Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Vi петр I во французской историографии XVIII в




страница2/4
Дата28.03.2018
Размер0.58 Mb.
ТипГлава
1   2   3   4
Проблемам европейской политики начала XVIII в. был посвящен объемистый труд швейцарского дипломата Гийома Ламберти (ок. 1660–1742) «Записки, служащие для истории XVIII в.»25, который лишь условно можно отнести к французской историографии. Автор много лет проживал в Гааге, которая тогда была дипломатической столицей Европы, и собрал большое количество материалов, которые могли служить для истории европейской дипломатии двух первых десятилетий XVIII в., наполненных войнами, переговорами, договорами и т. д. Наличие в книге «русских» материалов свидетельствует о том, что в этот период Россия реально стала европейской державой. Во введении автор сообщает, что он стремился опубликовать самые секретные и интересные материалы. В основном это достоверные источники, но в некоторых случаях он поместил «летучие и беглые» известия из-за их редкости и важности. Русские разделы труда Ламберти подтверждают это при­знание автора. Большинство помещенных здесь писем, манифестов, дипломатических нот и записок носит официальный характер, сообщает об известных событиях и в значительной степени перекликается с материалами, опубликованными Ж. Руссе де Мисси. Авторские ком­ментарии и оценки Ламберти, сопровождающие публикацию документов, тоже не отличаются оригинальностью. Особый интерес представляют материалы раздела «Московитские дела», помещенного в 11-м томе «Записок»26. Здесь речь идет о «событии, способном удивить публику», – деле царевича Алексея Петровича. Большинство документов этого раздела повторяет официальное «Объявление розыскного дела», и только первый и последний материалы выходят за рамки общеизвестного. Первый – это подлинное письмо голландского резидента в Петербурге Я. де Бие от 17 февраля 1718 г., сообщающее уникальные сведения о первой встрече царя с сыном-беглецом в Москве 14 февраля 1718 г. Документ этот был опубликован на русском языке И. Н. Шаховским лишь в 1907 г.27 Притом в сборнике Ламберти письмо опубликовано в более полном варианте. Его использовал Вольтер в своей «Истории». Второй материал, касающийся «тайных пружин» дела царевича Алексея, носит совсем иной характер, он принадлежит к разряду слухов, «летучих известий», хотя автор и сообщает, что услышал эти сведения от «известной персоны», некоего русского дипломата28. Речь идет о том, что царевич Алексей был погублен происками своей мачехи, царицы Екатерины. А затем Петр якобы собственноручно бил сына кнутом и сам отрубил ему голову. Эта версия, как уже отмечалось, приведена у Вольтера и отвергнута им. Но она свидетельствует о том реальном факте, что слухи о неестественной смерти царевича Алексея ходили среди иностранных дипломатов не только в Петербурге29, но и в Гааге. Сообщение автором-дипломатом этих слухов, видимо, и побудило Е. Ф. Шмурло написать о «пошлых баснях и обвинениях Ламберти», но «Записки» в целом, кажется, не заслуживают этого сурового обвинения. В середине XVIII в. в Европе продолжается накопление источников по истории петровского времени, о чем свидетельствует появление трехтомной «Истории Петра I» Мовийона30. Книга вышла анонимно и не все современники знали, что ее автором был Елеазар Мовийон (1712–1779) – француз-протестант, живший в Германии и служивший секретарем у польского короля и преподавателем французского языка в Дрездене. Кроме истории Петра I он написал биографии принца Евгения Савойского, прусского короля Фридриха-Вильгельма, великого князя Ивана III. Мовийон был невысокого мнения о сочинении своего предшественника Руссе де Мисси и надеялся, что ему удастся предложить читателям нечто «более подходящее». Историк усердно собирал источники и литературу о Петре I на различных языках. Своей большой удачей он считал привлечение в качестве источника «Дневника» И. Г. Корба, побывавшего в России в 1698–1699 гг. в составе австрийского посольства. (Стараниями русской дипломатии книга Корба была запрещена в Австрийской