Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Виктор Верстаков От "Правды" до "Свободы"




страница9/24
Дата15.05.2017
Размер3.48 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   24

Глава 12. ТРЕТИЙ ТОСТ

Вообще-то в этой главе хочу рассказать несколько историй об афганской войне и ее последствиях для нас, журналистов. Но сначала порассуждаю о пьянстве.

Спивались советские газетчики или нет? Судя по моим же воспоминаниям, безусловно спивались. Но реальность была сложнее. Например, ни разу не видел на редакционной коллегии подвыпившего правдиста. Кстати, о редкол­легиях. Они, слава Богу, начинались достаточно поздно: в 11 часов по будням, в 12 по выходным и в праздники. Помимо высшего газетного начальства и директора издательства Б.Фельдмана, на них присутствовали все редактора и дежурные по отделам и секретариату, а также авторы основных материалов номе­ра, так что число заседающих доходило до полусотни. И ни одного человека с мутными глазами или характерным запахом изо рта.

Днем в редакции тоже почти не пили. Ближе к обеду (понятие очень услов­ное, поскольку официального обеденного перерыва для журналистов не существо­вало) кое-кто из коллег отлучался на час-другой в одну из окрестных пивну­шек; их было две с условными названиями "В мире животных" и "Обезьянник". Пивнушки, действительно, были грязноватыми, зато пиво, как почти всюду в советские времена, было свежим и без консервантов, а закуски до смешного дешевыми и разнообразными: вобла, кальмары, селедка, вареные яйца, креветки, котле­ты, даже пельмени... Так что получался сытный обед, заливаемый двумя-тремя кружками пива.

Выпивки в редакции редко начинались раньше 17 часов. Именно к этому времени завершалась работа над первым, "провинциальным" выпуском (официально он выходил в 18, а второй, "московский" - в 23). Да, днем иногда принимали по рюмке-другой коньяку, но случалось это - во что читатель, надеюсь, уже поверил - всегда не без повода. Пьянство ради пьянства, точнее - ради того, чтобы освободиться от гнусностей внешнего мира, - началось только в перестроечные времена, хотя, конечно, единичные "залеты" бывали и раньше. У нас, в военном отделе, они случались обычно после афганских командировок. Приведу для достоверности характерную дневниковую запись:

4 января 1981. "Недовольство Петром. После Афгании он заболел. Вернулся нормальным, но в первый же день здорово напился, и выскочило нечто вроде геморроя. Я приехал к нему домой: лежит на боку, Таня всё же счастлива - дома, живой. Осколки в шкатулке, которые бесконечно пересыпала двухлетняя дочка. Кусок БМД (боевая машина десанта), разодранной миной в рейде, где Петя ехал после этой БМДшки.

Этой же ночью заболела дочка: непонятная болезнь, внешне похожая на дизентерию. К Новому году Петя оправился, написал два материала по Афгании - интересные, но непроходимые из-за цензуры. После редколлегии его обступили в холле на четвертом редакционном этаже. Афанасьев вышел покурить:

- Что ж ты ко мне не зайдешь?..

Петя был у него час. Рассказывает, что когда упомянул посла Табеева, Афанасьев в сторону буркнул: "Дурак". Посол там гонит революцию, а она не получается. Афанасьев одобрил план трех петиных материалов и самолично разре­шил идти в отпуск (Гайдар был в Забайкалье). Отпуск с 29 декабря, с понедельника. Я отпустил Петю раньше, на четверг и пятницу, - чтобы дописывал дома третий материал. С тех пор его так и не увидел. Однажды рыдающе звонила Таня:

- Где Петя?.. Когда приедет, пусть позвонит в больницу: Иринке опять плохо.

У меня в то время было своих забот куча, тоже семейных, и я разозлился. Петя так и не доехал до редакции, опять в какой-то пивнушке осел. Под са­мый Новый год Петя с Чертковым устроили дебош в Домжуре (Дом журналистов), удалось замять - все свои люди.

Я вовсе не против загулов, но только после. Не этим уважение к воюющим ребятам высказывается, что пьешь, их жалея. Сначала надо материалы о них сделать, пробить, напечатать. А то как будто бы о себе печемся: мол, был под огнем, пережил столько, и теперь вот законно пью".
Гайдар из своей первой афганской командировки вернулся почти спокой­ным. Говорил, что дело в настрое:

- Внушил себе, что человек я, мягко выражаясь, не молодой, терять мне особо нечего. Ну, убьют - так убьют…

Очень возможно, что Тимуру даже хотелось бы пострадать, а то и погибнуть в Афганистане (уже упомянутый суицидный синдром). Во всяком случае, по Ка­булу он демонстративно ходил в полной советской военной форме и без оружия, забредал даже в старый город, куда наши вояки без бронетехники не появлялись. Но никто на него не напал - ни в Кабуле, ни на "боевых".

