Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Виктор Верстаков От "Правды" до "Свободы"




страница12/24
Дата15.05.2017
Размер3.48 Mb.
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   24
Глава 15. ГОД НЕВЕЛИКОГО ПЕРЕЛОМА 1985-й не заладился с первых же дней. Правда, я вернулся вдруг к дневнику, но записи получались тоскливые - не столько о жизни, сколько о нем же, о дневнике: 4 января 1985. Самое реальное, что у меня осталось из юности и моло­дости - только дневник. Стихи - выдумка, игра. На то они и стихи, тем более ранние. Дневник не заменяется ничем. Даже жизнью. Потому что дневник, в отличие от нее, остается. 7 января 1985. Вчера говорили о дневниках с братом Вовкой. У него тот же исток сомнений, что и у меня: а вдруг прочитают близкие Для меня близкие - Ольга. Жаль будет разрушить ее представление о муже как о хорошем человеке, даже если это случится после моей смерти. И все же дневник - форма борьбы с ужимающим жизнь временем, метод сохранения своей жизни на разных этапах, т.е. сохранения сложности и непрерывности самого себя. Впрочем, в тот январский день я сделал и более конкретную запись: Только что позвонил Саша Проханов. По-разному отношусь к его писаниям, но почему-то радуюсь его энергии. Плодит иногда смутное, слабое, но ездит по миру в действительно интересные и опасные районы. Если вдруг переживет творческое прозрение и выживет - у него ведь будет всё, чтобы написать что-нибудь настоящее. А умен уже и сейчас. Вот и сегодня назвал идеи, замыслы своих будущих материалов, энергично и кратко проанализировал ситуацию в писательских верхах, поговорили о сложностях в Восточной Германии. Судя по записи, особое отношение Гайдара к Проханову временно пере­стало меня удивлять. Гораздо позже, в девяностых годах, я все же попытался выяснить у Тимура истоки его давнишней любви к Александру Андреевичу. Он сделал вид, что обиделся, и ответил не по существу: - Какая, к черту, любовь, если он призывает повесить моего сына на фонарном столбе!.. Рассказ о пресловутом тимуровском сыне Егоре еще впереди, а пока продолжу разговор об отце. В начале 1985-го Тимур неприятно меня удивил. Об этом тоже есть дневниковая запись: 13 января 1985. Т.Г. резко ушел в Известия. Наши в редакции его хают, при этом подсчитывают, сколько он будет теперь получать: тамошний полный оклад плюс адмиральская пенсия. По другим причинам, но я тоже стал думать о Тимуре не так, как раньше. Добавилось неприязни. Сережа Вишневский сказал про Т.Г.: - Хочет жить так же широко, как Симонов, но без симоновского труда. Другие причины заключались в том, что Гайдар даже не предупредил Студеникина и меня о своем скором уходе со службы и из газеты, мы узнали об этом только на редколлегии. Мне было обидно вдвойне: ведь я, в отличие от Петра, делился с Тимуром всеми своими планами и даже тайнами личной жизни. Однако обида длилась не долго. Вскоре я почувствовал, что прекращение наших служебных отношений привело к укреплению и очищению отношений простых, человеческих. Мы как бы расслабились друг перед другом, перестали изображать на­чальника и подчиненного. Вот характерная запись из близких времен: 8 марта 1985. Безволие и алкоголизм. Приезжал Т.Г. Спел ему свой новый Офицерский романс. Он заплакал. Хотя выпили еще только по первой рюмке. Уход Гайдара совпал и с моим журналистским кризисом. Я подустал от газетной суеты и начал подумывать о переходе в литературу или хотя бы о более свободной редакционной должности, вроде спецкора при секретариате или собкора в тихой далекой стране. Студеникин тоже не рвался в редактора. Ждали новым начальником кого-нибудь из Красной Звезды (должности в отделе военные, офицерские, а выбор журналистов в погонах был невелик) или же, что предпочтительней, - опытного журналиста из Правды: в армии ведь служили многие правдисты, можно призвать из запаса, повесить побольше звезд на погоны... Сработал второй вариант, но ухудшенный до абсурда: после месячной паузы Афанасьев на редколлегии объявил о назначении нашим редактором сотрудника отдела информации А.