Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Виктор Верстаков От "Правды" до "Свободы"




страница23/24
Дата15.05.2017
Размер3.48 Mb.
1   ...   16   17   18   19   20   21   22   23   24

Глава 26. ПРОЩАЙ, АФГАНИСТАН

Странная все-таки была повседневная жизнь у советских журналистов - особенно таких, как я, у военных - в конце восьмидесятых годов прошлого века. Во-первых, на глазах разваливалась держава, да и наши редакции, а мы должны были этого как бы не замечать или даже приветствовать - все-таки "перестройка". Во-вторых, за южной границей продолжалась война, там гибли советские и афганские люди, а нас, журналистов, почти перестали туда пускать, в редких проскользнувших на газетные полосы материалах цензура снова вычеркивала упоминания о боевых действиях и потерях. В итоге хотелось запереться в своем кабинете, закрыть голову руками (желательно девичьими), ничего больше не видеть и никуда не ездить.

Иногда это почти удавалось, хотя совесть, конечно же, мучила. В общем, года три я просился в Афганистан только формально, принимая отказы редакционного начальства без особых протестов в жалоб "в инстанцию" - так в "Правде" обычно называли ЦК КПСС. Любопытно, что по писательской линии поездки в Афганистан наоборот участились, дважды побывал там в составе писательских делегаций мой брат Владимир. Ну а нам, журналистам, приходилось довольствоваться воспоминаниями, встречами с бывшими вояками вдалеке от войны, грустными размышлениями и сбором сопутствующей информации.

Будет честнее и достовернее, если этот период своей – и не только своей – журналистской жизни обрисую несколькими выписками из дневника:



13 августа 1987. "Вчера встречался с Цаголовым. Осетин-полковник, много работал в Афганистане, даже в банды ходил. Слушал его в начале зимы, когда он выступал в редакции перед ребятами Глаголева (отдел пропаганды). А сейчас он сам позвонил, предложил встретиться у него дома.

В квартире, когда вошел, играл магнитофон, очень громко. Это дочка Цаголова (Лора, Лаура) крутила мою кассету. И приятно, и неудобно, поскольку кассета плохая, списанная с той, которую давал в больницу Хабарову. Позже спросил: откуда? Ответила, что от Николая Радчикова или что-то по­хожее. Наверное, это тот безногий майор, которого вдруг стали часто показы­вать по ТВ".
12 октября 1987. "Приезжал в редакцию брат - советоваться об Афганистане (командировка от Союза писателей). Встретились, поговорили, выпили со Студеникиным в родном 1001-м. Вспомнилось старое. Жаль и кабинет, и молодую наивность свою, и себя самого.

Петя и я снабдили Володьку телефонами и вариантами. Видимо, он сумеет с нашей помощью вырваться из Кабула, побывает в бою. Немного тревожусь, заглушаю предчувствия и черные мысли. Было бы не по-братски ему не помочь, раз уж хочет увидеть войну.

Секундами и минутами возникало чувство, что и мне хочется в Афганистан - посмотреть-подышать. Но вскоре понимал, что не очень-то и хочу. То ли побаиваюсь, то ли накопилась неприязнь к нечистоте всей войны и особенно - к фарисейству последнего времени, к нелепости "национального примирения", увеличившего кровопролитие".
11 февраля 1988. "Пришло в душу (не в голову, потому что пришло, когда лежал на диванчике, "очищался", убивал в себе всякую мысль), что надо все же ехать в Афган на вывод войск.

Предчувствую, что единственный лидер "духов", которому сочувствую, Ахмад-шах, будет обделен в расхватывании власти, или, вернее, обидится, что ему, единственному воевавшему с нами внутри страны, а не из Пакистана, предложат стать вровень со всякой шушерой типа Рабани и Гульбеддина. А поскольку решали и мы, он может обрушиться именно на нас. Если мы не оценим Ахмада, - совершим очередное предательство. И он будет мстить. Не исключаю, что с восточной горячностью. Т.е. не станет беречь силы для борьбы за власть, а будет мстить до самоуничтожения.

Да минует нас и его чаша сия. Надо ехать на вывод".
21 октября 1988. "Некая безысходность, задействованность в чужие и чуждые мне игры (редакционные). Совершенно не принадлежу себе, а выцарапываю часы уединения, общения с природой, с близкими, а не "служебными" людьми.

Впрочем, если временно побежден, то не дергайся и не суетись.

Как афганский пленный в Хиджанте, который ранил двоих наших ребят - одного в живот, он, вероятно, умер. Вспоминаю, как через боковой люк БТРа вытаскивали этого раненого, какое у него было бело-желтое, безжизненное лицо. А связанный афганец стоял у стены штабного барака, очень прямо стоял. Его тоже привезли на этом БТРе, и приехавшие наши бойцы были перевозбуждены, чуть не бросались на него при малейшем движении, кричали:

- Смотри, гад, это ты сделал!

А он молчал, и на его лице не было никакого выражения. Т.е. было, но не определяемое людскими понятиями: спокойное, равнодушное, нейтральное - всё не то.