Осенью 1981-го в Афганистан полетел я. Скажу еще раз, что не собираюсь повествовать о том, что уже описывал в газете, журналах и книгах. Сейчас задача другая: показать повседневную журналистскую жизнь в советские и первые послесоветские времена. Но были эпизоды и встречи, которые определяли или могли навсегда прекратить эту самую повседневную жизнь. Один из таких эпизодов случился у меня в 1981-м; изложу его опять-таки в относительно позднем, зато неподцензурном варианте, который набрасывал в середине девяностых годов для выступлений по "Свобо­де":



"Каждый год, в один из дней поздней осени мы встречаемся на кладбище Донского монастыря у могилы Федора Гладкова. Нет, не того Гладкова, который еще в тридцатые годы написал знаменитый "Цемент". На могиле его родного внука, названного в честь деда-писателя, на могиле нашего боевого товарища, офицера Главного разведывательного управления, погибшего в Афганистане осенью 1981-го. Погибшего в том бою, из которого мы случай­но вернулись живыми.

Нас у могилы Федора трое. В первую послеафганскую встречу мы были капитанами. Нынче уже полковники, один - то бишь я – недавно уволился в запас. Двое других - Николай Демидов и Владимир Маковей - еще числятся в кадрах. Демидов - десантник, бывший афганский комбат. Маковей - тоже десантник, но человек технический, в Афганистане был зампотехом демидовского батальона, затем окончил академию и зачем-то еще физмат МГУ, защитил диссертацию, сейчас он военный ученый и преподаватель.

Расчищаем могилу от напавшей мерзлой листвы, пьем поминальный тост, вспоминаем последний бой Гладкова: как по его вертолету прошла очередь ДШК, убив пилотов и смертельно ранив Федора, как заглохли движки, и зелено-пятнистый, со звездами "Ми-8" рухнул в узкое кривое ущелье, как Демидов, летевший в десантном салоне, тащил еще живого Федора за камни, потому что обстрел продолжался и на земле. Вспоминаем, как вто­рой вертолет, в котором был я, пытался помочь Демидову с неба, отгоняя огнем наступающих моджахедов, пикировал на зенитный пулемет, а потом после нескольких пробоин почти потерял управление. Вспоминаем, как Маковей пробивался с бронеколонной к упавшему вертолету, и его машины подрывались на минах, переворачивались, горели…

Вспоминая, волнуемся, пьем, но еще не хмелеем. Отходим от могилы чуть в сторону, садимся на лавочку и начинаем другой разговор - о сегодняшней службе, о новой армии, о друзьях и начальниках.

Странное дело: как мы, простые, не слишком удачливые офицеры, бывали порою близки к нынешним арбатским военачальни­кам! Взять тот же Баграм, где стоял 345-й парашютно-десантный полк Демидова и Маковея, куда я не раз прилетал в свои военно-журналистские командировки. Рядом, через аэродромное поле, стоял штаб 108-й мотострелковой дивизии, где начинал свою афганскую службу Борис Громов, где был комдивом Валерий Миронов - сейчас они оба заместители министра обороны. Баграмским авиационным полком командовал сегодняшний генерал и вице-президент России Александр Руцкой... Не со всеми из них мы тесно общались. Но ведь были и вовсе близкие люди, однополчане: к примеру, тот же нынешний министр обороны Павел Грачев, осенью 81-го года только еще привыкавший к афганской войне на должности замкомандира 345-го пдп. Или самый знаменитый из нынешних генералов России Александр Лебедь, друг Демидова и Маковея, тогда, осенью 81-го - командир соседнего батальона того же полка.

Вспоминаем их - то одного, то другого, то третьего (разумеется, не специально - мол, были знакомы с будущими начальниками, а по смыслу общего разговора об армии), вспоминаем, удивляемся их нынешнему неумению или нежеланию постоять за державу, и в конце концов сами напиваемся от безнадежной душевной тоски…"..

