатник рассмеялся, но остальным шутка пришлась не совсем по душе.

— Вам, мужикам, только дай волю — сразу броситесь воевать, брать в плен. Небось и во сне воюете, бросаете гранаты, кричите «ура», — сказала укоризненно женщина, поднимаясь со стула. Она подошла к радиоле, поставила пластинку. — Не забывайте, мы живем в мирное время! Над нами чистое небо!

— Что верно, то верно! — горячо, побагровев от усердия, поддержал ее Коньков.

Женщина пригласила Толена на танец, тот возражать не стал, взял партнершу за талию и, медленно переставляя ноги, закружил ее на пятачке около стола.

— Танцует! — сказал восхищенно Коньков.

— Грамотно танцует, — согласился Кадрахун.

— Хорошо танцуете, — похвалила партнера женщина.

— У вас получается на хуже, — не остался в долгу Толен.

— Ой, я-то? — звонко засмеялась женщина. — Я оттанцевалась.

— Только не входите в штопор, и все будет хорошо.

— Вот это кавалер: «Не входите в штопор!» Постараюсь. Только держите меня покрепче, — рассмеялась Софья Халиловна, показывая два этажа белых зубов.

— Посмотрите на того человека, — Толен кивнул на Конькова. — Великий землекоп. Как вы думаете, сколько ему лет?

— Сорок… сорок пять…

— За пятьдесят! А душа его — танцплощадка…

Женщина деланно охала, выражая этим восхищение Коньковым, тот же, догадываясь о том, что между То-леном и женщиной шел разговор о нем, подозрительно косился на танцующих и что-то мотал на ус.

— Все! — Кадрахун хлопнул мешочком с кубиками о стол.

Рабочие засобирались домой, шумно встали из-за стола, поблагодарили хозяев за баню, чай, а Софью Халиловну отдельно за музыку.

Возвращались в темноте, освещая фонариками размякшую от дождя дорогу. Кадрахун ушел вперед. Толен с Коньковым пошли рядом. Коньков рассказывал:

— Нас, Коньковых, двое: братан мой и я. Дети… пятое-десятое. У детей свой счет времени, а у нас с братаном — свой. Из-под Кокчетава мы. Там моя родня. Сюда первым приехал братан. В геологию. На земляные работы. С того дня, можно считать, и начали мы свой отсчет с братаном. Здесь он и женился. Невеста подвернулась не ахти какая ему, неказистая, другой бы не приметил, прошел мимо нее. А он приметил. У братана глаза были острые — выделил ее, женился. И не прогадал. Родила она ему детей… Двух… Вместе с детьми выезжали в горы, В стационар. На разведку… Она поварила, а братан вроде нас с тобой — ковырялся в земле… Когда началась война, брату дали бронь, значит, оставили его дома по причине той, что с хорошими землекопами было в разведке туго… Братан плюнул на бронь, сам ушел в долину, в военкомат. Пешком. Взял и подался пешком. Не стал отсиживаться на брони…

— Ведь война… Значит, была у него совесть…

— Война, конечно… Тебе тогда сколько было?

— Около десяти…

— Снопики света от фонаря осветили тропу, которая шла по мокрой поверхности ровной речной террасы. Коньков продолжал рассказывать:

— Братану не повезло на фронте. Он в первый же год отвоевался, пришел без ног. Вот как бывает: я прошел войну, можно сказать, от нуля до точки — и ничего. У. него все навыворот: колясочка, потом «Запорожец». Несколько лет он держался молодцом. Терпел. А как получил первую свою машину, ему бы радоваться, как другим, а он весь… сжался, злой стал. «Вот, говорит, подарили машину, поломаю — другую подарят. И так всю жизнь. А зачем, говорит, мне подарки? Мне бы, говорит, подарили ноги, я сам бы заработал себе на машину. И не на одну. Иждивенец, говорит, я…» Чудить стал. Посадит рядом с собой жену или еще кого, разгонит машину и говорит: «Хочешь, заверну под гору?» В пропасть, .значит. Жена — та ни слова в ответ. Спасибо ей, ее молчание и терпение помогли брльше, чем иное слово: бросил пить… Да, что-ить я все о себе и о себе? — вдруг спохватился Коньков. — Понесло…

— Не стесняйся, шпарь!