И я боялся проходить возле него. Сумев быть никаким, он оставался загадочным, непобежденным, опасным. Солдатики его тоже, наверно, побаивались, потому и шумели, нервничали.

Сейчас я живу и веду себя (особенно - но не только - в редакции), как этот пленный. И меня боятся, хотя я побежден, связан. Правда, пленного еще зазря мучили: окунули в лагерный арык и заперли на ночь в подвал, а ночь была морозной - декабрь.

Так что могут и меня помучить. Но мог ли он, и могу ли я это предотвратить?

Слишком сильное, лестное для меня сравнение.

Кстати, тот афганец мог бы не попасть в плен, спастись: после его первых выстрелов его начали окружать, а он не отступил, залег и снял одной прицельной очередью двух идущих на него снизу солдат (второму попал в руку). Захватил его офицер, который считал и называл себя охотником: действительно, выходил на "духов" охотиться, даже переодевался в халат и чалму.

С этим офицером мы в ту ночь пили и разговаривали. Он рассказал, как взял "духа": по боковому склону поднялся выше, зашел со спины, и тот послушался крика, бросил автомат. Мне запомнилось, что охотник не удивлялся и не радовался, вспоминая, что афганец не решился в него стрелять: раз уж зашел сзади и был выше - всё ясно, обоим всё ясно".
4 ноября 1988. "Позвонил и должен сейчас подъехать Алексей Кинзерский - командир кабульского полка ВДВ, охранявшего президентский дворец (резиденцию Бабрака Кармаля) и воевавшего тоже.

Один из немногих людей, с кем духовно сталкиваемся - именно из-за общности душ, а не их противоположности.

Запомнил его, много думал о нем. Редкость для меня. Алексей после Афгана командовал десантным полком в Фергане, разбился при крушении вертолета, едва не сломал позвоночник. Сейчас вспомнилось, что в Афганистане, хотя он демонстративно ходил в рост под огнем, у него была только контузия - от удара камнем при близком взрыве. Однажды в Кабуле за спиртом напророчил ему, что станет заместителем командующего ВДВ. Алексей интеллектуально обиделся, позже в те дни припомнил:

- Вот почему ты решил, что могу быть именно замом? Значит, считаешь меня ограниченным.

В Фергане подтвердилось: сняли с полка за излишнюю прямоту в отношениях с ворующей таможней и разложившейся местной властью - злились на него, а мешали в отместку всем десантникам. Сменивший его Солуянов – терпимее и разгульней, на этой почве легче находит общий язык с местными, которых, однако, за полноценных людей не считает.

Кинзерский же утверждает, что терпеть не может именно журналистов: не понимают сути войны и службы. Не скрывает своей нелюбви. Ко мне тоже так относился. Очень не скоро переменил мнение. Но сейчас я уверен, что он не на словах (впрочем, для него это вообще невозможно - на словах), а на деле считает меня исключением среди журналистов.

С тысячью оговорок, но и я так считаю. Правда, исключение не единственное: из "афганцев", к примеру, считаю настоящими журналистами Андрея Тарасова, Вадима Окулова, Петю Студеникина. И больше никого. За всю войну.

Эти трое (со мной - четверо) тоже не идеальны. Андрей написал мало, Вадим - слабо, Петя - рвано, я еще во время войны вдруг расхотел писать журналистику. Но мы были честными и способными эту войну описать по-настоящему, без лжи на бумаге и в своих жизнях. …Сейчас подумал, что на Отечественной "настоящих" было не намного больше".
9 января 1989. "Вчера звонил Олег Брылев. Огорчен и разозлен: все-таки собираемся на выводе воевать с Ахмад-шахом, - когда колонны пройдут Джабаль. Это было бы преступлением. И нас побьют, и граница надолго станет кровавой. Выгодно только евреям и американцам. Олег так и формулировал по телефону, а звонил из ПУ (Политическое управление) Сухопутных войск, где дежурил.

Ночью снилось, как еду на броне к Салангу, и как нас лупят со всех сторон. Даже снился эпизод: спрыгиваю с брони и иду к Ахмад-шаху, потому что стыжусь за своих.

Дай Бог, этого не будет.

...Вечером съездил в Главпур, к Азаренку: смотреть схему вывода. Не схема, а график - по числам - выхода частей. Баграмский полк десантников встанет полностью на Саланге, будет охранять перевал.

Приказание - якобы лично Горбачева - до 14-го февраля ничего не писать о выводе войск. Запретили посылать журналистов. Дурацкая у нас "гласность".
В итоге мне снова, как и девять лет назад, пришлось хитрить, идти кривыми путями, но в конце января 1989-го я все-таки оказался в Ташкенте с несколько загадочным предписанием Главпура: "С получением сего предлагаю Вам отправиться в распоряжение ПУ Туркво для в/ч пп (такая-то) для сбора материала и творческих встреч". Номер полевой почты в предписании был "афганским".

