Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Vi петр I во французской историографии XVIII в




страница3/4
Дата28.03.2018
Размер0.58 Mb.
ТипГлава
1   2   3   4
В целом Левек высоко ценил труд Вольтера, ему импонировали философский подход и вольтеровская манера видения фактов, но к сообщаемым фактам он подходил строго критически. Каковы источники, положенные П.-Ш. Левеком в основу исторического повествования о петровском времени Ответить на этот вопрос довольно просто, поскольку автор постоянно делал ссылки на полях своего труда. Историк подчеркивает свою приверженность к русским документам. Левек был первым французским автором, который в изучении истории России отдавал предпочтение русским источникам и трудам русских авторов перед иностранными. Причем это предпочтение было основано не только на знании языка и (в определенной степени) страны и народа, но и на источниковедческом опыте. Это существенно отличало Левека не только от авторов компиляций, которые имели самое отдаленное представление о России, но и от Вольтера. Последний, заявляя на словах, что его труд основан на оригинальных русских документах, на самом деле больше доверял свидетельствам европейских авторов. Конечно, о работе французского историка с архивами петровского времени говорить не приходится. Хотя знакомство Левека с князем М. М. Щербатовым, разбиравшим архив Кабинета Петра Великого, могло иметь в этом отношении практическую пользу. Зато опубликованные в России источники были использованы Левеком в полной мере. В первую очередь речь идет об изданиях того же князя Щербатова, впервые опубликовавшего широкий круг источников петровского времени, которые, по его словам, могли бы быть «добрым руководством тем, которые предпримут писать историю сего государя». Необычайно добросовестный издатель и историк, Щербатов дополнил эти публикации архивными документами, снабдил историческими примечаниями и комментариями. Стараниями российского историографа увидел свет ряд уже имевшихся, но недоступных для русских читателей сочинений о Петре I. Левек высоко ценил труды М. М. Щербатова, отмечая, что «большое знание истории своей страны и его связь с архивами придают его свидетельству большой вес»64. Не будет преувеличением сказать, что корпус источников и сочинений о Петре I, изданный Щербатовым, составляет источниковедческую основу «петровской» части «Российской истории» Левека. Первое место среди этих изданий по праву принадлежит «Журналу, или Поденной записке ...Петра Великого» (СПб., 1770, ч. 1; 1772, ч. 2) Левек постоянно опирался на него при описании событий Северной войны. Даже при освещении визита Петра I в Париж французский историк использовал не хронику и слухи, которые сообщали парижские и голландские газеты, а «Обстоятельный журнал о вояже... Его Величества», извлеченный Щербатовым из «Кабинетской архивы» и приложенный к «Журналу... Петра Великого». Высоко оценивал Левек и источниковедческие качества «Истории императора Петра Великого» Феофана Прокоповича (СПб., 1773). В ней историк нашел оригинальные материалы для описания стрелецкого бунта, из нее почерпнул биографию Мазепы. Были известны историку и «Тетради записные всяким письмам и делам» (СПб., 1774), представляющие собой публикацию писем и бумаг царя с обширными примечаниями Щербатова. Как отмечал Левек, Петр «делал точные заметки обо всех своих намерениях, обо всех проектах, обо всех письмах, которые он писал; сборник этих заметок уже опубликован»65. Однако французский ученый больше тяготел к интерпретации повествовательных материалов, поэтому указы царя и его письма мало использованы в «Российской истории». Зато особым вниманием Левека пользовалась книга «Житие и славные дела Петра Великого» (СПб., 1774. Т. 1–2). Неизвестно, знал ли Левек, что автором книги был сербский историк Захария Орфелин. Но, по словам Левека, «автор следовал хорошим запискам, и книга в общем очень надежна». (Орфелину помогал в подборке материала такой знаток истории петровского времени, как Г. Ф. Мил­лер.) К тому же, продолжал Левек, «в санкт-петербургском издании князь Щербатов установил своими замечаниями