Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Велвл чернин «с каких это пор илия-пророк носит на шее крест?»




Скачать 166.06 Kb.
Дата07.07.2017
Размер166.06 Kb.
Велвл ЧЕРНИН «С КАКИХ ЭТО ПОР ИЛИЯ-ПРОРОК НОСИТ НА ШЕЕ КРЕСТ» Образы христианских святых и ангелов в «Книге рая» Ицика Мангера Ицик Мангер (1901-1969), один из самых популярных еврейских поэтов ХХ в., был величайшим виртуозом еврейского слова. Применительно к нему это не эпитет, а попытка охарактеризовать особый, специфически мангеровский языковой стиль, удивительным образом сочетающий в себе модернизм с неподдельной народностью. Потрясающее по силе чувство языка позволяло ему создавать идеально выверенное и единственно возможное в каждом конкретном случае сочетание современного литературного языка с диалектизмами и архаичными формами книжного идиша. В языковую ткань его произведений органично вплетались немецкие и славянские глоссы, иногда заимствованные без изменений из исходных языков, иногда, словно в устной речи малообразованного еврея, обретающие фонетический облик идиша. Жизнь носила Мангера из страны в страну. Он родился в Черновцах, городе который входил тогда в состав Австро-Венгрии, а после Первой Мировой войны отошел к Румынии. Из Черновиц он перебрался в Бухарест. С 1928 по 1938 год жил в основном в Варшаве, а потом уехал в Париж. После захвата Франции нацистами в 1939 году Мангер сумел бежать в Англию и жил в Лондоне до 1951 года, когда переехал в Нью-Йорк. В 1967 году он репатриировался в Израиль, где провел последние два года жизни и умер в Гадере. Творческое наследие Мангера включает многочисленные сборники лирики - “Shtern afn dakh” («Звезды на крыше»)1, “Lamtern in vint” («Фонарь на ветру»)2, “Demerung in shpigl” («Сумерки в зеркале»)3, “Volkns ibern dakh” («Облака над крышей»)4, “Shtern in shtoyb” («Звезды в пыли»)5. В 1952 году в Нью-Йорке вышло в свет первое издание его избранной лирики “Lider un baladn” («Стихи и баллады»). Широкая популярность пришла к Мангеру в 30-е годы прошлого века. Многие его стихотворения и баллады были положены на музыку и нередко воспринимались еврейским общественным сознанием как народные песни. В качестве наиболее яркого примера этого явления можно упомянуть песню “Afn veg shteyt a boym” («У дороги стоит дерево»). Сборник “Medresh Itsik” («Мидраш Ицика»)6 объединил произведения Мангера на библейские сюжеты. Наиболее известными из них являются поэтические циклы “Khumesh-lider” («Песни Пятикнижия»)7 и основанные на мотивах традиционного пурим-шпиля “Megile-lider” («Песни книги Эсфири»)8. Оба они первоначально вышли в свет в виде отдельных сборников9. Огромным успехом пользовались музыкальные спектакли, поставленные в 60-е годы прошлого века в Израиле и США по «Песням Пятикнижия» и «Песням книги Эсфири». Благодаря им поэзия Ицика Мангера вернулась в еврейский театр после тридцатилетнего перерыва, последовавшего за успехом его переработок классических пьес Авраам Гольдфадена “Di kishefmakhern” («Колдунья») “Dray Hotsmakhs” («Три Гоцмаха»). Мангер был прежде всего поэтом, и его сравнительно немногочисленные произведения в прозе10 - это проза поэта. Три десятка литературных эссе, три сказки и одна повесть – написанное в конце 30-х годов “Di vunderlekhe lebns-bashraybung fun Shmuel Abe Obervo. Dos bukh fun gan-eydn”11 («Чудесное жизнеописание Шмуэля Абы Оберво. Книга рая»). Уникальная популярность Мангера среди еврейской читательской массы объяснялась, на мой взгляд, не только его несомненным талантом (в его поколении было немало талантливых еврейских поэтов), но и во многом уникальной цивилизационной ориентацией его творчества. В статье Валерия Дымшица «Песни с изнанки» эта уникальность Мангера на фоне современного ему литературного пейзажа описывается следующим образом: «Будучи, как и другие еврейские поэты его поколения, плоть от плоти европейского модернизма, он делал нечто прямо противоположное тому, что делали его современники. Еврейские поэты, мальчики из местечек, воспевали грохочущие города, писали о Спинозе и Мессии, наперегонки