В местной военной гостинице неожиданно встретил знакомых писателей-редакторов издательства "Молодая гвардия" Виктора Васильева, Анатолия Житнухина, Сергея Ионина, Сергея Лыкошина. Бородатый, могучий, всегда добродушный Лыкошин резал свой традиционный командировочный продукт - сало, но глаза его были такие, как будто он второй час подряд режет лук. Оказалось, что он потерял добытую с невероятным трудом военную командировку (писателей на вывод войск тоже не пускали, ссылаясь на невозможность обеспечения личной безопасности). Не выдержав столь печального зрелища, руководитель молодогвардейской группы Житнухин дрогнувшим голосом объявил:

- Свои командировки тоже припрячем. Прорвемся как единая и неделимая делегация.

Пригодилось и мое туманнее предписание: Толя сунул его поверх кипы еще не потерянных документов, и наутро мы впятером нагло прорвались через ташкентских пограничников и улетели в Кабул.


В военном отношении вывод войск ничего особо страшного не представлял. Мне довелось тогда пройти по двум главным путям отхода 40-й армии: по восточному - от Кабула через перевал Саланг, Пули-Хумри и далее на Термез, и по западному - от Шинданда и Герата через перевал Рабати-Мирза в Кушку. Сложности были в основном погодными и политическими.

Дело в том, что из всех зим, пережитых на афганской земле нашими войсками, зима 1989-го стала самой холодной и снежной. То ли по этой причине, то ли, скорее, из-за паники, которая уже начинала охватывать "освободившееся" население Афганистана, зима оказалась и самой голодной. По крайней мере, впервые за девять лет мальчишки-"бачи", почти поголовно умевшие говорить и особенно ругаться по-русски, приводили к нашим сторожевым заставам и отдельным постам своих старших сестер (или тех, кого они называли сестрами), чтобы они доставили удовольствие солдатам, а те бы поделились продуктами. Продуктами, я это видел, наши солдаты нередко делились, "сестер" же почти никогда не трогали, опасаясь не столько начальства, сколько местных венерических болезней и особенно почему-то глистов, о которых среди солдат ходили самые страшные слухи.

Подъем к Салангу, сам перевал и начало спуска с него были природным кошмаром. Над дорогой - ледяной ветер, на дороге - сплошной лед. Правда, перед маршем главных колонн навозили песка, его сбросили кучами на особо плохих поворотах, эти кучи быстро обледенели, замерзли, и повороты стали еще теснее и хуже. Колесные машины более-менее держались на льду, гусеничные же, у которых давление на единицу площади меньше, - скользили, бились бортами о скалы, несколько рухнули в пропасть. В нашей колонне (я шел через Саланг раньше молодогвардейцев, в колонне 50-го парашютно-десантного полка, в просторечии именуемого "Полтинником") таких потерь, к счастью, не было. Боевых потерь не было тоже, и это, второе, особо не удивляло. Еще в Кабуле, когда шли по его окраинам в сторону Чарикара, к машинам - почти под колеса и гусеницы - бросались подростки и вполне взрослые афганцы, я поначалу смотрел на них с опасением, понятно чего побаиваясь, но они совали вязаные носки, перчатки и свитера ("Сам носить будешь, ханум дарить будешь!"), не бесплатно, конечно, совали, но с полным доверием, что деньги будут заплачены или вещи возвращены. Злобы или злорадства (мол, мы вас победили, убирайтесь домой) не было и в помине.

В Чарикаре и вовсе образовался придорожный базар, с тою лишь разницей, что между торгашами ходили и стояли, спокойно глядя на нас, бородатые люди в нуристанских шерстяных беретах - "поколях", с автоматами, пулеметами и гранатометами на плечах. Злых взглядов в Афганистане я навидался достаточно, на выводе войск в большинстве глаз светилось что-то другое, скорее уж легкое удивление: А что теперь будет?

Выше в горах, перед Салангом, бытовая торговля из-за лютого холода прекратилась, бойцы Ахмад-шаха (те самые, в беретах) несколько раз подъезжали на открытых "тойотах"-пикапах, просили продать оружие, но не какое-нибудь вообще, а строго определенное: я, напри­мер, слышал просьбу продать автоматный подствольник. Отказ встретили без эмоций, спокойно отошли к своей машине; скорей уж мы, сидевшие на броне, слегка волновались, будто от какой-то вины перед ними.

На следующий день по перевалу, который мы так безмятежно прошли, вернее - по окрестным горам и селениям ударили ракеты и дальнобойная артиллерия, отработала авиация.

С этим абсурдом я разбирался, срочно вернувшись в Кабул. По земле идти уже не решился, поехал на попутной водовозке к городу Мазари-Шариф и оттуда перелетел в Кабул самолетом. Очень хотелось поговорить с командармом Борисом Громовым, и это почти удалось: встретил его одного, без привычной свиты возле штабных модулей (штаб армии к тому времени уже переместился из бывшего аминовского дворца на аэродром). Громов круг за кругом ходил по штабному двору и беззвучно ругался, это было заметно даже издалека.