— Как-нибудь потом доскажу. Завтра, говорят, наметили собрание — давай-ка лучше обмозгуем…

— Что вы мне все этими собраниями, как ножом!..

— Зачем ты так! Ты не гордись, выслушай… Тебя спросят — что скажешь? Дело серьезное…

Наконец миновали перевал, пошли по широкой и некрутой тропе вниз. Толен остановился, стал перешнуровывать ботинки, отстал. Коньков же, полагая, что тот по-прежнему шагает рядом, продолжал путь и участливо говорил:

— Ты не перечь Калыкову, не артачься… Как-никак начальник. Человек он незлобивый, отходчивый. Нынешняя весна мокрая, дождливая. С планом туго… Он тебе выговорит, а те, что повыше, выговорят ему, и всем будет легко… Ты промолчи. Прикуси язык. Так лучше… А я потолкую с ним, попрошу его, чтобы отпустил тебя со мной в Каракиик… Будем там бить магистральные канавы. Езжай со мной. Ничего… Перемелется… Жизнь — так оно было со все времена — не асфальт, по которому можно на машинах проехать… Это вроде брода через реку. Идешь в воде по пояс, оступишься о скользкий валун — и сразу нахлебаешься. И вода несет с собой, затягивает в бурчелу…

Ох, это собрание — нож в сердце Мамытбекову!

Но сначала приятное: давали зарплату. За щербатым столом рядом с Калыковым сидел заезжий кассир — седой мужчина с выправкой солдата, должно быть офицер в отставке; новенький из зеленого габардина китель, застегнутый на все пуговицы, делал его похожим на птицу. Кассир то и дело поддергивал пальцами кверху рукав кителя и, казалось, выщипывал из себя перья, которые ложились на стол денежными купюрами; он был почему-то хмур и сердит, и казалось, оттого, что ему очень и очень не хотелось расставаться с перьями, на кончиках которых еще не обсохли частицы его плоти.

Впрочем, хмурился один кассир, остальные были веселы. Многие в ожидании денег неспешно хлебали борщ с бараниной. Кассир, поддернув рукав кителя, принимался водить ручкой по ведомости, а потом, словно па поверке, выкрикивал фамилии. И тогда мужчина, чье имя только что было названо, отодвинув в сторону миску с борщом и вкусной бараниной, убив в себе на минуту-другую радость, шел к столу, к человеку-птице, расписывался, пересчитывал «кровные», затем лез во внутренний карман пиджака, совал деньги и говорил:

— Кому задолжал — наваливайся!

— Видали: «наваливайся»! А борщ стынет!

— Закиров!

— И-ех! Тойзентойфель! А ну, давай! Давай! И-ех! Хорошо!..

— Коньков!

Коньков не стал скрывать удовлетворения: раз пересчитал, два пересчитал, третий раз считать постеснялся, а только сказал:

— Детишкам на молочишко! Думал, не потянет за триста, а тут вот как. Может, ошибка вышла? Ладно уж, не обедняет государство.

— Мамытбеков! — Голос кассира застал Толена за прикуриванием сигареты.

«Фирменный» способ подкачал: спичка задымилась, потухла, коробка не приземлилась, как бывало, в ладони, а плюхнулась на землю, — ах, как нехорошо!..

— Мамытбеков!

Толен заспешил к кассиру. Тот протянул две зеленых новеньких пятидесятирублевки. Толен движением пальцев развернул их в веер. Опять невезение! Две неудачи подряд! И вот к человеку в новеньком кителе, возможно в прошлом солдату, возможно не раз ходившему в атаку, повернулась голова под фетровым, изрядно помятым грибком — лицо в щетине в какой-ю мере сердитое и решительное, — повернулась и молвила:

— Не нашлись рубли, товарищ кассир? Дали бы рублями — было бы что подержать в руке.