места, где этот писатель заблуждался»66. «Житие Петра Великого», несомненно, было одной из лучших биографий царя среди изданий XVIII в., но автор допускал иногда неточности. Так, он растянул описание событий стрелецкого бунта («Хованщины») до 1685 г., и его ошибку повторил Левек. Кроме этих основных изданий в «Российской истории» Левека были использованы «Рассуждение о причинах Свейской войны» П. П. Ша­фи­рова (СПб., 1717), книга Г. З. Байера «Краткое описание всех случаев, касающихся до Азова» (СПб., 1738), статьи Г. Ф. Миллера и А. Ф. Бюшинга. Переиздание своего труда автор дополнил материалами книги Я. Я. Штелина «Подлинные анекдоты Петра Великого» (М., 1786). Левек был, по-видимому, знаком с Н. И. Новиковым и пользовался материалами его «Древней Российской Вифлиофики» (СПб., 1773–1775, ч. 1–10). В «Российской истории» несколько раз уважительно цитируется «Антидот», приписываемый Екатерине II (Amster­dam, 1770). Многочисленные записки иностранцев также не прошли мимо внимания Левека, но они воспринимались как вспомогательные материалы. Сочинение Ф. И. Страленберга «Северная и восточная часть Европы и Азии», «Записки о Московии» де ла Невилля, «Дневник» И. Г. Ко­р­ба, «Путешествия» У. Кокса, «Записки» шотландца П. Г. Брю­са, «Записки» Х. Г. Манштейна – вот неполный перечень таких источников. Известное сочинение Ф. Х. Вебера «Преобразованная Россия» широко цитируется в работе Левека под тем названием, как оно впервые вышло на французском языке без указания автора: «Mémoires pour servir a l’histoire de l’Empire Russien sous le règne de Pierre le Grand... Par un ministre étranger. (La Haye, 1725). Заметим, что большинство из этих записок либо было запрещено в России XVIII в., либо пользовалось дурной репутацией. Левеку приходилось, например, защищать достоверность сообщений Корба, он считал вполне вероятными нелицеприятные подробности о Петре I, сообщаемые У. Кок­сом и П. Г. Брюсом, а вот к сообщениям своего соотечественника де ла Невилля историк относился с недоверием67. Уже сам подбор источников, как и отношение к предшественникам, выдают в Левеке требовательного исследователя, привыкшего к критике источника, к сопоставлению различных свидетельств. Правда, черновая критическая работа остается вне поля зрения читателей «Российской истории». Автор тяготеет к гладкому и связному изложению деяний. Свои исследовательские приемы он раскрывает лишь в особых случаях, когда вступает в полемику с другими авторами или защищает свое оригинальное мнение. Вот критики упрекнули его в том, что он указал численность русского войска, окруженного на Пруте, в 38 тыс. человек, в то время как Вольтер писал о 22 тыс. Это произошло потому, объясняет историк, что в «Журнале» сам Петр I указывает цифру 38 246 человек, а в «Манифесте» о коронации Екатерины Алексеевны называется 22 тыс. Конечно, чем значительнее был перевес турецкой армии, тем ярче рисуется героизм защитников русского лагеря. Вольтер выбирает последнюю цифру. Левек же предпочитает данные «Журнала». Он считает, что этот источник более точен, он составлен по горячим следам событий и, в отличие от «Манифеста», призванного возвеличить «мужество» будущей императрицы, не преследует прямых политических целей68. Левек считает, что историки Петра были слишком пристрастны к царевне Софье, они охотно повторяли придворную клевету. Сам Левек был склонен верить «Истории» Феофана Прокоповича, который, опираясь на оригинальные источники, не считал Софью прямой виновницей стрелецких бунтов69. Левек был одним из первых авторов, сообщивших о знаменитом письме Петра I в Сенат с берегов Прута. Суть письма в том, что царь приказывает сенаторам не подчиняться его указам, если он попадет в плен, и (самое главное!) в случае его гибели предписывает выбрать между собой достойнейшего в наследники престола. Спор о подлинности этого письма идет уже не одно столетие70. Свидетельство Левека содержит дополнительный штрих к истории этого письма: «Я узнал эту историю (cette anecdote) в России из уст человека образованного и правдивого, который видел оригинал письма: эта история была мне подтверждена