Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Виктор Верстаков От "Правды" до "Свободы"




страница7/24
Дата15.05.2017
Размер3.48 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   24

Глава 10. УЧЕНИЯ – СВЕТ

В заголовке всё правильно, - хотя плохо, конечно, что я вторую подряд главу искажаю классику и фольклор. Да, учиться в "Правде" приходилось немало, причем не только жизни и журналистике, но и всяким теориям: для этого в редакции проводились научные семинары. Поначалу я их избегал, но в середине восьмидесятых в "Правду" пришел раб­отать гениальный русский ученый Побиск Кузнецов; семинары с его участием превратились в пиршество мысли и реальное счастье. О Побиске еще расскажу, а пока вернусь к странности заголовка. Дело в том, что хочу посвятить эту главу не учебе и не науке, а военным учениям.

Слышу читательский вздох: "Но ведь это же скучно..." Отвечаю: не скуч­ней, чем война. И гораздо интереснее, чем обыденный марксизм-ленинизм.

Учения были двух видов: открытые, на которых присутствовали иностранные военные наблюдатели, и обычные, о которых официально не сообщалось. Имею в виду, конечно, только большие учения – с привлечением нескольких дивизий или флотилий. Менее масштабные проводились в армии и на флоте почти ежедневно.

Самыми серьезными считались учения с боевой стрельбой. В западных армиях они, кстати, проводились лишь до батальонного уровня, да и то с кучей ограничений – для безопасности. У нас палили из всех видов оружия полки и даже дивизии, солдаты в наступлении бросали перед собой реальные боевые гранаты - правда, еще до соприкосновения с условным противником, который из окопов стрелял в наступающих холостыми патронами и швырял взрывпакеты. Самое странное, что встречные сражения и боевая стрельба почти всегда обходились без жертв. Но люди на учениях все-таки гибли. Обычно это случалось во время маршей (представьте себе автомобильно-танковую колонну длинной в 50-70 километров: так выглядит на дороге развернутая мотострелковая дивизия) и в районах сосредоточения, где возникала неизбежная толчея машин и людей.

Не знаю обобщенной статистики, если она и существовала, то была глубоко засекречена, но по моим наблюдениям и подсчетам на учениях дивизионного уровня в среднем гибло от пяти до десяти человек: в автомобильных авариях, на погрузках-разгрузках, при форсировании рек и т.п.

Понимаю читательский гнев: на кой черт нужны были такие учения и вся эта советская бесчеловечная армия?! Почти согласен, но с одной оговоркой: на гражданских дорогах и производствах потери - в процентном отношении к участникам событий - были не меньше.

Помню результаты исследования, которое проводили гражданские социо­логи на территории Ленинградского военного округа. Просто взяли и подсчитали, сколько молодых местных жителей ушли на военную службу, сколько из них вернулись живыми-здоровыми, а сколько оказались погибшими и покалеченными. И провели сравнение с земляками-одногодками, которые в армию не попали (учились в институтах и техникумах, имели малолетних детей, ухаживали за больными родителями и т.д.). Так вот: на гражданке - в том же строгом процентном отношении - молодежь гибла и калечилась значительно чаще: в результате автомобильных аварий, пьяных и трезвых драк, отравления алкоголем, несчастных случаев на производстве и прочее, и прочее… Так что в советские времена служить в Вооруженных Силах было безопаснее, чем в них не служить. Кстати, результаты этого социологического исследования я пытался использовать в одном из своих правдинских материалов; Главлит (гражданская цензура) их категорически не пропустил: уже начиналась эпоха, когда советскую армию следовало не анализировать, а ру­гать.

Но вернусь к теме учений. Первым открытым и большим в моей журналистской судьбе оказалось учение "Березина", прогремевшее в феврале 1977-го там, где и положено было ему прогреметь по названию - в Белоруссии, на берегах и в окрестностях одноименной реки. В ту пору я еще был, мягко выражаясь, неопытным журналистом и совсем никаким репортером. А с "Березины" следовало передавать именно репортажи и непосредственно в номер. Раньше на подобные учения от "Правды" ездили, как минимум, три человека: двое пишущих и фотокор. Но Гайдар почему-то решил послать меня одного, обнадежив, что фотокор прибудет чуть позже, а сам он, Гайдар, тоже постарается приехать, но ближе к концу учения. Возможно, Тимуру в те времена попал­ись на глаза воспоминания Сергея Есенина - про то, как дед учил его пла­вать: бросал с лодки в глубокую воду и с интересом смотрел - выплывет или нет?..

