Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Виктор Верстаков От "Правды" до "Свободы"




страница3/24
Дата15.05.2017
Размер3.48 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   24

Глава 6. "ЛЮДИ ЛИ ОНИ - МЕЖДУНАРОДНИКИ?.."

Пишущий коллектив "Правды" делился на две неравные во всех отношениях части: внутреннюю и международную (кстати, именно поэтому он и не был коллективом в полном, советском смысле этого слова). Международников было меньше, жили они лучше, а писали похуже, некоторые и совсем не умели. Впрочем, Гайдар говорил по этому поводу, что международников, особенно собкоров, следует ценить не за творчество, а за гостеприимство и за владение информацией. Тимуру виднее: он сам побывал зарубежным собкором, причем не только на Кубе, но и в элитной тогда Югославии. Таких судеб в "Правде" было немного.

Грубовато говоря, международники составляли некую касту; журналисты из внутренних отделов проникали в нее крайне редко, да и то на второсорт­ные роли. Престижные, капиталистические страны были для внутренников закрыты категорически.

Заметил сейчас, что пишу не о журналистах-международниках вообще, а как бы лишь о собкорах. Но в международных отделах редакции работали, не считая зеленых стажеров, именно и только собкоры: бывшие и одновременно будущие. Исключение составляли два-три самых крупных начальника и политические обозреватели, которые и без повторного собкорства могли проводить за границей столько времени, сколько захочется. Одним из политобозревателей был в мое время Всеволод Овчинников, отсидевший ранее несколько зарубежных сроков в Китае, Японии, Англии… В газету он писал, соблюдая приличия международной журналистики - то есть достаточно серо, но книги его были, как минимум, познавательны, особенно про Японию ("Ветка сакуры") и Англию ("Корни дуба"). Последняя, кстати, навеяла мне название этой главы.

В "Корнях дуба" Овчинников пересказал сочинение французской журналистки про несхожестъ англичан с прочими европейцами. Например, по отношению к животным и людям. Дескать, опрашивала англичан, кому бы они первому по­могли в беде - человеку или собаке? И все, как один, ответили, что помогли бы сначала собаке: она ведь существо неразумное. В итоге француженка озаглавила свое сочинение почти риторическим вопросом: "Люди ли они - англичане?.."

Международники временами горели, но не за публикации: кто-то покинул страну пребывания в дни случившихся там беспорядков, другой переслал в запаянной банке кофе некие драгоценности, третий запутался в финансовых документах... Случались и бытовые "залеты" - тоже, впрочем, остававшиеся без особых последствий.

Исключением чуть было не стала журналистская судьба В.Большакова, но его спас лично Главный - Виктор Григорьевич Афанасьев. Володя был нашим собкором в Австралии, и однажды опасно там ошибся: связался с женщиной, имев­шей отношение к ЦРУ. Главному приказали срочно его убрать, - как минимум, из Австралии. Он подчинился (идти одновременно против ЦК и КГБ было тогда не­возможно даже для Афанасьева), но дал Большакову хорошую должность в редакции, а вскоре стал брать его в свои зарубежные выезды. При этом Главному приходилось каждый раз писать личное поручительство. Ситуация постепен­но сглаживалась, но затем Володя внезапно покинул семью и женился на юной редакционной курьерше. Однако и этот скандал закончился благополучно: Главный "выслал" Большакова с новой женой на самую престижную собкоровскую должность - в Париж.