— И-ех, сказал!—воскликнул Кадрахун восхищенно и закатился в смехе, схватившись за внутренний, карман пиджака, который отягощала тугая пачка трех рублевок. — Этот выдаст!

Заулыбались и другие.

Толен убрал веер, достал спички, готовясь прикурить сигарету.

— Хватит!—Давно работники-геопартии не видели начальника в гневе. — Хватит! Слышь, Мамытбеков, хватит паясничать! Я… все!.. — Калыков коротко кивнул в сторону людей.

«Все» посерьезнели, на лицах — озабоченность, а кое у кого и осуждение. Звякнули миски — то повариха принялась за уборку посуды. Перестал дергать за рукав кассир.

— У вас все? — Калыков вежливо, настолько, насколько это возможно в ярости, наклонился к кассиру.

— Все, — тот убрал со стола бумаги, сунул в футлярчик ручку.

— Ну, Мамытбсков,— Калыков повернулся снова к Толену.

— Что «ну»?

— Ну, прикуривай! Что уставился? Прикуривай, а мы посмотрим… — Калыков сел на место. — Ну?!

Вот это номер: «прикуривай, а мы посмотрим»! В глазах Толена сверкнуло, погасло, сверкнуло, да так и осталось выражение не то недоумения, не то растерянности.

— Ну?!

Рука с коробком медленно стала подниматься («И-ех! Сейчас выдаст!»)… и остановилась.



— Интересно, что это вы… граж…

— Жалоба на тебя поступила, вот что! — Калыков потряс над головой листочком бумаги.

«Собрание… будут чихвостить… Правы были практикант с Экскаватором,— подумал Толен, — ну да пусть…»

— Что с тобой будем делать? Опять устроил бемс?

— Где?

— В поселке! Ну что произошло еще там у тебя — выкладывай!



— Может, в контору пойдем… Неудобно…

— Нет, давай при всех!

…Что случилось в поселке? Да ничего сверхъестественного. Был вечер. Крутили картину. Тягучую. Пресную. Без Жана Маре в главной роли. Тоска ломила челюсти. И пока на экране решалась судьба какого-то очень важного станка, Толен тупо соображал: досматривать фильм до конца или рвануть в буфет, который землекопы в шутку называли «рестораном»?

«Ресторан» — десять столиков в накуренной комнате с окном на север — поселок как на ладони, с двумя окнами на юг — долина, за ней адыры*, за адырами— лагерь; на столе — автографы, оставленные острыми предметами; кухня — лагман, манты… Что произошло? Да ничего сверхъестественного.



(*Адыры — холмисто-увалистые предгорья)

В семь тридцать Толен сидел в «ресторане». Сидел один. «Ресторан» был наполовину пуст. За столом у северного окна кутили чабаны. Чабаны были навеселе. Разрумянившись и размахивая камчами, они обкрикивали свои дела. Особенно старался маленький сухощавый с подвижным лицом чабан. «Собачий сын! Несчастная женщина, родившая такого увальня! Ты не Абакир, ты дармоед! Так следовало наречь тебя нашему уважаемому молдоке! Ну, что вытаращил глаза?»… Слева, еще ближе к Толену, сидели четверо — женщина и трое мужчин. Говорили они громко, перебивая друг друга. «Ксень, слышь,—говорил один из мужчин,— ты нас не обижай, сутками в копоти грохочем, ворочаем ради процветания, так сказать, родного края… Ты уж не скаредничай, записывай, мол, свернули горы…» — «Сколько свернули, столько и запишем, мальчики…» — «Ты его не слушай,— говорил второй. —У него после первой рюмки в думающем аппарате замыкание… недаром жена…» — «Ну, что жена? Что?.. И у тебя жена… и у него жена… У нас есть и жены и идеалы. Ты почему не пьешь, Ксень?..» — «Мальчики, нельзя мне…» — «За процветание родного края…» — «За идеалы…» — «Мальчики, извините…»

«Ксеня, имя-то какое, и здесь, в горах!» О, как бы он, Толен, хотел сейчас быть на месте одного из них. Скажем, вон того, «за процветание». Небось и глаза у нее… ну конечно же, синие! Отсюда видно… Ей года двадцать три, ну от силы лет двадцать пять, да, конечно же, так оно и есть.