Не решившись все же заговорить с командармом, я отправился в ЦБУ - армейский центр боевого управления, где имел кое-какие знакомства и где мне вполголоса объяснили, с показом на карте, что цели для артиллерии, авиации и ракет были выбраны так, что Ахмад-шах не должен слишком обидеться, а мирное население было предупреждено об ударах, правда некоторые кишлаки не послушались, там есть жертвы, хотя и не слишком много. Попутно офицеры проклинали политиков, особенно Шеварднадзе, который именно в эти дни залетал в Кабул и якобы лично требовал от Громова нанести удары.

В итоге получилось, что армия, внешне выполнив нелепый, кровожадный приказ кремлевских начальников, фактически их обманула, не стала проливать в конце афганского похода лишнюю кровь.

На западном направлении выхода войск запомнился непроглядный снегопад на перевале Рабати-Мирза, из-за чего половина машин нашей колонны, а на этот раз я ехал не с десантниками, как через Саланг, а с мотострелками, - так вот, половина, даже чуть больше машин забуксовали в снежных завалах и собрались в приграничном, перед Кушкой, кишлаке Торгунди лишь часов через десять.

А в Кушке одновременно лежал снег и шел дождь. Переехавшую пограничный мост колонну 5-й гвардейской мотострелковой дивизии - кстати, до афганских событий она стояла именно здесь, в Кушке, отсюда и входила в Афганистан, - эту вдвойне родную дивизию в Кушке никто не встречал. В последний момент подлетела на микроавтобусе съемочная группа ашхабадского телевидения; оператор, матерясь на погоду, уставил на проезжающую колонну обернутую рваным полиэтиленовым пакетом телекамеру, и в этот пакет бойцы прокричали с брони свои эмоции, свою радость, что вернулись живыми с такой долгой и странной войны.
Дни вывода войск запомнились мне и деталями журналистско-писательского быта. Впрочем, уже описывал его в последнем издании "Афганского дневника" (М., Воениздат, 1991), так что сейчас ограничусь именно и только деталями.

Военно-транспортный самолет, на который мы после долгой мороки с пограничниками погрузились в Ташкенте в самый последний момент, был почти до кабины летчиков заставлен длинными ящиками. На оставшемся пятачке сидели несколько офицеров и молодой гражданский парень в брезентовой куртке и с матерчатым рюкзаком. В Кабуле нас, конечно, не встретили, к чему я за время афганских командировок привык, и мы побрели к бараку военной комендатуры, где парень в брезентовой куртке, оказавшийся корреспондентом радиостанции "Юность" Михаилом Зотовым, проявил бурную разговорную и телефонную активность, свидетельствующую в Афганистане, как ни странно, что человек здесь впервые: более привычные люди знают, что война - это не только работа, но и умение ждать.

Тем временем на стоянку подрулил еще один Ил-76, возле него засуетились десятки бойцов, вытаскивая какие-то большие мешки, перегружая их на автомашины. Пошел посмотреть и буквально наткнулся на Сашу - подполковника Александра Олийника, собкора "Красной Звезды" в Афганистане. Обнялись, начали было вспоминать прошлые встречи на здешней земле, но затем Александр увидел вышедших покурить лет­чиков и заспешил:

- В Кабуле голод, а это первый борт из Союза с мукой - надо взять интервью.

Разгрузка нашего самолета шла медленнее: там работали солдаты-афганцы, да и ящики, которые они перетаскивали из самолета в автомобили, были явно потяжелее мешков.

- Тоже какое-нибудь продовольствие? - спросил я у летчиков нашего Ила.

Выдержав паузу и поверив, что я их не разыгрываю, а действительно не знаю о грузе, летчики заулыбались:

- Реактивные снаряды. "Зеленых" (так наши называли афганских солдат. - В. В.) снабжаем.

Олийник дружески посочувствовал:

- Интересный у вас был полет: одно попадание - и красивая смерть. Даже завидно.

Молодогвардейцы, Зотов и я поселились в гостевой комнате политотдельского модуля, который поначалу казался пустым, но вскоре, в обеденный перерыв внезапно наполнился громом выстрелов и криками на английском: это сразу в нескольких комнатах заработал "интернациональный долг" - еще не вывезенная в Союз видеотехника. Вечером киношная стрельба возобновилась и грохотала почти до утра.

Мы обходились без видика, тем более, что дни напролет мотались по Кабулу, но вскоре молодежь в лице Васильева, Зотова и примкнувшего к ним Ионина устроила громкий бунт, за­явив более старшим Житнухину и Лыкошину, что они приехали изучать войну, а не политическую систему афганского общества, что в Кабуле им де­лать нечего, что они просят и требуют отправить их в Баграм, на Саланг, в Кандагар... Долгий и шумный разговор кончился взаимной обидой сторон, и бунтовщики ранним утром просто исчезли из модуля, растворились с вещами и документами.