Вовсе не осуждаю ни Главного, ни Большакова. Напротив, радуюсь за Володю, поскольку мы тоже были с ним если не друзья, то приятели, встречались на наших служебных дачах в Серебряном Бору и в его парижской квартире, пели песни, читали стихи, говорили о "русском деле"…

Между прочим, Сергей Семанов, бывший в ту пору редактором журнала "Человек и закон", в недавних воспоминаниях написал, что и он, и другие сторонники "русского дела" пытались воздействовать на Афанасьева именно через Большакова. И еще между прочим: неофициальная партийная кличка нашего Главного у этих сторонников была "Плейбой"…

Кстати, вторая, редакционная часть истории с Большаковым стала возможной только с начала восьмидесятых, когда женский состав "Правды" омолодился прямо-таки на глазах. Позже я неоднократно допытывался у приятелей-кадровиков, как и почему это происходило: случайно, по совпадению обстоятельств, или они выполняли некое указание Главного? Кадровики, даже за бутылкой, от­шучивались, но давали понять, что случайностей в серьезной организации не происходит.

Как бы там ни было, но уже в 1980-м я имел вполне достоверные сведения, что молодые правдинские курьерши каждое утро проводят неформальный конкурс: кто сегодня лучше одет и, следовательно, более достоин дежурить по третьему этажу. На третьем сидели международники...

Вернусь к Овчинникову. Возможно, его некоторая симпатия ко мне имела не столько журналистские, ско­лько армейские корни – он в свое время окончил Военный институт переводчиков Советской Армии и, значит, был офицером. Почему почти сразу ушел в международную журналистику - об этом история умалчивает.

Тут возникает тема, о которой до сих пор всерьез говорить не принято: не было ли среди международников "Правды" работавших под ее "крышей" разведчиков? Могу совершенно честно сказать, что наше, журналистов-внутренников, отношение к международникам смягчалось надеж­дой, что некоторые из них, пусть всего единицы, выполняют за рубежом не только собкоровскую работу.

Безусловно таким мы почему-то считали Бориса Стрельникова. Внешне он походил на Овчинникова, но был несколько старше, даже успел повоевать на Великой Отечественной, и по этой или какой-то другой причине был как бы менее свойским, чуть отстраненным по отношению к молодежи. Мне, например, не довелось ни разу с ним выпить, вообще побывать в неформальном общении, хотя Борис Георгиевич печатался и по нашему, военному отделу - с материалами о ветеранах Великой Отече­ственной. Вероятно, он вел себя так же и в "стране пребывания". Приведу маленький эпизод из своего дневника; в эпизоде упоминается Леонид Евтухов - друг Петра Студеникина, служивший тогда, кажется, в международном отделе "Красной Звезды":



26 сентября 1980 г. "Холодный, солнечный, чистый день. Вчера выпили с Петей и Евтуховым бутылочку коньяка, трепались о сложностях корреспондентской жизни. Если со стороны, то многое выглядит эффектно. К примеру, случайная встреча Петра и Леонида в Каире, истории Евтухова из поездки журналистов с космонавтами по США. Рассказал про гнев Стрельникова (наш собкор в Америке), когда американские охранники оттолкнули его от генерала-космонавта Шаталова. Потребовал, что­бы Евтухов его переводил (хотя сам, конечно, говорит по-английски свобод­но) и не принимал никаких извинений, кроме официального извинения гос­департамента".

Понимаю, что подобное поведение явно не в пользу версии о разведке. Более того, "Правда" - худшая из воз­можных "крыш": ее представители всегда на виду, их особенно стараются скомпроментироватъ, в чем-нибудь уличить. И все же, все же…

На похоронах Б.Г.Стрельникова - точнее, на скорбно-традиционном прощании с ним в правдинском Доме культуры - присутствовала "группа товарищей", которых до того никто из нас, журналистов, не знал и не видел. Они возложили цветы, молча постояли в сторонке, молча уехали. Вечером, поминая Бориса Георгиевича в редакционно-молодежном узком кругу, мы вспомнили и этих людей, и кто-то предложил тост "за полковника Стрельникова и его боевых товарищей".