Конечно, Гайдар и Студеникин дали мне ряд ценных советов, из которых запомнился лишь один: не надевать форму, поскольку скромные погоны старшего лейтенанта будут меня только компроментироватъ перед военным начальством и коллегами-журналистами. Слава Богу, у меня был армейский, но беспогонный тулуп, в нем я и прибыл на "Березину".

Однако маскировка не помогла: список военных корреспондентов в штабе учения содержал только звания и фамилии - без упоминания печатных органов, которые мы представляли; поэтому меня, самого младшего по званию, попытались поселить в многолюдный номер военной гостиницы и "прикрепить" к чьей-то чужой машине. От страха, что в подобных условиях просто не смогу написать и передать ни одного репортажа, я отбросил партийную и лейтенантскую скромность и устроил грозный скандал, после чего заслужил в пресс-центре новое звание: "страшный лейтенант". Машин сгоряча выбил аж две: для себя и фотокора, "который вот-вот прилетит". Позже это меня спасло: фотокор - Анатолий Семеляк - действительно прилетел, снисходи­тельно поздоровался, прыгнул в одну из машин и бесследно исчез на несколь­ко дней, до прибытия Тимура Гайдара. Впрочем, снимки в газету Толя передавал исправно, успевал даже что-то монтировать: добавлял танки, подвешивал над полем боя дополнительные вертолеты - обычные фотохитрости, которые мне не нравились по определению. Поэтому на следующем нашем учении ("Запад-81") снимки в "Правду" передавались только после согласования со мной, да и отдельную машину для фотокоров я больше не выбивал никогда.

Для начала решил присмотреться к работе коллег из других изданий. Они вечно спешили, стараясь не пропустить ни одного марша, боя или десанта, в пресс-центр возвращались поздно, торопливо набрасывали очередной репортаж, лихорадочно передавали в Москву. Попробо­вал действовать, как они, - репортаж получился убийственно скучным. И за­дал себе вопрос: а для чего я сюда приехал? Для того, чтобы убедиться, что давно утвержденный сценарий этого открытого учения выполняется без изъянов? Ведь если и обнаружу какой изъян, цензура мое открытие вычеркнет. И я стал работать по-своему: сократил переезды, надолго задерживался в "низах" - батальонах и ротах, но в пресс-центр все равно возвращался рань­ше других, спокойно уточнял, не случилось ли перемен в сценарии, с удо­вольствием и без спешки отписывался, с запасом по времени (чтобы Гайдар и Студеникин успели вычитать, согласовать с цензурой, поправить) переда­вал материал в редакцию. Позже выяснилось, что коллеги в пресс-центре надо мной посмеивались, даже говорили между собой, что так я просплю все учение. Но вскоре поступили газеты с нашими репорта­жами, и смешки прекратились.

Учение близилось к завершению, и я стал готовиться к встрече Гайдара: писать совместный итоговый материал и разрабатывать культурно-развлекательную программу. Второе далось труднее. Решил было не умничать, приготовить для Тимура хорошую генеральскую баню, но хорошая - с подобающими удобствами и теплым бассейном - в районе учения была одна, охотников на нее было много, и командующий войсками Белорусского военного округа (в ту пору генерал-полковник танковых войск М.Зайцев) вообще запретил ею пользоваться без его лич­ного разрешения. С командующим я уже был знаком, ему нравились мои репор­тажи в "Правде" и особенно снимки, в которых он даже не заподозрил нагло­го монтажа, так что банный вопрос мне решить все-таки удалось. Но оставался вечер до поезда – итоги учения подводились, конечно, утром; надо было придумать для Тимура что-нибудь интересное в Минске. Долго не придумыва­лось, но затем я случайно услышал по местному радио, что в белорусской столице открылся первый ресторан-кабаре "Каменный цветок". Созвонился с нашим минским корреспондентом А.Симуровым, он сумел заказать лучший, перед эстрадою, столик.

Приехавший Гайдар был, на мою беду, настроен работать. После торопливого общения с высоким военным и местным партийным начальством он затребовал мой итоговый материал и начал его решительно править. Помню, что я взмо­лился:

- Тимур Аркадьевич, разве так плохо написано?.. Да и баня остынет.

- Написано в целом неплохо, но надо добавить масштабности… Имею я право внести личный вклад или нет?

Масштабная правка затянулась надолго, я с горя отхлебывал "Беловежскую пущу" – красивые бутылки с этой редкостной водкой удалось раздобыть в пресс-центре – и грустно думал об остывающей бане и своей журналистской бездарности.