империи.) Внимание Мовийона привлекли и некоторые английские издания. В частности, он хотел перевести на французский язык и издать «Историю жизни Петра I» Д. Моттли31, но затем разочаровался в этой второразрядной компиляции. Автор широко использовал в своей работе известные сочинения Перри и Вебера, «Военную историю Карла XII» Г. Адлерфельда, сочинение итальянского автора А. Катифоро «Жизнь Петра Великого», а также «Историю Карла XII» Вольтера. Мовийон довольно придирчиво подходил к сочинению Вольтера, отмечая его вольное обращение с фактами. Даже «Путешествия» О. де ла Моттрея32 – поверхностное сочинение, содержавшее собрание непритязательных анекдотов о Петре I и его сподвижниках, – Мовийон оценивает как издание более достоверное, чем «История Карла XII». Вольтер не остался в долгу: он с презрением относил Мовийона к тем «изголодавшимся писателям, которые дерзко присваивают себе звание историков». Мовийон, живший в Германии, конечно, использовал немецкие биографии Петра I33. Историк имел выход и на русские источники: некоторые материалы передал ему некий немец, помогавший Г. Гюйссену писать историю петровского времени. Автору было известно и такое издание, как «Sammlung Russischer Geschichte» Г. Ф. Миллера. Следуя устоявшейся традиции и обильно черпая материал в сочинении Корба, Мовийон в начале своего труда нарисовал мрачную картину нравов русского общества до Петра I («рабство», «варварство», привязанность к обычаям, привычка мыться в общих банях, любовь русских женщин к побоям и т. д.) «В чем они более всего преуспевали, так это в пьянстве, в ложных клятвах, в убийстве, в воровстве, в упрямстве, доведенном до дикости, и в устройстве многих беспорядков в определенные дни праздников»34. За исключением начальных глав, в которых подробности, позаимствованные у Руссе де Мисси, были дополнены сведениями из «Дневника» Корба, основное содержание «Истории» Мовийона сводится к описанию военно-дипломатической деятельности Петра I. Но в своем повествовании о Северной войне Мовийон был более точен, чем его предшественники. Он стремился разобраться в противоречивых данных источников, исходивших от воюющих сторон. Хотя в центре внимания Мовийона находились действия русской армии, он с подчеркнутым уважением писал и о шведах, стараясь быть объективным. В заключительной части книги Петр I характеризовался как самый необычный монарх всех времен и народов. Ему приписывались черты просвещенного монарха, который превосходил в знании наук всех своих подданных. Мовийоном была воспринята просветительская идея о творце новой нации: «из нации варварской и презираемой за невежество в военном деле и в коммерции, он создал нацию цивилизованную, воинственную и уважаемую за мощь своего оружия и своей торговли»35. Труд Мовийона пользовался популярностью у современников. Русский биограф Петра И. И. Голиков в начале своей работы часто ссылался на «безымянного издателя Истории Петра Великого в трех томах, напечатанной в Амстердаме на французском языке», но вскоре пришел к выводу, что тот слишком часто ошибается. Материалы Мовийона были положены в основу соответствующего раздела книги Ж. де Лакомба «История переворотов в Российской империи»36. Автор использовал и книгу Руссе де Мисси, и «Историю Карла XII» Вольтера. Парижский адвокат Жак де Лакомб (1724–1811) зарекомендовал себя как плодовитый литератор и журналист. У современников его труды пользовались популярностью, критики хвалили его манеру и стиль. Но уже современники разглядели существенные недостатки его работ, о чем свидетельствует ироничный отзыв Вольтера37. Новейший исследователь характеризует труды Лакомба как «удивительный конгломерат значительных погрешностей и мелких наблюдений, поражающих своей точностью и «нехарактерностью» для Франции XVIII в.38 Желая привлечь внимание читателей русской экзотикой, Лакомб пишет, что история России отличается «необычными, быстрыми и частыми переворотами». Само понятие «переворот» автор не поясняет, но можно предположить, что речь идет об острой политической борьбе в Древней Руси, о частых сменах