князем Щербатовым, архивистом Сената, у которого я из-за скромности не попросил копии»71. Эти слова не позволяют согласиться с мнением Н. И. Пав­ленко, который рассматривает письмо как вымысел Я. Штелина, впервые опубликовавшего его в «Подлинных анекдотах». Примером тонкого источниковедческого анализа может служить изложение дела царевича Алексея72. Левек был склонен к морально-психологической трактовке исторических документов и в данном случае, кажется, преуспел. Впрочем, у Левека-источниковеда можно заметить и слабости, отчасти объяснимые общим состоянием исторической науки того времени. Так, он почти не проявил внимания к частично опубликованному в то время эпистолярному наследию Петра. Анализ законодательных актов также занимает в труде историка очень скромное место. Были у Левека и явные ошибки. Например, он приводит как достоверные уже не раз упомянутые нами анекдоты о Петре, приписываемые прусскому посланнику М. Л. фон Принтцену и предоставленные Фридрихом II Вольтеру. Описывая черты характера и личной жизни Петра, Левек недостаточно критически воспроизводил некоторые анекдоты Я. Ште­лина. Например, рассказ о том, что французский архитектор Ж.-Б. Леблон был избит царем, отчего заболел и умер, не соответствует действительности. Но примеров такого рода в работе Левека немного. В центре исторического повествования П.-Ш. Левека всегда находится деятельность монарха, особенно если речь идет о Петре I, который изменил свою страну и свой народ, сделал Россию знаменитой. И все-таки призыв Вольтера заменить историю королей и битв историей народов и нравов не прошел мимо внимания Левека. Проблематика его труда выглядит более полной и уравновешенной по сравнению с его предшественниками. Военная история и вопросы внешней политики уже не господствуют безраздельно, они в большей степени уравновешены описаниями реформаторской деятельности царя. Можно сказать, что главной целью изучения петровского времени для Левека было постижение смысла русской истории, проникновение в характер и нравы русского народа73. В «Истории» Левека отчетливо звучит идея преемственности древней и новой, реформированной Петром I России. Эта мысль, как мы видели, уже высказывалась вскользь некоторыми французскими авторами, ее поддержала и Екатерина II в своем «Антидоте»74. Для Левека эта идея принципиально важна, ибо он видел цель всего своего труда в том , чтобы опровергнуть господствующую точку зрения, что «Петр I, взойдя на трон, увидел вокруг себя лишь пустыню, населенную дикими животными, из которых он сумел сделать людей»75. Историк показывает, что предшественники Петра – Алексей Михайлович, Федор Алексеевич, царевна Софья – уже проводили политику просвещения, сближения с Европой. «... Алексей начал поднимать угол завесы, которая держала его подданных во тьме невежества. Петр I, его сын, хотел разорвать ее одним махом. Это было средство стать скорее ослепленным, чем просвещенным светом, блеск которого ни глаза Петра, ни глаза его народов не были еще готовы выдержать»76, – писал Левек, и в его словах слышится скепсис в отношении петровских средств просвещения. Высокая оценка правления царевны Софьи также отличает труд Левека и роднит его с «Антидотом», на который автор прямо ссылается77. История Северной войны описывается у Левека с точки зрения участия в ней России, поэтому в книге отсутствует назойливое описание европейских (особенно польских) событий, которым грешили многие французские предшественники автора. Жизненная необходимость выхода России к Балтике, как коренная причина Северной войны, не вызывает у историка никаких сомнений. Он видит глубокую историческую правоту во внешней политике Петра I и даже не считает необходимым оправдывать некоторые неуклюжие дипломатические шаги русского царя в начале Северной войны78. Основные сражения охаракте­ризованы Левеком коротко и ясно, с точным указанием соотношения сил, хода и результатов. Вдаваясь в описание хитросплетений европейской политики в конце Северной войны, историк последовательно отстаивает правоту Петра I в его отношениях с союзниками и со шведским королем. В отличие от многих