Эти трое парней были дорожниками-бульдозеристами. Дорожники стояли неподалеку от поселка, а дорогу они били в Каракиик, землю, что лежала за двумя перевалами. И работала у дорожников она не то учетчицей, не то техником. «Ксень, почему не пьешь?» Разве можно к такой девушке подъезжать на бульдозере? Толену вдруг представилось, будто за столиком сидят он, Толен, и она. И он, Толен, бросает: «Простите, если скажу не так: вы с вашей наружностью напоминаете прекрасную дочь старца Икария, светлую Ифтиму… ну, ту, с которой царь фессалийский могучий Эвмел сочетался…» — «Это о какой вы Ифтиме?» — интересуется та, и течет беседа, и течет, и течет… Об Одиссее… О странствиях… О мирах… О жизни… О геологии…

Ну разве мог он тогда вот так просто уйти из «ресторана»? Нет, он должен был еще закурить, скажем, небрежно стряхнуть пепел в пепельницу, бросить нечаянный взгляд на нее. А там… «Откуда ты взялся, парень?.. » — телеграфировала, как показалось ему, она безмолвно. «Вон за теми адырами стоим». Рука с сигаретой непринужденно, лениво описывает замечательную петлю. «Черт, в этой забегаловке нет и пепельницы…» — «Да». — «Как тебя звать?» — «Толен». — «Меня…» — «Знаю… Как орут твои бульдозеристы!..» — «Они неплохие товарищи, простые ребята…» — «Знаю, какие они товарищи: это у них сейчас, за столом «идеалы и жены», а потом… В общем, пока, дорогая, оставайся с простыми ребятами…» Сигарета вдавлена в тарелку. «Стой! Ну, что ты как порох! Посиди и вообще…» — «Что «вообще»?» — «Как тебе сказать…» — «Говори, да поживей, рыженькая, светленькая, говори, что «вообще»?» — «Ты прав: мне скучно с ними… Вытащи, сделай что-нибудь… Сделай! Сделай!! Сделай!!!» — «Ради тебя, прекрасная Ифтима, я сделаю все… Вызволю. Посажу рядом, ты не услышишь ни одного грубого словечка. Ни от меня, ни от кого-либо. Клянусь». Телепатия!..

А что было потом?.. В восемь тридцать Толен подсел к дорожникам, а в восемь сорок, то есть за двадцать минут до закрытия «ресторана», он грохнулся на пол — это его тюкнул в подбородок «за процветание родного края». Спрашивается, за что? Что он ему такое сделал? Ведь был он вежлив, говорил на «вы» и не повышал голоса! Пришел со своей бутылкой, своей закуской, своим стулом — за что? «Серик! За что ты его?» — так и поинтересовалась, вскочив из-за стола, Ифтима. «За все хорошее»,— ответил, сдержанно радуясь удачному удару, Серик. Толен вскочил на ноги, бросился к Серику, вернул, так сказать, удар, и тоже в подбородок, и Серик закатился под стол, — кино! Подбежал к Толену второй — этот, с «идеалами», стал надвигаться, грозно сжав огромные кулаки. Толен подумал: «Этот драться не умеет, будет бить наотмашь, попадет — убьет!» Он успел отпрянуть в сторону, и, когда могучий кулак прошумел мимо и разворачивался для нового сумасшедшего удара, Толен пнул в живот — с «идеалами» сжался, тогда он, приловчившись, хрястнул в перекошенную от боли челюсть, — кино! С «идеалами» скользнул мимо стула на пол. Третий, такой жиденький, кудрявенький, зажмурившись, махал кулачонками скорее всего для смелости. Толен тихонько, как нашкодившему школяру, двинул в нос, а может, и не двинул, кудрявенький сам наткнулся на кулак — что не бывает в драке!.. Вот к чему привела… телепатия!..