на престоле в Смутное время и, конечно, о дворцовых переворотах века восемнадцатого. Но в качестве главного события русской истории (тоже своеобразного переворота) Лакомб представляет деяния Петра I: «Ради чести и счастья человечества (!) появился монарх, который был добродетельным гением своей империи, некоторым образом создателем нового народа, подобным полубогам античности»39. Не случайно петровскому времени посвящены две трети книги французского автора. Повышенный интерес к Петру I объясняется и спецификой авторского понимания труда историка. Историк, по мнению Лакомба, должен освещать «большие события, фундаментальные причины расцвета и упадка империй; действия, гений и труды знаменитых людей, которых Провидение, кажется, экономно распределяло по всем странам для славы и счастья народов...» По части исследования «фундаментальных причин» автор, кажется, не преуспел. А вот действия главного героя русской истории описаны им сравнительно подробно. Разделяя господствующее представление о русском средневековье как о времени «грубейшего варварства», как о «другом мире», Лакомб сводит характеристику русского средневекового общества к набору известных стереотипов: «деспотизм», «гнусное рабство», «нищета», «жестокость», «суеверие» и т. д. На страницах книги, словно в калейдоскопе, мелькают герои русской истории, подчас едва узнаваемые. Владимир, начавший просвещать Русь, но не добившийся ее расцвета. Победитель Мамая Дмитрий Донской якобы павший в борьбе с какими-то «северными завоевателями». Иван III – «одновременно завоеватель и освободитель своей страны». Иван Грозный, подлинные злодейства которого по большей части подменены злодействами вымыш­ленными (например, к нему отнесена бродячая средневековая легенда о царе, приказавшем прибить гвоздями шапку к голове иностранного посла). Лакомб был уверен, что Древняя Русь «не оставила никаких летописей, никаких памятников, которые могли бы осветить хаос различных княжеств и династий». «Приходится прибегать к летописям других государств», – пишет он, и действительно пользуется материалами из вторых и третьих рук, возможно восходящими к каким-то польским источникам. Отсюда – навязчивые и сильно искаженные сюжеты о русско-польских отношениях, переполняющие повествование о Руси до XVII в. Начало перелома в русской истории Лакомб связывает с деятельностью царя Алексея Михайловича. Истоки его нововведений автор усматривает в прогрессе просвещения, в европейском, в первую очередь французском, влиянии. «Итак, науки и искусства, оживленные заботами Людовика Великого, распространились во Франции и в большей части Европы, их блеск стал заметен вплоть до России. Алексей Михайлович, освещенный этими слабыми лучами просвещения, вводит в своей стране то, чего недоставало; он чувствует, что надо дать народу другие законы, другие знания, различные обычаи, новую дисциплину во время войны и более полезные и приятные занятия во время мира. Этот монарх привлек в Россию многих иностранцев, он покровительствовал талантам, он старался их воодушевить благодеяниями; но климат и пороки правительства удушили эти слабые ростки, которые не могли пустить глубоких корней»40. Французский автор очень высоко оценивает царствование Алексея Михайловича, а его главный результат видит в том, что оно «подготовило» реформы Петра I. Царь Федор Алексеевич также изображен любителем искусств и покровителем иностранцев. Но его новшества, по мнению автора, не победили еще «варварских нравов народа». Но далее Лакомб словно забывает о «подготовке» реформ и выводит их целиком из «гения» Петра, сформировавшегося «вопреки предрассудкам, нравам и законам его страны». Известный антиисторизм автора проявляется и в том, что он, как и другие историки XVIII в., не показывает образ русского реформатора в развитии. По его словам, юный царь замыслил реформы еще до Азовских походов, что далеко не соответствует действительности. Излагая, подчас довольно бойко, ход основных событий, Лакомб почти не задумывался о причинно-следственных связях. Даже причины Северной войны, о которых