Еще более высокое звание редакционная молва присвоила Гейвандову - корреспонденту "Правды" на Ближнем Востоке. Однажды мы - с подачи Игоря Салтыкова, о коем при случае еще расскажу, - даже отметили получение Константином Ервандовичем первой генеральской звезды. Значит, в Дамаске я встречался еще с полковником…

В прошлой главе этот эпизод я умышленно опустил. Он был короткий, но для его понимания требовалось написать еще целую главу, что я сейчас и делаю.

Сирия относилась к журналистскому владению Гейвандова, но его корпункт был в Бейруте, столице Ливана. Разумеется, я еще из Москвы сообщил ему, что прибуду с военными кораблями в Латакию, оттуда постараюсь удрать в Дамаск, но уверенности нет, поэтому и помощи пока не прошу. Из Латакии не сообщил ничего: было трудно со связью, да и слишком быстро уехал с новыми посольскими друзьями. В Дамаске, напомню, я поселился в комнатке при посольстве, это было удобно, но крайне невыгодно: в зарубежных командировках полноценные "суточные" оплачивались нам только при проживании в отеле, иначе разрешалось тратить лишь треть, а деньги на проживание - наиболее крупная сумма - вообще подлежали полному возвращению. Посольские люди знали это не хуже меня, и в первое же дамасское утро предложили заехать в "дружественный отель", где представили главному менеджеру, с которым я совершил взаимовыгодное служебное преступление: передал лично ему некую сумму, взамен чего получил затейливый счет на сумму совсем другую.

Выйдя из отеля, я с удивлением увидел, что нашу посольскую белую "Волгу" едва не смела с тротуара ярко-красная спортивного класса машина, затормозившая лишь в сантиметрах от заднего бампера. С низкого сидения устало выбрался человек очень восточного - то ли арабского, то ли армянского, - типа, подошел прямо ко мне, слегка обнял, похлопал рукой по спине.

- Извини, что не встретил: дел очень много. Но сейчас я исправлюсь.

Из соседней - под тентом - кофейни появились ожидавшие меня Горьков и Эфендиев. Шахин, пресс-секретарь посольства, удивился:

- Константин Ервандович, когда вы успели из Бейрута приехать? И как нас тут отыскали?

- Приехал только сейчас, а вас - вычислил. Охранник доложил, что покинули посольство втроем, с журналистом… Спасибо, что помогаете моему московскому коллеге. Ну, какую бумагу схимичили?

Я показал гостиничный счет с арабскими закорючками, Гейвандов вниматель­но его прочитал, одобрил:

- Бухгалтерия примет. Шахин, перевод напишешь?

- Константин Ервандович, обижаете...

- Я и сам могу, но посольский перевод для отчетности лучше. …Ладно, тогда я поехал: евреи опять что-то затеяли, надо в Бейрут возвращаться.

Помню, что вдруг захотелось тоже съездить в Бейрут: все-таки "ближневосточный Париж", хотя уже беспокойный в те времена, - но Гейвандов при всем дружелюбии и внешней веселости выглядел утомленным, внутренне углубленным в неизвестные мне дела, и я промолчал.

Прощаясь, Константин Ервандович отвел меня в сторону.

- Извини, что не уделяю тебе подобающего внимания. И то еле вырвался, чтобы повидаться и с отелем помочь: знаю вашу партийную скромность - вдруг, думаю, не догадается? А ребята эти хорошие, можешь им доверять. Но и звони, если что: всё брошу, приеду.

Среди "оседлых" международников, не собкоров, мне был духовно понятен и близок С.Вишневский. Сергей Николаевич занимал в редакции должность обозревателя, но без начальственно­го определения "политический", и числился то при отделе международных проблем, то при секретариате. Собкором его не назначали, кажется, потому, что долгое время был не женат. В "политические", думаю, не производили за вольность поведения и высказываний о той же политике. Но в командировки посылали часто и даже срочно: особенно в тех случаях, когда ситуация в той или иной стране была не ясна или когда заходили в тупик очередные переговоры по его главной газетной теме – сокращению вооружений.