французских авторов Левек не разделял опасений, возникших в связи с «прорывом» России в Европу. Мирные сюжеты постепенно занимают в левековской истории петровского времени все более заметное место, что отражает реальную эволюцию государственной деятельности Петра. Нельзя сказать, что внутренняя политика царя была изучена Левеком последовательно и полно, но многие меры такого рода не просто названы, но и проанализированы историком. Так, он вслед за самим Петром видит определенный положительный смысл в законе о единонаследии 1714 г., отмечая при этом, что он защищал не только интересы дворян, но и крепостных, которые у богатых хозяев всегда менее угнетены, чем у бедных. Но с другой стороны, историк отмечает, что закон этот ставил в неравное положение наследников, выбравших разные сферы деятельности. Те, кто шел в военную службу, имели преимущество перед гражданскими чиновниками, а обратившиеся к торговле и к предпринимательству притеснялись более других. Люди не имели равного права по своей воле распорядиться заработанными средствами, потратить их на приобретение недвижимости. Такую практику Левек категорически осуждает79. Историк неоднократно указывал на крайне тяжелое положение народа в царствование Петра I. «Между тем народ стонал под тяжестью налогов, армия не получала жалованья; тысячи людей, занятых на строительстве Петербурга, гибли от нищеты; дороговизна жизненных припасов заставляла страдать все слои народа; монарх платил за продовольствие и амуницию для армии дороже, чем они стоили на рынках»80. Окружение Петра наживалось на этом. Меншиков, Апраксин, Брюс, Кикин и другие сподвижники царя «расхищали государство». Петр пытался бороться со злоупотреблениями: наказывал особо отличившихся воров, привлекал офицеров гвардии в качестве судей, учредил фискалов. Но эти меры мало помогали народу. «Придворные душили слабого (человека) одной рукой, а другой – закрывали глаза монарху»81. В последние годы Северной войны преобразовательская деятельность Петра заметно оживилась: никогда он не издавал столько законов, никогда не создавал столько новых учреждений, отмечает историк. Внимание Левека привлекает перепись населения и введение подушной подати. Историк считает несправедливой введенную Петром систему налогообложения, продолжающую существовать в России, так как она не учитывает разницу реальных доходов людей. Все без различия платят одну и ту же сумму денег, а в результате получается, что крестьяне конкретного района, принадлежащие конкретному помещику, платят гораздо больше, чем другие, живущие в других условиях82. Петровская Табель о рангах 1721 г., напротив, заслуживает похвалы автора, которому очень импонирует положенный в ее основу принцип выслуги. «Никогда, быть может, никакое монаршее установление не было столь благоприятно для талантов и для их появления»83. Получить дворянство за службу родине – это гораздо достойнее, чем покупать его за золото, считает французский историк. Левек отмечает факт создания коллегий, способствовавших развитию промышленности и торговли. В плане усиления самодержавной власти рассматривается Левеком реформа управления русской церковью, ликвидация патриаршества. Эти меры не вызывают у историка конца XVIII в. такого восторга, как у Вольтера. П.-Ш. Левека, известного философа-моралиста своего времени, не могло не привлечь дело царевича Алексея. Ему он целиком посвящает шестую «книгу» истории петровского времени. В основе исследования лежат официальные документы, опубликованные еще при Петре I. Но автор не только цитирует и пересказывает их, как делало большинство его предшественников, за исключением Вольтера, но и анализирует их, пытается взглянуть на них по-новому. Привлекает он и неофициальные материалы, опубликованные Бюшингом и повторенные в записках Кокса, а также записки Брюса, выдававшего себя за участника трагических событий. В данном случае Левек считает необходимым внимательно рассмотреть характер человека, который оказался жертвой этого громкого дела и был очернен победителем и его приспешниками. Анализ официальных материалов приводит автора к заключению, что царевич Алексей