Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Виктор Верстаков От "Правды" до "Свободы"




страница21/24
Дата15.05.2017
Размер3.48 Mb.
1   ...   16   17   18   19   20   21   22   23   24

Глава 24. УЛЫБКИ ПЕЧАЛЬНОГО ЗАКАТА


Да, закат "Правды", как и положено в природе и общественной жизни, был глубинно печален. Но внешне, опять-таки как положено, он был многоцветен, а порою выглядел даже веселым. Нам, рядовым правдистам, терять было особенно нечего, мы вроде как обретали свободу, поскольку окончательно перестали бояться начальства - и газетного и цековского. Редакционные выпивки и дружеские общения стали напоминать праздничные загулы, двери кабинетов при этом частенько не закрывались, в темных коридорах то и дело перекатывался мужской хохот, женские взвизгивания и смешанное хоровое пение.

Находили поводы повеселиться даже на редакционных коллегиях. Один такой повод я привез из довольно бестолковой командировки в Ростов и Таганрог, при перемещении между которыми встретил в глухом селе армянского старика-коммуниста, который из идейных соображений пошел рабо­тать председателем местного церковного совета. Идейные соображения, как он объяснил, заключались в том, что беспартийные председатели воровали вклады прихожан и церковные деньги, получая при этом еще и негласный оклад, а он воровство пресек, оклад сделал гласным, зато свою пенсию, включая доплату за участие в войне, ежемесячно отдает государству. И я написал об этом старике очерк, который честно, то есть во время утренней относительной трезвости, дал прочитать редактору своего нового отдела. Вадим Вениаминович махнул рукой: "Всё равно не пройдет!" - и подписал материал в набор. В течение, примерно, недели дежурные заместители ответственного секретаря с преувеличенной бесстрастностью заявляли на редколлегиях в планируемый номер "очерк Верстакова о коммунисте, возглавляющем один из передовых церковных советов страны". Самое смешное, что очерк все-таки напечатали. Впрочем, для меня, судя по дневнику, это было серьезно:

20 сентября 1987. "Вечер. "Отдаю государству" все еще стоит в номере, на провинцию выйдет точно. Удержится ли на Москву - это кто его знает. Но в любом случае - напечатано. Ура. Я доволен.

Пройден весь путь, положенный русскому офицеру (военному журналисту): служба в нестоличном гарнизоне, затем служба при верхах, война вдали от Отечества, любовь и загульная жизнь, тяга в деревню (мое "Пшеничново" и т.п.) и – церковь.

Интересно, был ли когда-нибудь в советской печати очерк о председателе церковного совета?

Впрочем, не первенство меня греет, а то, что написано хорошо, очень просто. Пусть выглядит наглостью, но я эту свою газетчину сверяю с Чеховым: он описал этот армянский район около Таганрога с одной стороны (быт, армянка-красавица), а я с другой, но тоже есть быт (старухи внутри церкви, сама церковь) плюс описание старика, - но не внешности, как у Антона Павловича, а судьбы.

Хорошо, что чеховских "Красавиц" (любимый, кстати, рассказ Бунина) прочитал уже после своей писанины. И эти мысли - тоже из "после". Только сейчас их окончательно сформулировал".
А название главы навеяно, конечно, строчками Пушкина:

И может быть - на мой закат печальный

Блеснет любовь улыбкою прощальной.

Она и блеснула, да так, что чуть не ослепила на всю оставшуюся жизнь. Впрочем, внешне всё выглядело, а в каком-то смысле и было почти невинно. Вспоминать на старости лет свои давние лирические чувства - дело не очень нравственное, да и технически невыполнимое, поскольку слишком уж изменился сам, и мир вокруг изменился тоже. Поэтому ограничусь несколькими выписками из дневника, причем такими, которые имеют отношение не столько к лирическим чувствам, сколько к повседневной жизни редакции "Правды" в последние годы ее величия и распада.



13 мая 1987. "Примерно неделю назад заходила Таня-высокая (Т.П.) Странный визит. Возбужденно разговорчивая, пыталась убедить намеками, что тревожится за свою газетную судьбу: возьмут ли ее стажером в отдел школ и вузов?

Бог ты мой, а ведь это было накануне 5-го мая, нашего "профессионального праздника" (День печати). Как время торопится!