Горохова. Друзья и вообще правдисты со стажем подходили сочувствовать, а мы с Петром в буквальном смысле онемели от удивления. Ведь этот Горохов только недавно пришел в Правду, пишет только про авиацию (гражданскую), да и то со смешными ошибками, с армией же связан лишь тем, что некогда был отчислен из военного училища за дисциплину. Впрочем, приведу дневниковую запись: 1 февраля 1985. Очень гнусно в редакции. Хуже всего, что я сам произношу внутренние монологи, обращаясь к различным начальственным лицам. Суть: вчера назначили редактором нашего отдела пижона Горохова. Петр еще накануне написал заявление об отпуске, но зам Главного Королев отказал. После известия о Горохове Петя напился и снова пошел к Королеву - выяснять отношения. Жуткий скандал. Не могу сейчас Петру дозвониться. Ему надо лечь в госпиталь. Это единственный шанс замять дело. Помню, что после записи я уехал выбивать злость игрой в большой теннис. Между прочим, к теннису меня приохотил Гайдар. Он увлекся игрой начальников в достаточно позднем возрасте, техникой ударов и движений почти не владел, зато переживал на корте до нервных срывов. Я решил пойти другим путем: накупил умных книжек с картинками, долгими часами отрабатывал у стенки правильность и точность ударов, и вскоре начал обыгрывать не только Тимура, но и добротных московских перворазрядников. Увы, матчи такого уровня требовали громадных затрат энергии, особенно психологической, я после них тупел, на несколько часов терял интерес к жизни, говорил и действовал, как в тумане. Зато сгорали и злые эмоции. В тот скверный февральский день, точнее глубокий вечер, я вымотался даже больше обычного, буквально не мог поднять рук, и на подходе к редакции держал их на торчащей из наплечной сумки рукояти ракетки. Было время начальственного разъезда, и мне навстречу спускался с редакционных ступеней заместитель Главного по иностранным делам Е.Григорьев. Увидев меня, он почему-то шарахнулся, спрятался за машину, даже пригнулся. Я все-таки решил поздороваться. Григорьев ответил не сразу и непонятно: - Что тебе надо Почему ты так поздно идешь - С тенниса возвращаюсь, Евгений Евгеньевич. - А что у тебя из сумки торчит И почему ты за это держишься Я тупо задумался: действительно - почему Опустил руки, попробовал улыбнуться. - Да просто ракетка. А держусь, потому что устал. Григорьев окончательно выглянул из-за машины, распрямился. - Черт знает что. - Согласен, Евгений Евгеньевич, - ответил я, потому что тоже мало что понимал. Дверь нашего углового кабинета на десятом редакционном этаже была приоткрыта, Студеникин лежал на полу, рядом валялась пустая водочная бутылка. Собрав остаток сил, я переместил Петра на диван, закрыл кабинет изнутри, упал головой на рабочий стол и тоже уснул. Студеникин разбудил меня ближе к полуночи. - Викто́р, я верил, что ты придешь. Я так и сказал этим гадам: вот позвоню сейчас Верстакову, он привезет автомат и всех вас перестреляет… Позже выяснилось, что под гадами Петр подразумевал Королева и Горохова; Королев поспешил объявить о заговоре военных на главной редакции (заседания главной редакции, или иначе узкой редколлегии проходили обычно вечером, после первого газетного выпуска). Поэтому Григорьев от меня и шарахнулся. Зато уход Гайдара и моя относительно спокойная реакция на последовавшие события невольно сблизили меня с Афанасьевым. Видимо, он перестал счи­тать меня ставленником Тимура и даже пригласил - через своего помощника и моего друга Мишу Истомина - зайти как-нибудь вечерком. Дальнейшее я описал в дневнике: 4 марта 1985. Вчера встречался и говорил с Главным. Подарил ему кас­сету со своими песенками (и шуточно-газетными тоже). В конце разговора заикнулся про Индию - что с детства мечтаю о ней, изучаю, да и английский знаю неплохо. Главный не удивился, сказал, что такая возможность есть: Коровиков (наш собкор), вроде бы, через год возвращается. Если Главный не слетит в течение, думаю, двух лет, - может быть, и съезжу куда-нибудь. Поговорили о моих песенках (он слышал какую-то по ТВ). Когда я уже прощался, он вставил кассету в маленький магнитофон на боковом столике, пробормотал: - Поставлю, пусть тихонько играет. Вечером я перезвонил Истомину: - Не ругал - Нет, говорит: А он хорошо пишет, а я ему: И вообще человек хороший. Смерть К.У.Черненко никого в редакции да и, пожалуй, в стране не уди­вила: все знали и видели, как он болен. Воцарение М.С.