Васильев и Зотов добрались до Саланга, попали там под удар нашей же артиллерии по Ахмад-шаху, быстро вернулись и больше не бунтовали. Ионин отсутствовал еще несколько дней, возвращение его было красочным. Утром "духи" в очередной раз обстреляли кабульский аэродром эрэсами, мы вышли из модуля посмотреть на дальние разрывы, и в эту минуту на дороге, ведущей к штабу со стороны города, показалась за­гадочная фигура - невысокий человек в остроконечной вязаной шапке, очень похожий на Робинзона Крузо, тащил в одной руке громадную сумку, другой рукой придерживая на плече столь же громадное ружье, напоминающее издали противотанковое; грудь человека казалась разбухшей, бочкообразной, на заросшем щетиной лице блуждала виноватая улыбка. Вскоре мы все-таки узнали в приближающемся челове­ке Сергея Ионина.

- Мужики, дайте скорей затянуться, - подойдя, хрипло сказал Ионин.

Опустить сумку он не сумел - просто выронил на асфальт, после чего двумя руками вцепился в ружье, чтобы не уронить и его. Прикурили и дали Сергею сигарету, помогли опустить мултук - так в Афганистане называли старинные ружья, которыми в первые годы еще воевали душманы – и набросились с расспросами: откуда явился, что видел, не ранен ли, не заболел?

- Я вам гранаты привез, - вместо прямого ответа обнадежил Сергей. - В сумке и в "лифчике". Можете расстегнуть, посмотреть, а то у меня пальцы не слушаются.

Ионин все же попробовал расстегнуть куртку, под которой бугрился так называемый "лифчик" (подобие матерчатой или брезентовой безрукавки с карманами для автоматных магазинов и гранат), но только обсыпался сигаретным пеплом, поскольку уставшие пальцы ему не подчинялись.

- Ну тебя к черту с твоими гранатами! - разозлился Толя Житнухин. - В модуле снимешь, я помогу... Пошли, а то сейчас народ на завтрак повалит, будет мимо нас проходить.

- Сумка, что ли, мешает? Сейчас уберу, - вяло ответил Ионин.

- Дело не в сумке... Видишь, уже Громов из штаба вышел. Вот сейчас подойдет и спросит: почему такой грязный? откуда ружье?

- Грязный - потому что не мылся, негде было. А ружье подарили на Чарикарской заставе - за то, что дорогу туда разминировал. Если спросит - так и отвечу.

Ионин ногой отодвинул сумку с дороги, но ружье прятать от глаз командарма не стал. Рядом с Громовым шагали несколько генералов и полковников; один из них, чуть отстав и сойдя на обочину, замахал нам рукой: мол, уберите этого с пути командарма. Тут уж Сергей вовсе обиделся и, не ожидая возможных вопросов, сам обратился к подошедшему Громову:

- Доброе утро, Борис Всеволодович... Вот из Баграма приехал, вооружился немножко...

Громов понимающе и даже, как мне показалось, с симпатией усмехнулся:

- Ты бы еще гаубицу прихватил...

После завтрака, на который Ионин не ходил, он встретил нас в мо­дуле побритым и чистым, принявшим человеческий облик. Не считаю себя вправе описывать его повседневную жизнь на дорогах войны – пусть сам о ней пишет, сообщу только несколько эпизодов. Путешествовал Сергей методом автостопа. Неподалеку от Чарикара удалось сесть на саперную БМР (бронированная машина разграждения). Саперы, однако, свернули с главной дороги, чтобы проверить путь к одной из долинных сторожевых застав, которую душманы за какие-то давние счеты грозили не выпустить при выводе войск. Ионин остался на БМР, катившей перед собой тралы; на полпути к заставе раздался взрыв - слава Богу, под тралом. С заставы этот подрыв видели и в итоге надарили саперам всяких трофеев, Сергею досталось ружье. А на обратном пути, на подъезде к Кабулу, Ионин попал под прицельный минометный обстрел, причем ехал он в обычном грузовике, прятаться было некуда. "Лифчик" с гранатами ему подарили после обстрела - за спокойствие.

Вынужден признаться, что мы, особенно Житнухин, несколько раз обругали Сергея, когда он любовно извлекал свои гранаты из карманов "лифчика", раскладывал на столе или кровати, гладил и изучал. Пришлось доживать последние афганские дни в реально опасной близости с Иониным и его гранатами.
Толя Житнухин, некогда работавший советником в ДОМА (Демократи­ческая организация молодежи Афганистана - подобие нашего комсомола), проявился в Кабуле как очень большой человек, личный друг Фарида Маздака - первого секретаря ЦК ДОМА, кандидата в члены Политбюро ЦК НДПА (Народно-демократическая партия Афганистана). Благодаря этому знакомству у молодогвардейцев скоро появилась белая "Волга" с афганскими правительственными номерами, разнообразное вооружение и симпатичная Хабиба - инструктор международного отдела афганского комсомола. Все это нежданное великолепие откры­лось моему взору при свете одинокого фонаря на окраине Кабульского аэродрома, куда я глухой ночью прилетел из Мазари-Шарифа и где перепуганный часовой никак не хотел пропустить меня к штабу армии. Верные и заботливые друзья, белая "Волга", красивая восточная девушка - что еще нужно советскому журналисту для полного счастья в темную афганскую ночь!