Выправив материал, гордый Тимур захотел прочитать его вслух — и не смог. Почерк у него был и вправду ужасный, особенно при торопливой рабо­те; в редакции он иногда вызывал меня в свой кабинет: "Помоги, пожалуйста, разобрать, что я здесь написал..." Сейчас попросил то же самое, но я помочь не сумел: был нетрезв и расстроен. Гайдар затребовал второй экземпляр, но я решительно заявил, что смогу отыскать его только утром, и повел на­чальника в баню.

К моему удивлению, банный домик был освещен, в окнах мелькали чьи-то фигуры, оттуда слышался хохот и пьяные голоса. Настроил себя на скандал, вошел впереди Гайдара и ошалел окончательно: в бане гуляла репор­терская банда из "Комсомолки" во главе с моим приятелем Мишей Сердюковым. Тут же находился и пьяненький солдат-истопник. Гайдар посмот­рел на меня укоризненно, но всё же разделся и молча ушел в парилку.

Вопрошать о чем-нибудь истопника было бессмысленно, и я обратился к Сердюкову:

- Поделись ценным опытом: как проникли? Я ведь на самом верху договаривался.

Михаил рассмеялся:

- А мы просто пришли, постучали, сказали бойцу, что напишем о нем в газете, он и пустил. Ну и рюмашку ему налили... Ты уж его не закладывай, сам в армии служишь. (В "Комсомолке", как и во всех прочих центральных газетах, военную тему вели гражданские журналисты. - В.В.)

После парилки Гайдар чуть подобрел, мы слегка выпили с комсомольцами и пораньше ушли. Мне было неудобно перед Тимуром. Оставалась последняя надежда - на завтрашний "Каменный цветок".

Второй экземпляр итогового материала утром, конечно, нашелся, Гайдар осторожно вписал в него свой "масштабный абзац", мы еще успели поездить по затихающим полям учебных боев, поприсутствовать на подведении итогов. Явившийся со свободной охоты фотокор Семеляк сфотографировал нас с Тимуром на память; снимок напечатал позже в "Правдисте", снова не удержавшись от монтажа - подвесил и над нами пару боевых вертолетов.

Передав репортаж в редакцию, мы с Гайдаром отправились в Минск, выкупили на вокзале заказанные билеты (конечно, в спальный вагон, хотя мне, простому спецкору, бухгалтерия оплачивала только купейный) и поехали в ресторан. У входа висела афиша с цветными фотографиями танцующих женщин, мне показалось, что Тимур возле нее споткнулся; по крайней мере, афишу он не разглядывал, что было мне на руку - хотел сделать начальнику сюрприз и не говорил, что это особенный ресторан, кабаре.

В зале Гайдар подозрительно посмотрел на слишком близкую и простор­ную сцену, затем на меня, но я опять промолчал. Столик был уже нак­рыт, мы выпили по рюмочке коньяка, закусили, и тут на сцену выбежали с десяток не очень одетых девиц, начали танцевать. Дальнейшее меня удивило: Тимур торопливо пересел спиной к сцене, на­лил фужер коньяку, мрачно выпил и еще мрачней посмотрел на меня.

- Тимур Аркадьевич, я хотел вам сделать сюрприз. Это первый в Бело­руссии ресторан-кабаре. Случайно услышал по радио...

- Я тебя на учения работать посылал, а не радио слушать. ...И не в баню с "Комсомолкой" ходить, - добавил начальник, выпивая второй фужер.

Мне стало горько: про баню Тимур был прав - надо было заранее припуг­нуть истопника, чтобы не вздумал пускать посторонних.

- А по-моему, девицы красивые и танцуют неплохо. Вы же любите жен­щин, Тимур Аркадьевич...

Тимур наконец улыбнулся:

- Ну ладно, прости. Это у меня кубинский синдром. Пока был собкором, всех гостей в "Тропикану" таскал, это в Гаване лучшее кабаре, даже правительственные приемы там проводились. Вот и надоели малоодетые женщины.

И мы разговорились о Кубе. Гайдар прибыл туда 11 апреля 1961-го на сухогрузе "Лесозаводск", 15 апреля в Гаване прогремела пер­вая бомбежка, 17 апреля кубинские эмигранты - "контрас" - при поддержке американцев высадились десантом в районе Плая-Хирон. Сражение было коротким, всего 72 часа, внешне бестолковым и - историческим: позже Фидель Кастро назовет его первым военным поражением США в Латинской Америке.