Далее следовало рассуждение о политике, которое за давностью лет опускаю. А памятный бой случился 10 октября 1981-го, неподалеку от Бамиана - почти безвестного тогда провинциального ("об­ластного") центра. Гораздо позже, на рубеже тысячелетий, его варварски прославят новые моджахеды - талибы, взорвав там гигантские, вырубленные в скалах статуи Будд. И эти статуи, и предчувствие смерти Гладковым, и сам бой вошли в мою неудачную повесть "Прости за разлуку", которую я все-таки издал, но сейчас никому не показываю и не дарю. В повести не хва­тило, пожалуй, обыкновенной честности: прикрывшись изложением событий, я испугался рассказать про собственный (авторский) страх. Попытаюсь - сверхкоротко - это дело исправить.

На тарабарском военном языке тот наш полет назывался бомбо-штурмовым ударом по реализации разведданных. Данные предоставил Федор Гладков - вернее, его агент-афганец, - и они оказались заниженными, неточными. К высоко­горной крепости моджахедов вертолеты подбирались по кривым разветвленным ущельям, и в какой-то момент я понял, что передний вертолет слишком уж долго не виден. Пилоты, конечно, поняли это раньше меня, набрали высоту, начали кружить и осматриваться, и только минут через десять обнаружили ведущий вертолет: он лежал на боку неподалеку от крепости в очень узком, заваленном огромными камнями ущелье. И в моем животе, а затем и в мозгу полых­нул страх. Боялся я за себя, за свою неповторимую, единственную жизнь. Нет, я готов был сделать все, что возможно, чтобы спасти Гладкова, Деми­дова и экипаж сбитого вертолета (если кто-нибудь из них еще жив). Но я дрожал - в буквальном смысле дрожал - от страха, что пилоты сейчас решатся на невозможное, безнадежное дело: будут пытаться сесть возле сбитого вер­толета, хоть посадка там на сто процентов гибельна. В некотором смысле страх походил на тот, который я испытал при аварийном погружении Черкашина в Балтику, однако тогда я сам принимал решение, сам его выполнял. А тут через минуту-другую почти незнакомые мне люди бросят меня вниз - под неизбежный прицельный огонь крупнокалиберных пулеметов, ударят о валу­ны, бессмысленно и бесполезно прервут мою жизнь. Боясь за себя, я одновременно боялся пилотов!

Впрочем, они вряд ли разглядели тогда мой страх: оба летчика судорожно закурили, и ветер из приоткрытого блистера (окошко в кабине) относил дым мне в лицо - я располагался чуть позади них на откидном сидении борттехника, который перешел к боковому люку и готовил там к стрельбе АГС (автоматический гранатомет). Я тоже закурил и начал медленно перебарывать страх, - ведь мы продолжали кружить, не садились. Потом загрохотал АГС, в паузе между очередями борттехник перевесился в кабину, рванул меня за плечо:



- Чего ты сидишь? Иди за кормовой пулемет!

- А куда мне стрелять?

- Куда хочешь. Главное - в сторону крепости.

Пулемет был смутно знакомый; кажется, "Утес". Я начал стрелять, но выстрелы почему-то получались лишь одиночные. Огненные точки медленно летели в сторону крепости, гасли в каменных стенах. И все же это была хоть какая-то работа, и страх еще чуть-чуть поутих. Так продолжалось доволь­но долго, но затем хвост вертолета задрался, в прицеле моего пулемета осталось лишь небо, а меня потащило по ребристому полу к пилотской каби­не, где я сумел затормозить, только ухватившись руками за железную окан­товку двери. Вертолет содрогался от резкого снижения и непрерывной стре­льбы курсового пулемета. Трассеры летели в одну точку, которая, приближалась, постепенно принимала очертания станкового зенитного пулемета и слившегося с ним стрелка. И мне опять стало страшно до дрожания рук, до отчаяния: ведь спастись от зенитного огня можно только маневром, зачем же нужна эта безумная лобовая атака? В подтверждение моего страха верто­лет словно бы чуть споткнулся, затем еще и еще раз, но в сотне метров от пулемета все-таки выбрался из пике, ушел с разворотом в ущелье, снова набрал высоту. Вскоре внизу блеснул взрыв, летчики явно расслабились и опять закурили, я тоже достал сигареты, спросив одновременно разрешения курить и объяснения нашей странной атаки на зенитную установку.

- Целеуказание "мигарям" дали! - прокричал командир. - Из Баграма самолет прилетел, мы его навели, куда нужно, и он отбомбился… Теперь бы до лагеря дотянуть: нам тоже попало.