был человеком слабым, но неспособным к преступлению. Все обвинения были построены на разговорах, слухах, сплетнях. Со стороны царевича и его единомышленников не было никакого преступного действия. Историк отмечает коварные, инквизиторские формы ведения процесса. Судьи буквально изматывали царевича своими вопросами. Сам характер признаний царевича наводил исследователя на ряд недоуменных вопросов. Не были ли эти признания продиктованы, вырваны, выколочены Имело ли место плохое обращение с царевичем, применялись ли пытки Со всей определенностью Левек не мог ответить на эти вопросы. Секретнейшие документы, подтверждающие его подозрения в отношении пыток, были впервые доверены лишь историку середины XIX в. Н. Г. Устрялову. Царевич был человеком слабым, но он не мог быть врагом самому себе, полагал Левек. «Эти откровения о своих самых сокровенных мыслях, о своих беглых мечтах, которые он делал судьям, упорно стремившимся его погубить, носят характер глупой неосторожности или признания, вырванного силой»84. Некоторые ответы Алексея настолько противоестественны, например его похвалы Меншикову, что кажутся историку продиктованными. Мы не знаем, насколько подозрения историка о жестоких средствах следствия опирались на устное предание. Как показывает публикация Ламберти, слухи о том, что сам Петр пытал своего сына, ходили в Европе, а мнение о насильственной смерти царевича, расходящееся с официальной версией, было в Европе господствующим. Об этом писал в своих письмах Вольтер, об этом пишет и Левек: «Вся Европа полагала, что этот несчастный принц принял насильственную смерть, и это мнение не лишено оснований»85. Левек приводит две неофициальные версии смерти царевича. Одна, сообщенная Бюшингом, опирается на свидетельства придворной дамы Екатерины I, якобы готовившей тело царевича к погребению и утверждавшей, что Алексей был обезглавлен. Другая опирается на воспоминания Брюса, удостоверявшего, что он сам доставил от аптекаря «сильную микстуру», прекратившую жизнь царевичу. Левек не скрывает своего возмущения поведением Петра во время следствия: царь приказал высечь розгами свою бывшую жену, он обещал помиловать сына, но не сдержал своего слова, он был причастен к инквизиторским допросам Алексея. «Петр радовался посреди этих ужасов так, как если бы он избежал большой опасности»86. Предшественник Левека Вольтер восхищался тем, что Петр не приказал казнить Алексея своей властью, а отдал его на суд «нации». Левек не разделяет искусственного одушевления фернейского мудреца и справедливо полагает, что процесс царевича Алексея не мог не закончиться трагически. Для того, чтобы полностью исполнить планы царя о лишении старшего сына права наследования престола, «надо было, чтобы Алексей умер»87. Личность Петра I, по мнению Левека, не подлежит однозначной оценке. Историк находит в царе множество отталкивающих черт. Например, юный царь со своими «потешными» вместо учений устраивает настоящие бои, во время которых гибнут солдаты. Левек далек от одобрения такого «гладиаторского зрелища». Царь был жесток, и то, что он принимал жестокость за справедливость, ничуть его не оправдывает в глазах историка. Левек не раз проводит аналогию между Петром и Иваном Грозным. Игра Петра в «князя-кесаря» напоминает историку действия Ивана Грозного, который тоже делал вид, что отказывается от высшей власти в государстве. Даже дружба царя бывала ужасной: «в запальчивости он забывал свои привязанности и оказанную ему службу, и свое положение, и себя самого. В гневе, в пьянстве он бил своих друзей, и когда они болели от полученных ударов, он посылал им врача, он их посещал и утешал»88. Это был «действительно великий человек», но «странный и своеобразный, добрый и жестокий, гуманный и дикий, грозный и доступный народу»89. Левек сообщает различные версии о причине смерти Петра I: здесь и версия Г. Ф. Бассевича о простуде царя, полученной во время крещенской службы у иордани; и легенда Я. Штелина о царе, спасавшем матросов с терпящего бедствие корабля и смертельно простудившемся; и слухи, что царь умер от яда стараниями жены и Меншикова; и, наконец, приговор