«Начальнику геологической партии

В воскресенье 25 июня один гражданин из вашей партии нарушил общественный порядок, безобразничал, дебоширил, т. е. дрался с работниками ПМК в буфете. Работники ПМК в составе товарищей С. Мустафина, Вас. Зайцева, а также И. Веретенникова и его жены К. Веретенниковой культурно сидели отдыхали, когда этот гражданин (ф. и. о. пока не установлены, но приметы такие: средний рост, средний возраст, национал) стал к ним приставать и устроил дебош, тов. Зайцеву нанес удар в живот, а Веретенникову в область носа, поломал стул, 3 стакана, тарелку, потом он залез на подоконник и, нагло ухмыляясь, сказал пишите до востребования и убежал через окно. Ставим в известность и решительно требуем принять к нему оперативно экстренные меры, а вас прошу зайти для объяснения в срочном порядке.

Участковый милиционер, младший лейтенант Чебадаев А.»
… — Рассказывай, Мамытбеков…

— Нечего рассказывать, в бумаге правильно написано.

— В двадцатке устроил бемс, а в шестой…

— Зачем говорить так много. Скажите: пиши, Мамытбеков, заявление, чего мудрить?

— Пиши! — Калыков хлопнул ручкой по столу. — Садись, пиши!

Толен сел, положил перед собой листочек бумаги н стал быстро писать. Вдруг остановился… Что-то тихо ударило в голову… Стоял мальчишка, прижавшись к крутой стене… Внизу ухала река… Мальчишка стоял, стоял… А внизу..

— Марат Ормонович, тут у меня мыслишка, если не возражаете — скажу словечко, — Коньков был заметно взволнован.

— Давай, Федорович. Только предупреждаю: адвокаты Мамытбекову не нужны, обойдемся без защитников.

— А что его защищать? Он не дите, сам себя защищать обязан, только пожелай, — молвил Коньков как-то нерешительно и растерянно.

— Тогда давай.

Коньков замялся, затем громко выдохнув: «Э-эх! Что там!», сел, но тут же вскочил и сказал как-то жалостливо, торопливо, обрывками:

— Я вот что хочу сказать… Да что там, ладно…

Пусть Толен едет со мной в Каракиик!

— Как же так! Тебе же, Федорович, надо работать… А с ним… залезешь в шурф, а он сбежит, и останешься в колодце…

— А я так думаю: не сбежит… А так две головы, четыре руки — душе весело, а работе — спорость… Толен, он человек обыкновенный…

— Не-ет! Лучше — заявление! Пиши, Мамытбеков, пиши!.. Довольно!..

«Эх! Где вы сейчас, Ифтима Веретенникова, небось ставите примочки на нос кудрявенькому И. Веретенникову. Не бил я его, честное слово, сам нарвался!..»

— Пиши!..


Каталог: uploads
uploads -> Музей А. С. Пушкина. ( обобщающий урок по теме «Великие русские писатели» )
uploads -> «Тосненские генералы -герои Отечественной войны 1812 года»
uploads -> Методическая разработка применение инновационных педагогических технологий при изучении отдельных тем по литературе в старших классах
uploads -> Программа для поступающих в магистратуру ргу имени С. А. Есенина Направление подготовки
uploads -> Порецкий – гордость российской науки
uploads -> Мастера русского пейзажа
uploads -> Организация самостоятельной работы учащихся
uploads -> Работа ученицы 9 класса мбоу оош с. Метевбаш Зиганшиной Розалии
uploads -> Аврамов Н. Памятка ветерана Севастопольца и его потомков: Высочайше дарованные милости; льготы по призрению ветеранов и по образованию их потомков. Сведения необходимые дпя Севастопольца и его семьи. / Н
uploads -> «Целый мир от красоты…»
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

  • Исраил Ибрагимов ВКУС ДИКОЙ СМОРОДИНЫ