Ну вот. А я чувствовал и видел, что она пришла не только поэтому, что ей отчего-то плохо в жизни. Сказал, что куплю вина и позову Салтыкова: отметим втроем праздник и решим ее проблему - т.е. расспросим Игоря, он ведь именно в "школах и вузах" работает. Согласилась, причем таким тоном (нет, не тоном, он был переигранно дружески-веселым, - подтекстом ответа), каким выражают готовность согласиться на всё.

Игорь был уже выпивши. Опьянел совершенно. Начал врать, что псевдоним в последнем "Правдисте" - И.Татьянин - взял в ее честь, что он ее любит, и вообще она единственная женщина, на которой он женился бы без размышления. А может, и не совсем врал. Т.П. отвечала кокетливо и не очень впопад. Впервые подумал, что она глуповата. Но потом, когда Игорь ушел, серьезно и лениво заговорил с ней про жизнь. Выпил две бутылки сладкой крепкой наливки, но был очень и чересчур трезв. Начала реагировать поумнее - сбил с нее кокетливый тон. Хорошо рассмеялась, когда вскользь сказал, что все девчонки обязательно говорят, что им тяжело жить, потому что они не могут воспринимать всё так же просто, как другие. "Я не такая, как все".

Игорь перед уходом пьяно намекнул про слухи о Т.П. в редакции – в основном связанные с Главным. Она всерьез расстроилась, даже обиделась:

- Зачем тогда жить, как я сейчас живу, если всё равно говорят всякую грязь…

Я спросил: сама ли на себя шьет. Обрадовалась:

- Да, сама, а девчонки спрашивают каждый раз: это у тебя "фирма"? Не верят.

Напомнил давний с ней разговор о ее мальчике из МАИ. Сделала вид, что не помнит ни разговора, ни мальчика. Всё мило-наивно и мило же глуповато. Как в шуйские годы.

В двенадцатом часу ночи сказал, что ей пора идти, а мне нужно сдать в машбюро один материальчик (действительно было нужно). Поставил на старое место, нежно подтолкнул к двери и сел за стол. Робко заулыбалась:

- Я пойду, хотя мне совсем не хочется уходить.

- Иди, глупая, а то на метро опоздаешь.

Немного жестоко, но, во-первых, сама виновата, а во-вторых, на ее же пользу.

А назавтра - праздничный вечер правдинской молодежи в "Литературном кафе". Вредина Бацанова подстроила Т.П. роль ведущей - вместе со Славой Пастуховой. Оба не могли в той атмосфере не выглядеть глупо. А тут еще девочка взяла неправильно легкий тон, да и брякнула, что с предложениями можно обращаться к ней, "под красную лампу". Сама не поняла, а мы посмеялись. Но, может, и поняла, поскольку остаток вечера промолчала.

Сегодня, когда расслаблялся на кабинетном диванчике, кто-то скребся в дверь. Отчего-то кажется, что она".
12 октября 1987. "Заходила Т.П. В новой кофточке, с кружевным платочком в нагрудном кармане. Очень мила. И умна. Принесла-показала гранку своего разгрома телевизионного "12-го этажа". Хорошо, спокойно, с достоинством сделано. Вот сейчас думаю: а Г.Б. бы нынче так не смогла, потянуло бы ее на литературность, изысканность. Вероятно, у Т.П. попрочнее корни, ей не хватает только энергии. Общение со мной помогает девочке обрести энергичность. После "главной встречи" должна бы окончательно проснуться, зажить всерьез, даже в творчестве".
17 октября 1987. "Т.П. разговорилась о своих предках: интересные люди, бывали в заграницах и на высоких постах, вообще семья удивительная, одна из бабок - армянка, поэтому что-то в Т.П. есть восточное.

Еще рассказывала свои мытарства в редакции: выгоняли из секретарш, с верхнего выпуска, ссылали в курьерскую и даже в типографию. Всё это - из- за приставаний начальства, вернее, из-за ее неуступчивости. А. пытался увезти ее на машине, чуть не вывихнул руку. Физически приставали Г. и Д., Н. брался устроить в отдел писем - тоже за ту же цену: у нее был приступ истерического смеха, когда этот старый, хромой, слюнявый еврей начал ее лапать.

Говорила спокойно и, по-моему, многого не договаривала. Боится, когда касаюсь ее шеи - тоже последствие каких-то приставаний. Да, тяжело быть красивой женщиной в нашей редакции".
11 марта 1988. "Т.П. втайне любит Главного. По крайней мере, всерьез об этом говорит.