Утром Житнухин, Лыкошин и я поехали в ЦК ДОМА. Мои спутники бывали там уже не раз, я же, как ни странно в этом признаться, впервые за все годы войны посещал в Кабуле здание афганского государственного, партийного или молодежного руководства. Правда, бывал в президентском дворце, но только в тех флигелях, где квартировала охрана из наших десантников. Дом афганского комсомола чем-то напоминал дом нашего, советского комсомола на московской улице Богдана Хмельницкого, особенно фасад, который в Москве выходит на угол Политехнического музея, а здесь, в Кабуле, обращен к пустырю - то ли плацу, то ли стадиону. Вошли в холодный просторный холл, ступили на широкую винтовую лестницу и на площадке второго этажа едва не столкнулись с молодым худощавым афганцем, одетым в обычную телогрейку. Увидев Житнухина, он воскликнул:

- Анатолий, я рад тебя видеть, но меня вызывает товарищ Наджиб! Приходи завтра со своими друзьями ко мне домой. Сегодня решай дела с международным отделом, там тебя ждут.

Афганец троекратно расцеловался с Житнухиным, обменялся рукопожатием с Лыкошиным и со мной и, перепрыгивая через две ступеньки, спустился по лестнице к выходу.

Спросил у Житнухина, кто это был, и Толя с удовольствием, с незатаенной симпатией ответил:

- Фарид Маздак. Не очень-то похож на наших чиновников этого ранга, согласен?

И все-таки идея вечеринки на квартире большого афганского начальника меня поначалу не грела: не придется ли делать умный вид и вести умные разговоры? Но вновь примкнувший к нашей компании Александр Олийник заявил, что живет с Фаридом в одном доме, что у Фарида скучно не будет, а если все-таки вдруг заскучаем, то перейдем из квартиры в квартиру и закончим вечер по-простому, по-русски...

Первое, что удивило, - само жилье руководителя афганского комсомола: небольшая, скромно обставленная трехкомнатная кварти­ра в обычной панельной пятиэтажке. Второе, что могло бы удивить, если бы происходило не на Востоке, - отсутствие женщин. Впрочем, в разгар незатейливой мужской вечеринки появилась молодая красивая пара - Ваджиха и Фарид Растаргар, очень популярные в Кабуле певцы, составляющие семейный ансамбль "Голе Сорх" ("Красные цветы"). Они спели несколько протяжных народных песен, и я впервые расслышал, прочувствовал, как близки афганские мелодии нашим, русским. Затем Ваджиха и Фарид запели новые песни - о рево­люции и войне, эти песни были, пожалуй, не столь мелодичными, но в них звучали уверенность, молодость, сила. Боясь помешать, мы, иностранные гости, не подпевали, зато афганцы, зная слова, дружно подхватывали каждую песню, воодушевлялись, грустили, обнимали друг друга...

Вечеринка закончилась поздно; в свой модуль у штаба армии мы вернулись едва ли не в полночь. Еще в коридоре услышали звучащие в нашей комнате громкие голоса и - не почудилось ли? - переборы ги­тары. Ионин, Васильев и Зотов на гитаре играть не умели, соседи-политотдельцы вроде бы тоже... Открыли дверь и, не дослушав песни, бросились обнимать человека, которого ждали в Кабуле уже несколько дней, зная, что он должен прилететь с самолетом, везущим из Москвы иностранных журналистов, - бросились обнимать прилетевшего под видом сотрудника АПН (Агентство печати "Новости") Игоря Морозова. Для меня эта встреча была особенно дорога: мы договаривались о ней с Игорем еще в Москве, планируя отработать на выводе войск не только перьями, но и гитарами - дать совместные прощальные концерты для наших бойцов в Кабуле и на Саланге. Причем, дело было не в нас, и даже не в тех конкретных слушателях, которые будут присутствовать на этих концертах, - просто нам с Игорем очень хотелось, чтобы "аф­ганские" песни напомнили бы в конце войны о себе и обо всех парнях, которые здесь честно отслужили, отвоевали, отпели. Конечно, замысел несколько идеализированный, оторванный от реальностей жизни. Вывод войск оказался гораздо более суетливым и хлопотным делом, чем виделось из Москвы, так что к мысли о настоящих, многолюдных концертах мы с Игорем в Афганистане не возвращались. Зато в ту ночь, о которой пишу, на звук морозовской гитары в нашу комнату сошлись с десяток офицеров - соседей по модулю, некоторые из них принесли магнитофоны и записали на кассеты наши давние и наши прощальные песни.
Та бессонная ночь стала моей последней ночью в Кабуле: на­завтра я улетел в Шинданд, откуда вернулся в Союз по западному маршруту вывода войск. Молодогвардейцы и Морозов дождались пос­ледней колонны и прошли с ней по главному маршруту, восточному. С этой же колонной покинул Афганистан и собкор "Правды" Вадим Окулов.