бежали за футуризмом и экспрессионизмом; Мангер, уроженец Черновиц, самого европейского из ‘еврейских’ городов Восточной Европы, воспевал местечки…»12. Средствами модернистской литературы Мангер создавал воспринимаемые как высшее воплощение традиционного фольклора картинки из мира восточноевропейского «штетла». Из них складывалась единая окрашенная в романтические тона картина этого исчезнувшего ныне мира. Представления людей о рае говорят прежде всего об их земной жизни. Рай – это отражение земли на небе, и «Книга рая» Ицика Мангера, буквально пронизанная народными верованиями восточноевропейских евреев, стала небесным отражением мира, которого больше нет. Однако при всей обособленности традиционного еврейского мира, евреи не жили в полной изоляции. В Восточной Европе они повседневно на протяжении многих поколений контактировали со своими соседями, народами, говорившими на других языках и исповедовавшими другие религии. Для них тоже нашлось место в «Книге рая» Ицика Мангера, в которой по соседству с еврейским раем существуют «гойский» (христианский) и «турецкий» (мусульманский) рай. Их описание построено на стереотипических народных представлениях евреев об их соседях, об их обычаях и религии. По ходу сюжета книги Шмуэль-Аба и его друг Пишерл попадают в «гойский» рай, чтобы, в соответствии с соглашением между праведниками еврейского и христианского рая, ухаживать за легендарным гигантским быком Шор а-Баром, пересекшим «без паспорта и без визы» границу христианского рая и отбывающим за это наказание. Описанию пребывания Шмуэля-Абы и Пишерла в христианском раю посвящены концовка главы “Udzer shlikhes” («Наша командировка») и целая глава, названная именем «гойской» ангелицы – «Анеля»13. Изначально христианская тематика была для еврейской литературы своего рода табу. Существование евреев на протяжении многих веков в качестве единственного религиозного меньшинства в христианской Европе обусловило формирование некоего защитного механизма, позволявшего с одной стороны противостоять постоянной угрозе вероотступничества и поглощения окружающим большинством, а с другой – избегать, насколько это возможно, обвинений в оскорблении господствующей религии. Однако в 30-е годы прошлого века обращение Ицика Мангера к христианским мотивам уже не было чем-то уникальным для тогдашней еврейской литературы. Еврейские писатели новой формации, обращаясь к сюжетам и образам Нового Завета, могли пренебречь упреками и нападками как со стороны «чужих», так и со стороны «своих», представляя различные точки зрения на проблему, сводимые к двум основным концепциям. Наиболее яркими выразителями двух этих концепций стали, с одной стороны У.- Ц. Гринберг (1896-1981), опубликовавший в 1923 году поэму “In malkhus fun tseylem” («В царстве креста»), которая вызвала обвинения в оскорблении христианской религии, а с другой – Шолом Аш (1880-1957), опубликовавший в 1934 году роман “Der tilim-yid” («Псалмопевец»), который вместе с последующей трилогией романов - “Der man fun Natseres” («Человек из Назарета», 1943), “Apostol” («Апостол», 1949) и “Maria” («Мария», 1949) - послужил причиной для обвинений Шолома Аша в христианском миссионерстве14. В упомянутых произведениях и Гринберг, и Аш пытаются осмыслить еврейскую основу христианства, делая именно то, что воспринималось в традиционном коллективном еврейском сознании как табу. При этом Гринберг не находит пути к сближению двух миров – христианского и еврейского. В его видении христиане намеренно забыли, что их Мессия был евреем и что их религия выросла из еврейства. Он считает излишними любые шаги, направленные на сближение с ними, и предрекает, что прозрение христиан будет страшным: «Словно в темный колодец, я падаю в ночь, И мне снятся кресты, на которых распяты евреи, Вижу: в окна ваших домов Те евреи просунули головы и на иврите Одичало и жалобно стонут: “айегу пилатус” – “Где Пилат”... И не знаете вы, Что пророчеством черным отравлен ваш сон, Что терзает вас ужас – не знаете, ибо Заставляют забыть с наступлением утра То