Мой рок таков?! Воспитывать для него подружек? Чокнуться можно".
Но я не чокнулся, тем более, что Т.П., по-видимому, соврала, просто хотела меня уязвить. Помогала выстоять и вторая закатная улыбка журналистской судьбы - дружба с Игорем Морозовым, подполковником КГБ, контрразведчиком, бывшим командиром группы "Каскад" в Афганистане. Познакомились мы заочно. Осенью 1987-го ЦК комсомола в лице последнего из своих пассионариев В.Криворотенко провел в Туркмении грандиозный, не имевший аналогов даже в годы расцвета СССР "слет молодых воинов запаса" - в основном солдат срочной службы, прошедших Афганистан. Об этом слете я много писал в "Правде", затем в журналах и сборниках, выпустил даже отдельную книжку "Мы снова в строю" (М., издательство "Знание", 1988), так что повторяться не буду. Но был один внешне незначительный, не попавший в печать эпизод, который со временем подарил мне настоящего друга, а еще несколько позже - по дикому совпадению обстоятельств и вопреки всякой логике - привел меня на "Свободу".

Эпизод, если кратко, такой. В дни слета проходил и солдатский песенный фестиваль, участники которого должны были затем перебраться в Ташкент для записи пластинок на тамошнем филиале фирмы "Мелодия". Перед отъездом на ашхабадский военный аэродром Петр Ткаченко - собиратель "афганских" песен, журналист "Красной Звезды" - в спешке и суете расставания сунул мне замызганную магнитофонную кассету:

- Послушай при случае, как вырос Юра Кирсанов.

- Так он же погиб ...

- По другим слухам жив. Здесь его поздние песни.

На аэродроме выяснилось, что вылет нашего военно-транспортного самолета, как обычно, задерживается, я взял у кого-то из спутников маленький дорожный магнитофон, уселся на приаэродромную травку, включил и после первой же песни счастливо заплакал. Прежние кирсановские песни ("Бой гремел в окрестностях Кабула...", "Кукушка", "Я в кармане своей гимнастерки..." и с десяток других) были самыми знаменитыми среди ранних афганских, автор пел их высоким, удивительно мелодичным, как бы переливающимся голосом, виртуозно - с перебора­ми и акцентами - подыгрывая на гитаре. Если учесть и умело наложенный фон - выстрелы, дальние взрывы, гудение вертолетов, - все это вызывало ощущение исполнительского мастерства, достоверности и одновременно некой романтики. Песни с более поздней кассеты исполнялись проще, хрипловатым речитативом, без изысков аккомпанемента, слова тоже были проще, но намного точнее и глубже:



Жив и здоров, не контужен, не ранен,

Об остальном догадайся сама.

В Афганистане, в Афганистане

Жизнь не уместится в строчки письма.

Или:


Здесь не верю ни в Аллаха, ни в Исуса я,

Десять заповедей душу не томят.

Вся религия моя - головки русые

Сыновей, что с фотографии глядят.

Кстати, про Кирсанова ходил слух, что он откуда-то с Украины, служил в районе Шинданда, где и погиб в сбитом душманами вертолете. Версия косвенно подтверждалась одной из его ранних воинственных песен:



Ох, и сегодня выдался денек!

Я летаю бортстрелком на вертолете.

Я весь продрог, до ниточки промок,

Холодный дождь шипит на пулемете.

Вскоре после ашхабадско-ташкентского слета мне удалось, используя возможности "Правды", выяснить, что Юра Кирсанов и впрямь не погиб, продолжает жить и служить в городе Жданов (бывший и нынешний Мариуполь), но не вертолетчиком, а комитетчиком. Конечно, я сразу помчался к нему, написал очерк для "Правды", сделал телевизионную передачу. От песен "поздней кассеты" Юра с горьким вздохом отрекся: они ему очень нравятся, но все-таки сочинил и поет их кто-то другой.



Другой тоже вскоре нашелся. Петя Ткаченко сумел выпустить в "Молодой гвардии" совершенно невероятную по тем еще цензурно-закрытым временам книгу афганских самодеятельных песен "Когда поют солдаты", тексты которых списывал с безымянных кассет и поэтому авторство многих не знал. Первым объявился и позвонил в издательство Игорь Морозов - автор и исполнитель тех самых великолепных песен, над которыми я расплакался на ашхабадском аэродроме. Ткаченко сначала заочно, а потом и очно нас познакомил, и мы поразительно быстро сдружились – возможно, потому, что были не только ровесниками, но и людьми одного настроя, жизненных комплексов и страстей. Впрочем, будет честнее и достовернее, если расскажу об этом по дневнику:

14 января 1988. "Вчера отмечали старый Новый год у Игоря Морозова. Он комитетчик, из второго афганского "Каскада", пишет и поет великие песни. Встретились на его квартире на Абельмановской улице, напротив к/т "Победа". Родные места: там, на Большой Угрежской, я познакомился с Ольгой, там мы провели первую настоящую ночь, и через положенное время родился Глеб. Его тоже брали к Морозову, вел себя спокойно, свободно и умно.