В суматохе тех дней Гайдар выбрался на попутке в места боев, попал под бомбежку, извалялся в болоте, кубинцы приняли его за американского шпиона (испанского он не знал, говорил по-английски), хотели сгоряча расстрелять, затем привезли на командный пункт, где оказался переводчик с английского, а вскоре появился и Кастро. Фиделю понравилось, что при нем есть теперь корреспондент из Москвы, но Тимур это не понял, сдуру попросился на передовую, на что Фидель явно обиделся, но все-таки отпустил…

Позже Гайдар напишет об этом в книге "Грозы на юге" (М., Воениздат, 1984), будет там и небольшое описание "Тропиканы", в которую он впервые попал вскоре после боев, показывая Гавану приятелю-моряку:



"Вышли из кино и - была ни была - поехали в "Тропикану". Реклама уже давно заманивала посетить "самый лучший в мире ночной клуб", "рай под звездами". Столики оказались занятыми. Но мэтр сказал, что для двух советико место найдется.

Деревья в саду были подсвечены. С узловатых мускулистых ветвей свешивались зеленые лианы. Над невидимым стеклянным куполом мерцали крупные звезды... За соседними столиками тоже пили "Куба либре" и глядели на сцену, где танцевали милые, не очень одетые девушки…".

В минском ресторане Гайдар вспоминал и более откровенные вещи. На­пример, как в разгар очередного правительственного приема кубинские хозяева обычно спрашивали у принимаемой делегации: какое крыло кордебалета выглядит, по их мнению, симпатичнее? Простодушные гости совершали нелегкий выбор, в результате чего счастливые победительницы спуска­лись к ним, а проигравшие оставались работать на сцене. В "Каменном цветке", к моему великому сожалению, нас о подобном не спрашивали.


Последним великим смотром Советских Вооруженных Сил было учение "Запад-81". В нем принимали участие не только сухопутчики и авиация, но и флот. Незадолго до учения Гайдар получил звание контр-адмирала и отпра­вился, конечно, к морякам, на родную Балтику, где начинал офицерскую службу минером-подводником. Наземную часть учения я вновь отработал один, написал и болванку заключительного материала, но готовить культурную программу для прилетающего с флота начальника не стал. Да она была и не особо нужна: последние великие учения Советских Вооруженных Сил прославились не только масштабами, но и роскошной околовоенной экзотикой. Поражали, например, "салодромы". На обычных учениях они представляли собой палатку, где можно было спрятаться от дождя или ветра, перекусить, выпить горячего чая. На учениях покрупней гостям средней руки и журналистам выдавались иногда и "фронтовые сто грамм". Белорусские "салодромы" образца 1981 года представляли собой целые рестораны, да еще со сладким душком загнивающего капитализма: изысканные закуски, десяток сортов местной выпивки, бары с виски, джином и коньяком, молодые официанточки в миниюбках… В районах сосредоточения войск разворачивались и походные пресс-центры, главной частью которых были пресс-кафе - еще более роскошные рестораны с музыкой и народными танцами. Впервые (и последний раз) нам, журналистам, завидовали генералы и даже маршалы. Помню, как начальник Генерального штаба Маршал Советского Союза Н.Огарков шутливо-серьезно ска­зал прилетевшему с Балтики Гайдару:

- Пригласил бы, что ли, в пресс-центр, посидели бы, выпили. Я для про­верки зашел - таких бутылок в жизни не видел…

За столиком последнего пресс-кафе Тимур начал править наш итоговый материал, я опять, как и на "Березине", испугался, заказал бутылочку лучшего виски, подсунул бокал начальнику, он его отодвинул, но тут из японских динамиков зазвучало: "Очаровательные глазки, очаровали вы меня…" - и Гайдар не выдержал:

- Моя любимая песня. - Посмотрел на бутылку: - И виски тоже.

Одну фразу размякший и подобревший Тимур в итоговый материал все-таки вставил: "…И негромкая прелесть белорусской земли".

А я перелистал сейчас книгу "В солдатской шинели" (М., Политиздат, 1985) - сборник очерков, опубликованных военным отделом "Правды" в годы редакторства Тимура Гайдара, и с удивлением обнаружил подборку наших материалов с "Запада-81". Вряд ли они очень уж заинтересуют читателя-современника, но информации именно про учение в них предостаточно. Жаль, что в пути от газеты до книги пропали несколько слов, которые мы с Тимуром возлюбили повторять, вспоминая наши светлые дни на военных учениях. Вы не ошиблись: "…И негромкая прелесть белорусской земли".



1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   24