Не помню Сергея в костюме; по крайней мере, не видел в редакции. Обычно он был одет в широкие, похожие на шаровары брюки без стрелок, в просторную бесформенную рубаху и в потрепанный свитер. Очень воз­можно, что в этом же виде ездил и за рубеж. Помню, зашел однажды в его кабинетик, заставленный и заваленный - полки были вдоль каждой стены, но их не хватало - папками с ТАССовскими вырезками и документами, застал коллегу над раскрытым маленьким чемоданчиком (кстати, старомодным, фибровым, обитым по углам грубой потертой кожей). Сергей пытался запихнуть в него ещё несколько пачек крепчайшего бесфильтрового "Дымка", хотя они уже занимали там больше половины объема.

- Опять в эти чертовы Штаты лететь, почти на неделю. Откуда у них нормальные сигареты?..

Из уже уложенной одежды я невольно разглядел только носки, трусы и относительно приличную рубашку - под галстук. Брюки и пиджак там бы просто не помес­тились.

Однажды за выпивкой спросил у Сергея "в лоб": откуда у него столь странная для международников свобода мыслей и поведения?

- Так я же начинал в "Красной Звезде", после войны начинал. Там даже в между­народном отделе такие зубры сидели! Полковники, всю Европу прошли, а по­том и Китай с Монголией. Да плевали они на любые условности! Ну и я слегка научился.

Помнится, пожаловался Вишневскому, что сколько лет зубрю английский - в школе, в институте, в академии, - все равно даже читаю с трудом, а говорить осмеливаюсь, только когда расслаблюсь, то есть напьюсь. Сер­гей посоветовал то же самое, что раньше подсказал мне Гайдар: читать английские книжки, но не лезть за всяким словом в словарь, ограничиваясь общим пониманием смысла - со временем неизвестные слова "сами встанут на место".

- Пробовал, не встают. Да и смысл не всегда понимаю.

- А это потому, что неправильные книжки читаешь.

И дал мне правильную: о сексуальных похождениях юной дочки английского генерала, попавшей в лапы диких афганцев.

Со временем я убедился, что этаких книжек у Вишневского было немало. Поэтому воспринял как должное, когда он, посмеиваясь, признался, что сам пописыва­ет на досуге нечто похожее. Вскоре Сергей нашел выход для своих фантазий получше: женился на молоденькой, симпатичной и даже талантливой девушке.

Перед свадьбой состоялся самый откровенный наш разговор. Спросил Вишневского про американок: действительно ли они такие красивые и худые, как в кино и в мужских журналах?

- Да ты что! - отмахнулся Сергей. - Девяносто процентов жирные, как свиноматки. Просто в актрисы и в модели таких не берут.

- А в журналистику?

- В журналистику тоже.

- А ты хоть с одной американочкой… ну - переспал?

- Знаю, что не поверишь, но ни с одной и ни разу.

- А почему?

- Сейчас объясню. Представь реальную ситуацию: сижу на скучнейшей пресс-конференции рядом с американской коллегой-красоткой. Она говорит: "Сергей, мы же умрем от скуки, пойдем лучше трахнемся". Я, конечно, обрадовался: "Пойдем", - говорю. Нашли помещение поукромней, она быстро разделась и вдруг начала объяснять: "Эрогенные зоны у меня здесь вот и здесь, в сексе мне нравится это и это, остальное не нравится…" Веришь ли, все у меня опустилось и до сих пор на американок не поднимается.

Разумеется, я поверил Вишневскому, понял его как мужчина, и тоже навсегда перестал мечтать об Америке. Не ездил и не поеду.

Не хочется все же заканчивать эту главу на игриво-любовной теме. Тем более, что многие из моих знакомых журналистов-международников уже покинули этот мир. Сергей Вишневский умер через несколько лет после Стрельникова. А в гибели еще одного из международников "Правды", побывшего в Афганистане, я считаю себя лично виновным. Но это случилось уже после войны.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   24