Был еще Игорь Азаренок из Туркво (Туркестанский военный округ) - "отец" песенного афганского фестиваля и четырех вышедших в Ташкенте пластинок "Время выбрало нас".

Выпили три бутылки коньяка. Морозов пел свои новые песни – почти не слабее афганских.

Азаренок - потоньше, пообразованней. Но и Морозов очень мил и хорош. Правда, Азаренок считает, что он откровенен только до уровня своей нынешней "легенды". Не думаю: жизнь почти всегда оказывается проще наших подозрений и домыслов".
9 сентября 1988. "Встреча в Серебряном Бору, на моей пустой даче (соседи уже съехали) с Морозовым и А.Журавлевым (издательство "Плакат", делаем с ним альбом о Героях Советского Союза - "афганцах"). До пяти утра пили, пели и говорили. Игорь в стихах внезапно подрос - по духу, мысли, чувству, кое-где – по словам даже:

Мол, откуда такая амбиция?

Что за гордый подъем головы?

И брала нас в дубинки милиция,

Хотя, может, и мы не правы.
Это его, и тут же:
Невысоких чинов удостоены,

Значит, нет и высокой вины, -

Мы с тобой по профессии воины,

То есть попросту люди войны.
Мы, конечно, не самые-самые,

Кто-то скажет: "Душа их груба!"

Вот солдат обнимается с мамою,

Оба плачут... Храни их, судьба.
Понимает, что идем ложным путем (в политике). Но любит страну, что бы с ней ни вытворяли "евреи и авантюристы". Из-за этой неодолимой любви и способен убить себя. Хорошо ли любить женщину, которую совращают, насилуют, опять совращают и опять насилуют? А это сейчас так - со страной. И мы не можем ее защитить, потому что должны - мы ведь военные, люди войны - бороться с теми, внешними, кто может страну убить. Мы деремся с ними, а нашу любимую снова обманывают и насилуют. Безвыходность.

Я тоже не знаю, что делать, как жить".
23 декабря 1988. "Позавчера позвонил и приехал в редакцию Игорь Морозов. С Леной, женой сослуживца, которую Игорек полюбил. При его честности и, убежден, чистоте, - это трагедия. Выходили с ним в коридор, Игорь, загибая пальцы, снова объяснял мне, почему хотел застрелиться. Помимо политической безнадежности, та же конструкция объяснений, что и у меня. Жена, дети, война, творчество - всё было, всё уже испытал. Игорь не застрелился по двум причинам: не хотел служебного разбирательства, которое неизбежно затронет семью и любимую женщину, плюс холодное любопытство - что всё-таки будет дальше?

А стреляться хотел на дежурстве, когда им выдают оружие.

Теперь думает увольняться из Комитета. Я отговаривал - и от увольнения, и от развода. У него отличные сыновья (близнецы), милая, умная, хозяйственная жена.

О сыновьях: "Люблю их больше жизни". О ситуации: "Но ведь хочется побыть счастливым".
Прощальной улыбкой моей журналистской судьбы стало и избавление от главного, преследовавшего меня всю жизнь страха - отчаянной, почти животной боязни высоты. Боязнь эту я приобрел еще в раннем детстве, когда мать вела меня но высокому виадуку над железной дорогой, а я посмотрел в щель между досками и вдруг испугался, что доски обломятся и я свалюсь прямо на дымящий внизу паровоз. С годами олицетворением этого ужаса стал для меня возможный прыжок с парашютом: во-первых, я чувствовал, что просто не решусь сделать шаг из самолета в бездну, а во-вторых, был уверен, что если меня даже вытолкнут и я долечу до земли, то все равно разобьюсь там о какой-нибудь "паровоз".