много писали предшественники Лакомба, не удостоены его внимания. Он сразу переходит к описанию военных действий. Чувствуется, что автор гораздо лучше осведомлен в истории петровского времени, чем в перипетиях русской средневековой истории. Опыт французских и европейских авторов, писавших о Петре, несомненно, использован Лакомбом, что, впрочем, не избавляет его труда от ошибок и неточностей. Они бросаются в глаза даже при описании таких общеизвестных событий, как Полтавская битва. Как обычно, численность и потери русских войск преувеличиваются, а шведских преуменьшаются. О самом Петре I Ж. Лакомб пишет очень благожелательно, обходит «острые углы» его характера и неблаговидные действия. И все-таки французский автор иногда позволяет себе некоторое свободомыслие в этом отношении. Так, изложив официальную версию дела царевича Алексея, Лакомб делает следующее заключение: «Он умер через несколько дней (после вынесения смертного приговора. – С. М.) в ужасных конвульсиях, причиненных ему либо страхом казни, либо болезнью, или по какой-то другой насильственной причине». Видимо, слухи о пытках, примененных к царевичу, и о его насильственной смерти не прошли мимо внимания автора. О последних днях самого Петра Лакомб, как и Вольтер, писал по материалам «Записок» гольштейнского министра Г. Ф. Бассевича. Как сообщает этот источник, царь простудился, присутствуя на крещенской службе у иордани, после чего у него начался сильный жар. Вслед за Бассевичем Лакомб пишет, что в своих последних словах Петр поручал императрице защищать интересы своего зятя герцога Гольштейнского41. В книге Лакомба почти отсутствуют сведения о государственной деятельности Петра, о внутреннем состоянии русского общества, о культурных новшествах. Попытка сказать о церковной реформе обернулась для автора полной неудачей. (Все это позволяло Вольтеру свысока посматривать на своего конкурента.) Но автор все-таки заметил, что Петр не продвинулся очень далеко в деле преобразования русского общества и государства: «полезные учреждения были только запланированы и начаты»42. Сокращенный вариант истории России (с упором на события петровского времени) представлен в книге Лакомба «Краткая хроника истории Севера...»43 В ней наиболее примечательной частью является раздел «Remarques particulières sur la Russie», посвященный общей характеристике страны и общества. Он содержит краткое и довольно толковое географическое описание России. Далее характеризуется строй («более деспотический, чем монархический»), описывается власть монарха и его отношение с подданным и к законам. Говорится о гербе, титулах, орденах, отчествах, принятых у русских, об устройстве войск и правительства, о церковных обычаях. Все это изложено ясно, с минимальным количеством ошибок. Обращает на себя внимание и сравнительно точное написание русских названий и имен, которые французские авторы обычно коверкали до неузнаваемости. В целом труды Лакомба свидетельствуют о некотором повышении среднего уровня французской литературы о России вообще и о Петре в частности. Они, конечно, уступали во всех отношениях работам гениального Вольтера, с которыми они имели несчастье появиться почти в одно и то же время. Но даже такой знаток, как М. П. Алексеев, кажется, ошибался, когда писал, что книги Лакомба были враждебны русской культуре44. После выхода исторических работ Вольтера стали очевидными недостатки компилятивных трудов французских авторов о Петре I. Во второй половине XVIII в. требования к литературе подобного рода значительно повысились. Французский историк России уже не мог рассчитывать на признание своих работ без использования оригинальных русских источников, без попыток философского осмысления исторического материала. В этих условиях во Франции почти одновременно появились две многотомные «Истории России». Их авторами были П.-Ш. Левек и Н.