виденье церковные колокола. Но пророчу: поднимется облачный столп Наших горестных вздохов и тяжких стенаний И войдет в вашу плоть Не распознанным горем, И по-прежнему будете вы болтать Воспаленными ртами: евреи! евреи! – В ту минуту, когда в омраченных дворцах Закричат на идиш иконы»15. В отличие от придерживавшегося радикальных националистических взглядов Гринберга, тяготевший к универсализму западной цивилизации Аш был по настоящему увлечен христианским писанием. В еврейских образах Нового Завета и его нравственных законах, вытекающих из этики ТАНАХа и Мишны, он видел возможную основу для преодоления пропасти между христианским и еврейским миром. Гринберг покинул христианскую Европу и репатриировался в Эрец Исраэль в молодости, вскоре после написания поэмы «В царстве креста». Аш сделал то же самое в конце жизни, как и Мангер, представивший в «Книге рая» третью, не похожую на две упомянутых выше, точку зрения еврейской литературы на христианство. Его точку зрения, в отличие от точек зрения Гринберга и Аша, нельзя назвать концепцией. Это не концепция, а еще одна мангеровская картинка из мира «штетла», без которой полная картина этого мира была бы невозможной. Его христианский рай – это отражение земной действительности местечек, в которой евреи и христиане жили рядом, но не вместе. Для еврейских ангелов христианский рай – это чужой и враждебный мир, вступать в контакт с которым приходится лишь за неимением другого выхода. Там говорят на чужом языке16, там едят то, что евреям есть нельзя, там к евреям относятся враждебно. Впечатление пропасти, разделяющей еврейских и христианских ангелов, Мангер усиливает эпизодическим введением нееврейского слова “angel” для обозначения «гойских» ангелов, в то время как еврейские ангелы именуются только нормативным для идиша древнееврейским словом “malekh”. Аналогичным образом применительно к молитвам «гойских» ангелов используется имеющий славянский корень глагол “modlien” (молиться) в то время, как для молитв еврейских ангелов употребляется нормативный для идиша глагол “davenen”. Встреча еврейских ангелов с христианским раем происходит во время проверки на пункте пограничного контроля. Об этой первой встрече Шмуэль-Аба рассказывает: «Ангел в голубом мундире с двумя крестами на крыльях проверил наши паспорта. Два других ангела – в серых мундирах – обыскали нас, чтобы, не дай Бог, не провезли контрабандой Талмуд, потому что это самое худшее дело для гойского рая»17. Большинство обитателей христианского рая безымяны. Для еврейских ангелов – Шмуэля-Абы и Пишерла, впервые попавших в «гойский» рай, они, как и «странный и чуждый звон колоколов»18, которым их встречает христианский рай, лишь фон, усиливающий общее ощущение враждебности. Некоторой индивидуальностью и соответственно фигурирующими в тексте собственными именами наделены лишь восемь христианских персонажей: упомянутый в главе «Страшная история с Шор а-бором» пограничник христианского рая Василь, начальник пограничной стражи Феодор (в тексте – Теодор), апостол Петр (в тексте – Петрус), сопровождающий еврейских ангелов в «гойском» раю Димитрий, охраняющий Шор а-бора Григорий Стасюк, лесник Иван и его дочь Анеля. Последние трое, как и Василь, – просто ангелы, точнее люди, живущие в раю и потому имеющие за спиной ангельские крылья. Василь – просто пограничник, Григорий Стасюк – просто сторож, Иван - просто лесник, а Анеля – просто украинская дивчина, в которую Пишерл влюбился до такой степени, что подумывал о том, чтобы остаться в христианском раю. Иначе обстоят дела с остальными четырьмя персонажами, в которых могут быть узнаны конкретные христианские святые. Это позволяет предположить, что Мангер был знаком не только с фольклорными верованиями евреев относительно христиан, но в какой-то степени и с письменной христианской традицией. В описанном как бы мимоходом Феодоре, начальнике пограничной стражи христианского рая, столь опасавшейся контрабандного ввоза Талмуда, можно узнать канонизированного как католической, так и православной церковью святого исповедника