Горбачева многих порадовало - относительно молодой и говорит без бумажки. Я порадоваться не успел, поскольку Юра Махрин из отдела партийной жизни еще в похоронные дни рассказал мне о своей командировке в Ставрополь, когда Горбачев правил там крайкомом КПСС, но уже рвался в Москву. Прилетел Юра поздним вечером, его встретили прямо у самолетного трапа, отвезли в лучший номер лучшей гостиницы, он разделся, собираясь принять душ, но в дверь без стука вошла очень не старая и даже слегка симпатичная женщина с огромным букетом роз. Юра, поскольку был в одних семейных трусах, попытался ее выпроводить, но женщина не ушла: - Мы с Михаилом Сергеевичем так счастливы и горды, что к нам приехал ответственный сотрудник Правды, тем более такой знаменитый и талантливый как вы! Позвольте вам преподнести этот скромный букет, пожелать сча­стья и творческих успехов! - Ну и так далее. Юра понял, что это жена Горбачева, но все-таки извинился и ушел в ванную комнату. В дни командировки Раиса Максимовна возникала на его пути еще несколько раз, Махрин с этим смирился. Всерьез его удивило другое – местное прозвище Горбачева: Конвертик. Так его назвали еще в комсомольские времена (Михаил Сергеевич командовал и Ставропольским ком­сомолом): дескать, без конвертика-приношения серьезные вопросы он не решает. Разумеется, Юра рассказал мне это в неформальной - за выпивкой - обстановке, и я его в те времена не цитировал, тем более, что наш Главный поначалу относился к Горбачеву с благоговением - все-таки человек Андропова. Поздней осенью 1985-го я наконец-таки вырвался в Афганистан. Командировка была долгой, относительно безопасной и довольно противной. В Кабуле встретил своего давнего знакомого генерала армии М.Зайцева, которого перевели из ГСВГ на должность Главкома вновь образованной Ставки войск южного направле­ния. Михаил Митрофанович расхаживал по штабу 40-й армии в сетчатом маскхалате, повесив на него звезду Героя Советского Союза, которую ему - неясно за что - вручили два года назад. Не напоминая о прошлых встре­чах, официально представился, попросил Зайцева рассказать здешнюю военную обстановку. Генерал подошел к делу серьезно, приказал развесить в своем кабинете свежие снимки воздушной разведки, прочел небольшой доклад о стратегии и в конце заявил, что все наши предыдущие афганские неудачи объясняются малым и неверным использованием танковых войск. Вскоре выяснилось, что это еще цветочки. Зайцев решил провести в Афганистане Жуковскую опера­цию: во время штурма очередного душманского укрепрайона приказал зата­щить в горы авиационные прожектора, которые, конечно штурму не помогли, а потом были нами же взорваны, поскольку спустить их с гор не удалось. Вообще в штабе и в ЦБУ (центр боевого управления армии) было как-то нервозно - кажется, из-за присутствия и непредсказуемой активности Зайцева. Командарм И.Родионов от него, по-моему, просто прятался. Два первых дня я тосковал и пил на вилле нашего собкора в Кабуле Влади­лена Байкова, съездил в советский микрорайон к недавнему заместителю ответственного секретаря Правды, а сейчас советнику главного редакто­ра местной партийной газеты Вадиму Окулову, втроем завалились на виллу собкора Известий Г.Устинова, куда должны были приехать мед­сестры из армейского военного госпиталя, но почему-то не приехали. Наутро я не выдержал, добрался к десантникам и упросил взять меня в горы. Почти неделю ходил по горам, жил на высотных сторожевых заставах, попадал под небольшие обстрелы, в одном из ночных переходов при диком ветре едва не свалился в бездонную пропасть, однажды во время горного марша встал от усталости на колени, сделав вид, что просто споткнулся. Но порой не выдерживали и десантники, некоторые бойцы просто падали и теряли сознание, тогда подходил ближайший офицер, бил солдата по щекам и кричал ему в ухо: Мир прекрасен, солдат! Подъем! - это обычно действовало. По возвращению на базу... Кстати, база была интересной: полк не только воевал, но и побатальонно охранял в Кабуле президентский дворец, где мирно спивался Бабрак Кармаль. Так вот: вернувшись на базу, бойцы счита­ли меня уже своим человеком, откровенно отвечали на любые вопросы, охот­но показывали и свои дембельские альбомы, которые в Афганистане солда­ты начинали готовить едва ли не с первых служебных дней. Выписал из альбо­мов несколько афоризмов: Небо ошибков не прощает. Не становись на пути десантника, иначе ты рискуешь потерять молодость, красоту