-Г. Леклерк, которые по рекомендации Дидро были приглашены в Россию, где работали преподавателями в Кадетском корпусе. Обе «Истории» пользовались довольно широкой известностью у русских современников. Труд Леклерка вызвал развернутую критику одного из родоначальников русской историографии И. Н. Болтина, и уже поэтому отечественные историки никогда не забывали о Леклерке45. Врач по профессии, Леклерк в определенном смысле был человеком случайным в исторической науке46. Его философские наблюдения в духе идей Просвещения часто были нарочитыми, исторические сравнения – надуманными. Глубокие замечания соседствовали с легкомысленными заявлениями и ошибками. Так, давая в целом панегирическую оценку Петру I, он в то же время разделял взгляд на его внешнюю политику, приведший к появлению «Завещания Петра Великого»47. П.-Ш. Левек (1736 – 1812) был человеком разнообразных дарований: гравер, гуманист, философ и моралист, историк48. Его «Российская история» признана самым значительным трудом по русской истории, написанным французским ученым эпохи Просвещения и сохранившим свое научное значение во Франции до последней четверти XIX в.49 За научные заслуги Левек был принят в члены Академии надписей (1789), он преподавал историю в Collège de France. Свою «Российскую историю» Пьер-Шарль Левек писал в Петербурге в 1773–1780 гг. Он преподавал французский язык и логику в Кадетском корпусе. В здании Кадетского корпуса (бывший дворец Меншикова), по-видимому, находилась и его квартира. «Именно в этом дворце Меншикова была написана эта история. Петр I часто приходил обедать в ту самую комнату, где я описывал его жизнь»50, – такое примечание делает автор на одной из страниц своего труда. После возвращения в Париж Левек готовил «Российскую историю» к изданию. Она вышла в пяти томах в 1782 г.51. Затем Левек издал «Историю различных народов, подчиненных русскому господству» в двух томах52. В предисловии к ней автор ответил критикам своей «Российской истории», причем речь шла главным образом об освещении событий петровского времени. Это не случайно: содержание соответствующих глав «Истории» Левека в ряде случаев шло вразрез с «Историей Российской империи при Петре Великом» Вольтера, которая считалась своеобразным эталоном. «Российская история» Левека выдержала во Франции еще три издания (1783, 1800, 1812). Два последних были расширены в разделах, посвященных XVIII в. В настоящей работе использовано издание 1800 г. (последнее прижизненное), в котором истории Петра I отведено более половины четвертого и половина пятого тома53. Лишь описание царствования Петра разделено в «Истории» Левека на отдельные «книги» (главы), что придает ему вид самостоятельного, законченного исследования. П.-Ш. Левек считал себя первооткрывателем русской истории среди французов и имел на это право. Он был первым французским историком, работавшим в России с русскими источниками. Да и сами эти источники, как он замечает, стали достоянием науки лишь с 60-х гг. XVIII в., когда русские историки и ученые немцы взялись за освещение прошлого54. Заметим, что русские историки, о которых с уважением писал Левек – В. Н. Татищев, М. В. Ломоносов, М. М. Щербатов, – не шли в своих основных трудах далее освещения событий начала XVII в. Левек, представив систематическое изложение русской истории XVII и XVIII столетий, на полвека опередил своих русских коллег. Правда, ему, в отличие от российских историков, не приходилось поднимать архивную «целину». Он пользовался в основном опубликованными материалами. «Напрасно француз взялся бы сегодня писать историю России, оставаясь в Париже в своем кабинете или довольствуясь раскопками в наших самых обширных библиотеках. Он найдет только то, в чем заблудится и чем введет в заблуждение других», – писал Левек в 1780 г. Это в целом верное замечание требует оговорок в отношении истории петровского времени – периода, который лучше других был известен французским современникам Левека. Но у историка, главным правилом которого было использование источников на языке оригинала, были все основания, чтобы отмахнуться от тяжеловесной компиляции Ж. Руссе де Мисси или поверхносных писаний Ж. Лакомба. Этих своих предшественников Левек вообще не упоминает. Он лишь несколько раз ссылается на публикацию Е. Мовийона. Но обойти