Весной 1988-го представилась возможность проверить это дело на практике. Давний мой друг Герой Советского Союза Александр Солуянов, назначенный после академии командиром десантного полка в Фергану, пригласил встретиться, пообщаться, а заодно "отдохнуть и попрыгать". В то же примерно время издательство ЦК КПСС "Плакат" предложило сделать большой, с цветными фотографиями и пространным текстом альбом о службе и жизни воинов-десантников. Страх перед высотой был велик, но и гонорары в "Плакате" были тоже высокими. К тому же хотелось расспросить Александра о таинственной, защищавшей его от моих публикаций Злате: не может же быть, что он ее тоже в глаза не видел, ничего про нее не знает!



Далее, чтобы не придумывать заново свои давние страхи, - по дневнику:

29 апреля 1988. "В Фергане Солуянов встретил у трапа, поехали в полковой "генеральский домик", напились коньяку, посмотрели "видик", который Саша в паузе притащил из своей квартиры.

- Витек, не серчай! - любимая солуяновская фраза, которую он, меняя имена, произносил каждому из нас троих (Андрей Журавлев - редактор "Плаката", Миша Климентьев – фоткор).

- Не серчай, завтра попрыгаем, а вечером я порнуху достану.

Наутро прыжки. Мне - особый парашют, ДП-1У, кажется. Чехол с него еще в самолете стягивается. Взлетели со спортсменками (женская сборная России!), с Петром Лучшим - полковым тренером по парашютному спорту, с Солуяновым. Мне прыгать первым, Андрею - вторым (самые тяжелые оказались). Особого страха еще не было. Правда, заставлял себя не смотреть на землю, да и Солуянов явно не случайно возле меня перешучивался с девчушкой-парашютисткой. Андрей более заметно побаивался, потел.

Не помню чувств при команде "Приготовиться". Возможно, был в полном бесчувствии. Несколько секунд стоял перед люком, ожидая команду "По­шел!" Выпрыгнул без паузы, по команде. Земли не увидел: почти сразу что-то задержало падение, хлопнуло, зашелестело. От начала прыжка остались в памяти звуки, а не картинки. Поправил съехавший на глаза шлем, глянул наверх: купол раскрылся, купол большой, надежный. Спокойствие и до­вольство, что в самолете не испугался.

- Всё хорошо, купол раскрылся, спокойно лечу, наслаждаюсь, - это прогово­рил вслух.

Начал тянуть за две красные палочки, поворачиваться и смотреть. Самолета не увидел, другие купола болтались далеко. Затем один, красный, приблизил­ся: это Солуянов подрулил на своем спортивном парашюте. Помахали друг другу ручками, и я стал готовиться к приземлению. Развернулся против ветра (на ДП-1У, вроде бы, надо так), сжал ноги. Удар о землю тоже оказался не так уж и страшен. На ногах не устоял, но этого и не планировал, вообще настра­ивал себя против любого пижонства. От круга, где была мишень приземления, где обитали спортсмены (в том числе великая Зинаида Курицына, с которой недавно снимались на ТВ, к Восьмому марта) примчался солуяновский "уазик". Водитель Гена помог мне собрать парашют, затем подобрали Андрюху, совсем потного и мрачно-возбужденного. Вернулись на круг, Зина подарила веточку сирени, Солуянов - значок и тельняшку. Андрею сирень не досталась - у него ведь уже четвертый прыжок. Я засмущался и закурил.

- А руки-то дрожат... - необидно, с улыбкой сказала Зина.

Я посмотрел на пальцы: нет, не очень дрожат, в меру.

Попросился прыгнуть второй раз. Народу это понравилось, даже Лучший подобрел. Уложили для меня андрюхинский ДП-5, и снова повели к самолету.

Второй прыжок помню хуже. На этот раз прыгал четвертым, опасался - не задержу ли остальных. Не задержал. Землю опять поначалу не разглядел, хотя теперь летел до раскрытия купола три полных секунды.

Приземлился совсем близко от круга, в районе будочки - женского туалета. Позже Андрей рассказал про волнение спортсменок на кругу:

- Только нам, наконец-то, отдельный туалет построили, а он его сейчас разнесет.

Была неуверенность: хочу ли на третий прыжок проситься? По счастию, время общих прыжков заканчивалось, не пришлось выбирать и решать. Поехали в ближний учебный центр, Мишке надо было фотографировать "показуху" - рукопашный бой. Решили, что именно эта десятка бойцов-рукопашников завтра прыгнет, Мишка поснимает их приземление. А я попросился у Солуянова прыгнуть с ними, с бойцами: для газет­ного материала, дескать, нужно. Саша одобрил.