Пора сказать хотя бы несколько слов о жизни и работе наших собкоров в Афганистане. До Апрельской революции 1978 года "Правда" не имела собственного корреспондента в Кабуле, регион обслу­живался нашим пакистанским корреспондентом. Первым полноправным собкором в Афганистане стал Л.Миронов, поселившийся на двух­этажной вилле неподалеку от советского посольства. К вводу на­ших войск Леонид относился с глубоким сомнением, ездить в войска не любил, о политике новых властей писал взвешенно и осторожно. Зато обладал главным качеством собкора - гостеприимством и про­стотой в общении. Возвращаясь из войск, я всегда предвкушал теплую встречу, дружеский разговор и обильную выпивку с Леонидом Куприяновичем. Впрочем, журналистская работа и сама жизнь в Афганистане тех лет были опасными по определению: новая власть еще не окрепла, в Кабуле и провинциях то и дело вспыхи­вали неуправляемые и потому вдвойне опасные бунты, - в общем, без оружия ни в Кабуле, ни тем более за его пределами лучше было не появляться.

В мартовском "Правдисте" 1982-го был напечатан вполне характерный снимок: возле военного "уазика" с афганскими закорючками-номерами на фоне какой-то горы стоит наш собкор с кочевническим патронташем через плечо, автоматом за спиной и большим пистоле­том на поясе. Снимок передал в редакционную многотиражку сам Миронов. Возможно, именно в тот свой приезд в Москву он сорвался на редколлегии (разумеется, "Правды", а не "Правдиста"), нагово­рил лишнего о трудностях журналистской работы в Афганистане и недооценке этих трудностей газетным начальством, и его вскоре сняли с собкоров и убрали из "Правды" - кажется, в журнал "Азия и Африка".

Сменил Миронова Владилен Байков - человек столь же радуш­ный, но еще более осторожный, опытный международник. Владилен оружия не демонстрировал; по крайней мере, во время моих возвращений из войск не приглашал на балкон виллы, чтобы "ти­хонечко пострелять". Война как таковая его не интересовала, за­то мои бытовые, денежные (обмен московских банковских бумаг на валюту и валюты на чеки) и транспортные проблемы он решал быстро и четко. Байков пробыл собкором до весны 1985-го. К это­му времени в Кабуле постоянно находился еще кто-нибудь из правдистов - в качестве советника Центрального органа НДПА "Правда Апрельской революции"; с лета 1984-го таким советни­ком был В.Окулов, сменивший затем Байкова на собкоровской - более престижной и денежной - должности.

Поскольку после вывода наших войск Наджибулла и возглавля­емая им народная власть, к удивлению Кремля и особенно Горба­чева, временно устояли, на редколлегии "Правды" было решено возобновить корреспондентское присутствие в Афганистане: туда стали посылать журналистов-международников на двухмесячные "дежурства". Одним из них был наш недавний собкор в Алжире Юра Владимиров, о котором мне придется еще упомянуть.
Ну а лично для меня афганская эпопея завершилась тремя более поздними эпизодами, опять же мистически связанными с "Молодой гвардией" и Морозовым.

Эпизод первый, счастливый. Всего через месяц после вывода войск, в марте 1989-го, Генеральный директор "Молодой гвардии" В.Ф.Юркин неожиданно пригласил меня поучаствовать в Днях издательства в Чехословакии. Помимо молодогвардейского руководства и ведущих редакторов, в делегацию входили писатели, журналисты, спортсмены, ученые и даже космонавт - Юрий Глазков, тоже, впрочем, склонный к словесному творчеству. До сих пор помню несколько его изречений:



"В отряд (космонавтов. - В.В.) берут как здорового, а потом спрашивают как с умного".

"Кроме высшего образования, нужна и средняя сообразительность".

"Пропили Марс".

Последнее изречение касалось развернутой в СССР антиалкоголь­ной кампании, потери от которой оценивались к тому времени в 50 миллиардов рублей - примерно столько, сколько было необходимо для полета на Марс.

В Чехословакии нормы трезвости не соблюдались, но поскольку я приехал с гитарой и должен был выступать на всех формальных и неформальных мероприятиях, то держался аж до последнего адреса, до Братиславы. Поселились там в гостинице "Спутник" и почти сразу в мой номер постучался собкор "Комсомольской правды" Евгений Нефедов, примчавшийся на машине из Праги. Помимо своей неуемной энергии и собкоровских баек, Женя привез еще огромную, оплетенную тростником бутыль вина, отпив из которой всего-то три или четыре литра, мы вдруг опьянели, помчались куда-то за водкой, "что­бы хватило на всех", местные гаишники пытались нас остановить, затем перехватить, даже выставили заслоны возле гостиницы, так что Нефедову пришлось рвануть назад, в Прагу, а я пробрался-таки огородами к "Спутнику", и вдруг осознал, что отныне я бомж, потому что не помню, в каком номере поселился. По счастью, следом за мной в гостиницу вошли Святослав Рыбас и Анатолий Афанасьев, первый - заведующий редакцией по работе с молодыми авторами "Молодой гвардии", а второй - маститый писатель, любимый автор издательства. Оба несли огромные пакеты с выпивкой и сувенира­ми, поскольку этим вечером улетали в Москву (другая часть деле­гации, включая меня, должна была отправиться на Родину завтраш­ним утренним поездом), и оба проявили редкостное радушие: пригласили меня в свой номер, выделили треть сувениров - в качестве гонорара за исполнение "афганских" песен (особенно им нравилась "Аллах акбар" с первой строкой "Пылает город Кандагар...") и уложили спать на своем диване, заверив, что утро вечера мудренее.