и способность передвигаться. ВДВ не шутка, дорогая. (Повторялось в нескольких альбомах). Десантник идет, сколько может, а затем - сколько нужно. В этом последнем я убедился лично. Следующие дни ходил и летал - на вертолетах - по Панджшеру. Очень удивился нынешнему гарнизону в Рухе: закопался в землю и скалы, перекрылся бетонными плитами, к любой огневой точке можно добраться, не выходя на воздух, - этакое метро получилось. Командир полка майор Николай Петров гордо сказал: - У меня единственный в Сухопутных войсках подземный полк. Впрочем, главные силы полка были сейчас в Пизгаране - перекресток четырех ущелий в Панджшере: сажали батальон зеленых (афганских солдат) на некую горку. Саперно-инженерная рота полка оборудовала им позиции, остальные силы охраняли эту роту и этих афганцев. Духи постоянно обстреливали и каждый день нападали, но пока еще небольшими группами, человек по трид­цать. Все были уверены, что зеленые разбегутся, а нас тут сильно побьют. Из Пизгарана случайным вертолетом возвратился в Кабул, повидался с Вадимом Окуловым. Он рвался в бой, ну или хотя бы проехать через Саланг. Я договорился с военными, нас перебросили в Джабаль-ус-Сирадж - местечко, от которого начинается подъем на перевал. Из Джабаля шла пара БТРов в Хиджант – селение и гарнизон на северном склоне Саланга. Договорились, пристроились, выехали. Вскоре я понял, что дело дрянь. Прапорщик - старший бронегруппы - не знал даже позывных, ни чьих! Водители без оружия, пулеметы зачехлены, да и пулеметчик на две машины только один - туркмен Анакуллы Каракулов; по-русски он говорил с трудом, но сумел-таки мне рассказать, что вообще-то он тоже водитель, стрелять не умеет. Дальнейшие события опускаю, кроме последнего, да и его - для краткости - изложу по блокноту: Возле 29-го поста дорогу перегородили три БТРа, один оказался подбитым: ехал из Хиджанта вверх (на Саланг), километрах в двух от штаба батальона духи стукнули из гранатомета в правый борт, ближе к корме, дыра в форме вдавленного цветка. Разбило аккумулятор и бак (с маслом) В темноте ходят наши вояки, один с пулеметом на плече, желтеют патроны в ленте. Полны добра, но плана не имеют: - Прорветесь. Только надо без света и на скорости. И люки не закрывать. Несовместимо. Мой бестолковый старый прапорщик (позже оказалось, что ему 35 лет. – В.В.) ждет решения от меня. Я спросил: есть ли связь хоть с кем-нибудь Прапорщик вспомнил позывной полка, слазил в мой БТР: полк отвечает и сразу же замолкает. Слышим переговоры с постом: отсюда - доклады про обстрел, сверху - никакого решения. Гоню прапорщика в пост: тоже бестолковость, помогать не хотят. Советуюсь с Вадимом, решаем прорваться. Прапорщик садится в броню, прячется. Окулова задвинули еще дальше, а это опасно (избыточное давление при взрыве). Раза три ругаюсь и лезу в их БТР. Говорю с кем-то из местных - с поста. - Жмите со светом, но люки не закрывайте. Втолковываю прапорщику, что пулемет нужно развернуть влево, а не вправо… Такое ощущение, что в него ни разу никто не стрелял, и он растерялся. У меня пулеметчик - чурка из Туркмении. Объясняю, что надо снять чехлы с крупнокалиберного и 7,62 пулемета, повернуть влево и т.п. Зачем Стволы он за всю дорогу так и не опустил - смотрели в небо, хотя здесь зеленка и дорога вообще на возвышении. Полный бардак. Можно нас бить из рогатки. Дальше - пробел и изменение почерка: Стрельба над нами и рядом, ночь, колючая проволока в метре от дороги, тихий свет от приборов из БТР, люди-тени. Всё, хочу спать. Пехота - солдаты грязные, расстегнутые, идут вперед плечом. И - отчуж­денность. Выживают в одиночку. Еще немного хронологии. В Хиджант мы с Окуловым все же прорвались, поработали там пару деньков и случайным попутным вертолетом перелетели в Баграм. Приземлились поздним вечером, почти ночью, но нас, как ни странно, встречали, - причем лично командир местного авиационного полка Александр Руцкой. Мне показалось, что это случайность, что он тут встречает каких-то больших начальников, но оказалось, что нет: вертолетчики доложили в полк о пассажирах-газетчиках, Руцкой успел распорядиться о генеральском номере в гостинице, ужине и бане, просидел с нами, рассказы­вая о своей жизни и службе, половину ночи, а утром тоже лично повел смотреть расположение полка и своих Грачей - штурмовики