вниманием вольтеровскую «Историю Петра» Левек, конечно, не мог. Ссылки на труд Вольтера и полемика со знаменитым предшественником в полной мере отражают отношение Левека к вольтеровской «Истории». Немногочисленные прямые ссылки в тексте «Российской истории» касаются, главным образом, ярких высказываний Вольтера и любопытных подробностей, подлинность которых не вызывает у Левека сомнений. Со ссылкой на Вольтера он пишет о том, что Петр в пьяном виде угрожал шпагой своему другу Лефорту; упоминает о том, что английские купцы заплатили царю сто тысяч экю за право ввозить табак в Россию; цитирует известные слова Петра, сказавшего якобы, что Карл XII мнит себя Александром Македонским, но Дария он в Петре не найдет; приводит любопытные детали Прутского похода 1711 г.; сообщает анекдот о некоей польке, выдававшей себя за вдову царевича Алексея55. Таким образом, Левек признает в Вольтере талант исторического рассказчика, его умение блеснуть яркими фактами и цитатами. Нередко Левек полемизирует с Вольтером, дополняя или уточняя его данные. Так, он справедливо оспаривает утверждение Вольтера, что Петр был назван наследником престола в завещании царя Федора Алексеевича56. Левек упрекает Вольтера в том, что тот под влиянием записок, присланных ему из России, исказил некоторые обстоятельства стрелецкого бунта 1682 г., поддавшись общей тенденции очернения царевны Софьи57. Левек уточняет вольтеровское описание клятвы русских и китайцев о сохранении вечного мира, сравнивая данные сочинения Ж.-Б. Дюгальда и соответствующего сочинения Г. Ф. Милле­ра58. В этих случаях собственные источниковедческие изыскания позволили историку поставить под сомнение авторитет Вольтера. Автор «Российской истории» много раз указывает на фактические неточности Вольтера в описании событий Северной войны59. Левек считает, что этих ошибок можно было избежать, опираясь на «Журнал Петра Великого», экстракт которого был прислан в Ферне знаменитому французу. Но в данном случае историк обвиняет в небрежности не Вольтера, а русских переводчиков «Журнала», которые «работали невнимательно». Левек, по-видимому, был наслышан о конфликтах Вольтера с его петербургскими помощниками. Он даже (со слов графа А. П. Шувалова) обвинил Миллера в недобросовестном подборе материалов для Вольтера, поскольку де ученый немец сам собирался писать историю Петра. Упреки Левека в адрес «русских переводчиков» не совсем справедливы. Во-первых, Вольтер писал первую часть своей «Истории Петра», не дожидаясь присылки материалов из Петербурга. Во-вторых, знаменитый автор не всегда обращал внимание на такие «мелочи», как количество пушек или число захваченных у врага знамен. В-третьих, Вольтер вообще не очень доверял русским источникам и предпочитал опираться на данные европейских авторов. Левек обвиняет Вольтера в том, что тот скрывал некоторые известные ему неблаговидные поступки Петра, так как «писал для Елизаветы и не мог сказать всей правды»60. Но Левек при всей его добросовестности напрасно порицал Вольтера за то, что он утаил некоторые анекдоты о Петре I, сообщенные ему прусским королем Фридрихом II. В этом случае Вольтер проявил не только дипломатическое, но и критическое чутье, ибо сурово осуждавшие Петра рассказы прусского посланника фон Принтцена не соответствовали действительности. Наконец, Левек не преминул указать на один явный вымысел Вольтера, который, желая прославить царя-законодателя, придумал «кодекс» Петра I61. Как уже отмечалось, Левеку пришлось защищать свой труд от нападок поклонников Вольтера62. Они упрекали новоявленного историка Петра I одновременно и в плагиате и в несогласии с Вольтером. Левек отвечал, что лишь общая тема и общие источники роднят его труд с вольтеровским: «Это невозможно, чтобы два автора, которые рассматривают один и тот же сюжет, не сталкивались бы в фактах и даже в их трактовке. ...Я использовал факты, на которые он (Вольтер. – С. М.) мне указывал, и я не забывал при этом сообщать читателю, что я ему ими обязан. Но я всегда заимствовал факты только после проверки их подлинности»63.
1   2   3   4