из записок У. Кокса: «от постыдной болезни». Левек прекрасно понимал значение общей оценки деятельности Петра I для истории России. Поэтому он не сводит эту оценку к характеристике личных качеств царя. Он вовлекает своих читателей в тот историко-философский, общественно-политический спор, который вели французские просветители о Петре I, о целях, методах и результатах его реформ, об историческом прогрессе. Крайние взгляды на Петра в этом споре, как мы видели, высказали Вольтер и Руссо. Другие высказывания находились в широком диапазоне между этими двумя крайностями. Левек разделял веру Вольтера в исторический прогресс и считал, что успехи России в XVIII в. являются лучшим тому доказательством. Но, в отличие от Вольтера и его верных последователей, Левек видел источник прогресса не в Петре I, а в самом русском народе. «Удивленные успехами русских говорят, что они были цивилизованы Петром I; я сказал бы скорее, что он им указал дорогу и что они пошли по ней сами, несмотря на правление этого монарха»90. Изучение русской истории позволило Левеку оспорить тезис о русских, как о незрелом, второсортном народе: «русские давно клонились к тому, чтобы цивилизоваться»91. Историк согласен с Вольтером, что Петр был героем и великим человеком. Но великий человек имел в его глазах и великие недостатки. Более того, сам путь и средства цивилизации, избранные царем, кажутся Левеку далекими от идеала. Он близок к Руссо в том, что упрекал Петра в слепом копировании других народов, в презрении к нравам и обычаям своего народа. Петру «быть может, справедливо отказывают в гениальности, поскольку, желая преобразовать свою нацию, он умел только подражать другим народам»92. Возможно, предполагает историк, русские и без Петра стали бы тем, кем они стали сегодня. Левек склоняется к тому, что сам ход вещей и добрый пример могли бы произвести в России благотворные перемены. Он соглашается с мнением Э. Кондийяка, что «народы Европы, плохо управляемые и развращенные, могли лишь привести его (Петра. – С. М.) в заблуждение. Их учтивость и искусство были не тем, что нужно русским»93. Левек не отрицает того, что русские извлекли некоторую пользу из общения с европейцами, но он уверен, что у русского народа есть все необходимое для самостоятельного развития. Со знанием дела историк разоблачает стереотипы, сложившиеся у европейцев по той причине, что русские не похожи на европейские народы. Говорят, что русский – раб, покорный и апатичный, «но если его лучше рассмотреть, узнаем, что он ловкий и умный». Говорят, что русский глупый, но «разве не русские дворяне так похожи на французов» (в устах француза это комплимент!). У русского, говорят, душа рабская, но «русские дворяне имеют живое чувство свободы. (Заметим, что общение с такими людьми, как М. М. Щербатов, давало автору все основания так заявлять.) Утверждают, что русские лишены гения, но у них был Ломоносов. «Достаточно его одного, чтобы прославить целый век»94. Левек приводит множество имен одаренных русских людей: А. П. Сумароков, граф А. П. Шувалов, С. П. Кра­­ше­нинников, И. П. Кулибин и др. Историк отмечает замечательное мастерство и сноровку русских ремесленников («тульские стальные изделия не уступают английским») и крестьян, каждый из которых сам себе столяр, кузнец, печник и сапожник. Чего же не достает русским для полной реализации их способностей Левек отвечает: свободы. «Они сравняются или превзойдут своей промышленностью свободные народы, если когда-нибудь достигнут свободы»95. Деспотизм и крепостничество – вот главные препятствия на пути прогресса в России. В стране почти нет третьего сословия. «А что было бы, если бы Декарт, Буало или Мольер родились бы в рабстве» – риторически вопрошает автор. Петр I, заботившийся о просвещении русских, в то же время создавал дополнительные препятствия на пути развития страны. Левек утопически полагал, что царь, перед которым все склонялись и дрожали, мог бы найти лучшее применение своему деспотизму, заставив дворянство освободить крестьян. Но Петр, напротив, усилил оковы рабства введением подушной подати и рекрутских наборов96.
1   2   3   4