СУ-25. Всё это мы позже опишем в газете, а я еще - в журналах, книге и стихах, еще чуть позже Руцкой вдруг окажется в пакистанском плену, откуда его то ли выкупят, то ли на кого-то обменяют (история темная), попадет в немилость у военных начальников, но получит-таки звание Героя Советского Союза, временно станет патриотом, затем яростным антикоммунистом, поедет каяться и вспоминать свои корни в Израиль, докается до вице-президентства у Ельцина… В Кабул нас отправили тоже с непривычными почестями, на специально выделенном вертолете. Окулов вернулся к своей работе, а я к своей: поехал в штаб армии выяснять обстановку. Оказалось, что командарм Родионов вне­запно вылетел в Джелалабад, я насторожился-удивился и с первой оказией перелетел туда же. В Джелалабаде было тепло - самое жаркое место в Афга­нистане, где зимы попросту не бывает, - и абсолютно спокойно. Командарм внепланово проверял две местные бригады, мотострелковую и спецназовскую, проводил неторопливые совещания, на которых больше говорил о быте, чем о боях: - Прошло шесть лет столетней войны, надо не шашками махать, а строиться и обживаться. В первый же вечер, когда выпили с Родионовым фронтовые сто грамм, я осторожно спросил, зачем он все-таки прилетел именно сюда, ведь в Панджшере сейчас гораздо тревожнее. Командарм помрачнел и безадресно выругался. Утром мы и вовсе отправились на рыбалку. Стояли с удочками на берегу реки Кунар, молчали. За спиной - танк с направленной в камы­ши противоположного берега пушкой, по бокам - два солдатика с автоматами наизготовку. Вскоре примчался мотострелковый комбриг, доложил Родионову срочную телефонограмму из Кабула: в Панджшере, район Пизгарана, мятежники напали на афганский батальон и наши подразделения прикрытия, афганцы частично разбежались, частично перешли на сторону духов, наши выстояли, но в рукопашных боях погибло до пятнадцати человек, потери еще уточняются. Командарм отшвырнул удочку. - Ведь говорил же я этому мудаку, предупреждал! Губит людей почем зря, а мне разбираться и хоронить!.. Поскольку я совсем недавно был в Пизгаране, то лишних - да и неуместных сейчас - вопросов не задавал. Понятно, что панджшерскую авантюру затеял Зайцев, Родионов был против, и в Джелалабаде отсиживался именно в знак протеста. Командарм улетел в Панджшер, меня, конечно, не взял, да я и не очень просился: главный бой там закончился, а разбираться и хоронить я по своей журналистской должности не обязан. Опять забегу вперед. С Игорем Николаевичем Родионовым встречусь почти через двадцать лет. Он успеет покомандовать Закавказским военным округом, где его снова подставят - в тбилисских событиях, когда наши солдаты будут якобы гоняться с саперными лопатками за грузинскими женщинами-демонстрантками, а на деле будут падать в неподвижном строю от ударов железными прутьями грузин-боевиков; Родионова снимут с должности и назначат на тупиковую должность начальника Академии Генштаба, с которой, однако, во время недолгого взлета еще одного моего афганского знакомого генерала-десантника Александра Лебедя внезапно возвысят до Министра обороны, где он не выдержит очередной грубости Ельцина и будет уволен в запас. А мы встретимся еще позже, в относительно узком кругу, когда перед исполнением своей афганской песенки под гитару, я скажу примерно такую фразу: - Вы, Игорь Николаевич, конечно, не помните, но мы с вами не только встречались, но даже пытались однажды рыбачить в Афганистане... Ответ был быстрый и искренний: - Ну что ты, Витя... Конечно же, помню! Руцкого после Афганистана я видел не раз, мы общались и неформально - например, с женами за ужином в ЦДЛ. Последняя наша встреча состоялась уже в дни его вице-президентства. В Перовском районе Москвы открывали памятник воинам-афганцам, Руцкой прибыл последним, в окружении огром­ной, человек двадцать, охраны. Я решил поздороваться, он меня не услышал, охранники оттолкнули, пришлось и мне потолкаться, Руцкой оглянулся на шум, протянул руку с еле разжатыми пальцами, вяло сказал: - А... Я тебя помню... Повторять приветствие и разговаривать я не стал, да и сейчас вспомнил Руцкого только для сравнения с Родионовым. Две почти одинаковых фразы, две внешне похожих судьбы, но какие разные интонации, какие разные люди...
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   24