В лагере вертолет сверхосторожно коснулся земли, борттехник выпрыг­нул, осмотрелся, доложил, что пробита и согнулась стойка шасси, есть еще несколько пробоин, но не смертельных; в салон начали заскакивать увешанные оружием десантники, меня попросту вытолкнули из люка, и покалеченный вертолет снова взлетел. Оставшиеся на земле меня о чем-то расспрашивали, я что-то рассказывал, потом вошел в ближнюю палатку, лег на чью-то кровать и уснул - предсказуемое последствие шока. Позже узнал, что спасательная группа десантников высадилась не около сбитого вертолета, а на высоком гребне ущелья, спустилась вниз, сумела вытащить из-под огня выживших Демидова и борттехника Петра Боровкова, погибших лётчиков Виктора Мокрецова и Касыма Давлеталина, смертельно раненого Гладкова. Еще позже, уже вернувшись в Союз, узнал, что в одном из следующих полетов погиб и мой экипаж: командир Василий Степанов, летчик-штурман Владимир Чередник, борттехник Виктор Томилов...

Остаток осени я отписывался за командировку, злобно ругался с военной цензурой, которая вычеркивала мало-мальскую правду про Опарина, Гладкова, вертолетчиков, переводила гибельные эпизоды войны в бескровные "учения". Ругань была бесполезной, и я многовато пил. А в начале зимы у меня заболел зуб; просто заболел зуб - у кого не бывает? Началась какая-то флегмона, зуб удалили, но заражение уже прошло в шею, спустилось в грудь.

Организм, удивляя врачей, болезни не сопротивлялся. Мне сделали четыре операции под общим наркозом, из реанимации переносили в барокамеру, возвращали в реанимацию, предупредили жену и Гайдара, что, видимо, работает какой-то неизвестный науке вирус, шансов на спасение мало. А я не мог проглотить ничего, даже слюну, едва мог дышать, по ночам ко мне возвращался пережитый над Бамианом страх, днем хотелось прекратить эти больничные глупости и либо немедленно выздороветь, либо окончательно умереть. Пятая операция оказалась удачной; впрочем, мне до сих пор кажется, что организм к началу весны просто переборол память о страхе и злобу афганских вирусов.

Весной в свою вторую афганскую командировку отправился Тимур Гайдар. Вернувшись из Афганистана, он запил похлеще меня и даже Петра. Именно тогда, в июне 1982-го, мне приходилось на тимуровской даче отнимать у него пистолет, разгадывать его горькое пьяное бормотание:

- Ну почему я всем приношу только беды и гадости? А теперь еще смерть…

Выяснилось, что начальник считал себя виновным за гибель солдата в Панджшере. Гайдар выехал в сопровождении бронегруппы на отдаленный пост, заработался там до сумерек – дольше, чем нужно, и на обратной дороге, в теснине возле Рухи, бронегруппу обстреляли душманские гранатометчики. Передний БТР был подбит (Тимур ехал во втором), несколько бойцов получили ранения, один из них позже скончался.

Оправдания и объяснения на войне да и после войны бесполезны. Тимур был, конечно, виновен. Но столь же виновным чувствовал себя и я сам – хотя бы уже потому, что тоже приносил людям несчастье: многие их тех, с кем встречался, работал, дружил на войне, затем погибали. И не только в Афганистане, но и вернувшись в Союз. В нелепой авиакатастрофе над родными равнинами погиб вертолетный экипаж Виталия Забирко, с которым я еще в первую афганскую команди­ровку едва не разбился в горно-воздушном бою с крупной бандой на западе Афганистана. Тогда старшим офицером на борту был начальник штаба 5-й мотострелковой дивизии полковник Евгений Скобелев. Женя погибнет через несколько лет в загадочной автокатастрофе возле Владикавказа. По­кончит самоубийством бывший командир Асадабадского спецназа легендарный Григорий Быков ("Гриша Кунарский"), с отрядом которого я попадал в ночную засаду, а затем в окружение под Джелалабадом...

Знаю, что подобный список навскидку, не напрягая память, дали бы и Гайдар, и Петр Студеникин. Умом понимаю, что вряд ли именно мы притягивали, накликали смерть на дорогих нам людей. Просто была война, а потом были ее непредсказуемые последствия.

Но третий тост - за погибших советских бойцов – надолго стал в нашем отделе не только самым горьким, но и самым личным.



1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   24