Утром я действительно быстро нашел свой номер - он оказался напротив, и даже успел на автобус, отъезжающий к поезду. Но глав­ные для меня события произошли все-таки ночью, в летящем в Моск­ву самолете, где Слава Рыбас произнес перед издательским начальством пламенную речь о моих злоключениях в Афганистане и Братиславе и предложил срочно издать сборник моих стихов. Генеральный директор идею одобрил, и всего через несколько месяцев – невиданное дело в еще советские времена! – "Молодая гвардия" выпустила роскошным подарочным изданием книгу "Пылает город Кандагар", в которой лично меня наиболее потрясла цветная фотография человека с гитарой, сделанная участником чехословацкой поездки Виталием Исаченко: до этого снимка я считал себя, мягко выражаясь, не фотогеничным.


Эпизод второй, информационный. Летом того же, 1989 года, "Молодая гвардия" организовала творческий выезд в Чернобыль. Конечно, я захватил журналистский блокнот, сделал множество записей, которые, дай Бог, пригодятся для будущих книг. В этой опишу только попутную встречу с Громовым.

После вывода войск из Афганистана Борис Всеволодович переско­чил сразу несколько служебных ступенек и стал командующим войсками Киевского военного округа. Возвращаясь из Чернобыля через Киев, мы - Житнухин, Лыкошин и я - напросились к нему на прием.

Громов уже заматерел, стал изображать из себя большого начальника. Сергей Лыкошин, тоже умеющий представитель­ствовать, заговорил с ним на высоком дипломатическом языке, я сумел вклиниться в их разговор только в конце приема, напомнил генералу про его гневное одинокое хождение по кабульскому штабному двору и спросил, не было ли это связано с приказанием из Москвы бить Ахмад-шаха. Громов перестал важничать, ответил быстро и искренне:

- Конечно же, связано. Я тогда сильно переживал, я был категорически против удара по Ахмад-шаху. Но меня заставляли! Хотя...

Борис Всеволодович на десяток секунд задумался, затем нерешительно договорил:

- Хотя я в ту пору думал, что Ахмад-шаха не существует. То есть он был, но его убили примерно в 1985 году. Осталось только имя - как знамя у оппозиции...

Помню, что при этих словах молодогвардейцы и я переглянулись. Если командарм 40-й даже не знал, жив или нет его главный противник, то нам на выводе войск попросту повезло.
Эпизод третий, трагический. Дата окончания вывода войск из Афганистана - 15 февраля - стала Днем памяти воинов-интерна­ционалистов, который мы обычно отмечали в Колонном зале Дома Союзов. В первые годы после торжественной части и концерта, где преобладала еще не эстрада, а родные "афганские" песни, устраи­вался общий банкет. В 1992-м демократия кончилась: начальство в лице Громова, Кобзона и прочих высоких дея­телей пили в "греческом зале", участники концерта (включая Морозова и меня) - в комнате за сценой, а все остальные - за свой счет в буфете. Выпив с артистами, мы с Морозовым решили ехать к не­му домой, попутно заглянули в буфет, где я наткнулся на Юру Влади­мирова - сотрудника отдела международной информации "Правды", от­бывшего в прошлом году двухмесячное дежурство на кабульском корпун­кте. Юра был в заметном подпитии и возбуждении, я пригласил его поехать с нами, он отказался, сославшись на новых друзей, с которы­ми "должен выпить еще". Подошедшие с очередной купленной бутылкой друзья мне не понравились, я потянул Морозова к вы­ходу, но его перехватили знакомые парни из КГБ. Выпив с ними, я все-таки выбрался на улицу, перешел через дорогу к метро, где довольно долго ждал Игоря. Наконец, Морозов явился, попросил три минуты, чтобы выкурить сигарету, я его торопил - метро уже закрывалось. И в конце третьей минуты я услышал шум драки, происходившей у темного бокового подъезда Дома Союзов. До сих пор помню то свое давнее колебание: возвращаться на шум или нет? Возвращусь - почти наверняка схлопочу по физиономии, но, может быть, кого-нибудь разниму, успокою. С другой стороны понимал, что народ сегодня разозлен поведением начальства, и поэтому успокоения не предвидится. Дело решило метро: опаздывать было нельзя, поскольку денег на такси ни у меня, ни у Иго­ря после буфета не осталось.

Через несколько дней я узнал, что Юрий Михайлович Владимиров скончался в больнице от побоев, полученных в ночной Москве.

Угодил ли он именно в ту драку у Дома Союзов или в какую другую, - я даже не стал уточнять. В любом случае, до сих пор чувствую себя смертельно виновным: и перед ним, и перед всеми афганцами - в кавыч­ках и без кавычек.

1   ...   16   17   18   19   20   21   22   23   24