Прыжки - ближе к обеду. Я полетел с первой пятеркой бойцов. Мишку уговорили, почти заставили лететь с нами, снимать из самолета. Он не хотел, и заметно испугался, когда на него надели парашют, а в самолете еще и пристегнули вытяжной фал к тросу:

- Но я же не собираюсь прыгать!

Стоять у раскрытого люка отказался, посадили его в уголок, он так ничего и не снял.

Мне хотелось прыгнуть последним, чтобы видеть процесс "нормальных", солдатских, а не спортивных прыжков. Но перед взлетом опять назначили первым, потому что снова оказался самым тяжелым. Майор, начальник ВДП (воздушно-десантная подготовка) в инструктаже бойцам требовал, чтобы обязательно дергали за кольцо, не надеялись бы на автоматику. На двух первых прыжках меня учили иначе, и я заволновался, переспросил у Лучшего. Он подтвердил: положено. Но я испугался. Не самого "дерганья" испугался, а что буду закомплексован и рвану от усердия кольцо еще в самолете. Решил держать руку по-старому: на ремне под кольцом, а уже выпрыгнув, нащупать кольцо и рвануть. Не успел, автомат быстрее сработал. Глубокое огорчение. Не перед землянами стыдно (мог бы и вытащить кольцо после раскрытия), а перед собой. Вот и висел под куполом без особой радости. Долго не мог поймать ветер: далеко от "конуса" (матерчатая штука такая, показывает направление ветра) приземлялся, не видел его. Совсем снизился, а земля уходит, а не набегает. Волнение. Начал разворачиваться - не успеваю. Вспомнил слова Солуянова про "крутящий момент" - ломают ноги, маневрируя возле земли. Прекратил маневрировать, натянул передние лямки… Скорость не погасил-таки: ударившись ногами, повалился на спину и стукнулся затылком. Хорошо, что был в шлеме, наподобие мотоциклетного. Всё равно несколько дней болели шейные позвонки.

Подъехал грузовик, я его отправил к бойцам, которые приземлились довольно далеко от меня, затем и меня подобрали. На кругу Лучший с одобрительной иронией спросил:

- Когда же вам, наконец, надоест прыгать?!

Ответил ему слишком честно:

- Уже надоело".
Сейчас любопытно, что в тогдашней большой дневниковой записи я даже не отметил, что на первый прыжок выходил в состоянии, как говорится, "острого алкогольного опьянения". Впрочем, оно таинственно улетучилось еще до прыжка - когда стал на ребристую кромку самолетного люка и окончательно понял, что жить мне осталось считанные секунды.

Вернувшись в Москву, рассказал о своем ужасе и попытке заглушить его алкоголем Т.Гайдару. Тимур меня понял, не осмеял, и в ответ вспомнил о своем первом и единственном парашютном прыжке, когда он поначалу боялся не меньше меня, а в итоге перепугал прыгавших с ним десантни­ков. Внешне ситуации были схожими. Гайдар прыгал с генералом В.Крае­вым, командовавшим тогда еще не армией, а десантной дивизией. Владимир Степанович тоже витал вокруг Тимура на маневренном спортивном парашюте, как и Солуянов вокруг меня.

- А я, - вспоминал Гайдар, - представляешь себе, начал петь! Настолько обрадовался, что пусть на старости лет, но преодолел-таки страх, прыгнул, лечу, и купол нормально раскрылся, и земля подо мной такая красивая! В общем, увлекся и пропустил момент приземления. А я ведь пою, у меня язык между зубами торчит... Краев потом рассказал: подбегает ко мне, - лежу без сознания, изо рта кровь течет - один, мол, отпрыгался, другой отслужился... Потом я очнулся, язык мне зашили, и мы с Володей в тот вечер пили-пили коньяк, но так и не опьянели...
Вот и на моем журналистском закате одной опьяняющей радости все-таки не хватило: Солуянов Злату не знал, хотя какая-то девочка ему тоже несколько раз звонила, спрашивала, как он относится к моим про него публикациям.

- Витек, не серчай, - сказал вечером в "генеральском домике" Солуянов. - Если хочешь, завтра снова попрыгаем. А девчонки у тебя еще будут.

В этом Александр оказался не прав. Девчонок реального уровня Тани и виртуального - Златы у меня больше не было.

Прыгать я тоже не захотел. Закат есть закат.



1   ...   16   17   18   19   20   21   22   23   24