Феодора Начертанного, известного своей борьбой за почитание икон19. Ангел-жандарм20 Димитрий, служащий в «Книге рая» воплощением антисемитизма и не обращающийся к Шмуэлю-Абе и Пишерлу иначе как «жидки» (как, впрочем, и Феодор в его единственной реплике21), это святой великомученик Димитрий Солунский, считающийся покровителем славян22. Апостол Петр описан в соответствии с традициями христианской иконографии – с длинной седой бородой и с ключами от рая23. В отличие от Феодора и Димитрия, он не обзывает еврейских ангелов «жидками», он вполне корректен, интересуется здоровьем праотцев, пребывающих в еврейском раю. Вместе с тем он несколько раз напоминает Шмуэлю-Абе и Пишерлу, что они нежеланные гости в христианском раю: «…смотрите и будьте внимательны. Не уходите с того места, где вас расквартируют. Не летайте по нашему парадизу. У нас не любят еврейских ангелов. Смотрите, ведите себя образцово, держитесь скромненько, чтобы вам крылья не переломали. (…) Лучше всего будет (…), если вы не будете лезть куда не надо. Когда святые пойдут молиться, не бросайтесь им в глаза. Как увидите, что идет процессия, спрячьтесь, чтобы никто даже не знал, куда ваши косточки подевались24.» Апостол Петр из «Книги рая» словно никогда и не был галилейским рыбаком Шимоном. На это обстоятельство его биографии нет даже намека. Он не еврей, перешедший в христианство, он абсолютно чужой еврейским ангелам. Сопутствующие ему символы чужой религии в описании Мангера назойливо бросаются в глаза: у него на груди «крест из чистого червонного золота»25, а в его просторном доме «на всех стенах висели иконы»26. В полном соответствии со стереотипным образом христианина Петр не упускает случая поиздеваться над евреями за то, что они не едят свинины. Правда, делает он это в общем беззлобно: «Мы уселись за стол. Старик дал каждому из нас по куску черного хлеба с сыром и при этом усмехнулся – Свинины же вы не едите. А Если бы вы знали вкус кусочка свининки… Но вы же упрямые и не хотите. Роскошное блюдо, кусочек свининки…»27. При всем этом общение с апостолом Петром было для еврейских ангелов предпочтительным и вполне терпимым на фоне большинства его подчиненных, прежде всего ангела Димитрия, одного взгляда на которого достаточно, чтобы у Шмуэля-Абы и Пишерла не осталось никаких иллюзий: «…открылась дверь и вошел высокий широкоплечий ангел с серыми, колючими глазами. Он поклонился апостолу, три раза взмахнул крыльями и сказал: - Я пришел забрать жидков, чтобы вести их к Шор а-бору. Димитрий-ангел звать меня. Он бросил на нас злобный взгляд. Его колючие глаза и его закрученные усы ясно говорили, что он враг Израиля, настоящий антисемит»28. Первое впечатление оказалось верным. Полет над христианским раем в сопровождении Димитрия стал для еврейских ангелов настоящей пыткой. Прибыв на место и избавившись от ангела-антисемита, они оказались одни в незнакомом лесу и не знали, что делать. Шмуэль-Аба и Пишерл нуждались в помощи, и она пришла в образе Николая-угодника, которого они было приняли сначала за Илию-пророка. Встреча с Николаем стала для них светлым пятном в сплошном мраке христианского рая. Разительный контраст с ангелом-жандармом Димитрием окрашивает эту сцену в тона доброй детской сказки: «Когда уже порядочно стемнело, мы увидели старичка с длинной белой бородой. Он приблизился к нам. На плечах он нес мешок. Я взглянул на него и мог поклясться, что это Илия-прирок. Пишерл, видимо, подумал то же самое. Он толкнул меня и прошептал: - Смотри Шмуэль-Аба, Илия-пророк… - С каких это пор Илия-пророк носит на шее крест, Пишерл Старик подошел к нам. Ангел-страж взмахнул саблей и крикнул: - Смирно! Мы застыли как солдаты. Но старик погладил каждого из нас по головке и мягко и дружелюбно улыбнулся: - Так это вы, еврейские ангелята… Хорошо… Я святой Николай… Я покажу вам, где вы будете жить все это время… А пока – вот вам подарок… Берите… Берите… Он развязал мешок. Пишерлу он подарил свинцового солдатика, а мне – оловянного петушка. Старик говорил по-древнееврейски, и мы просто наслаждались. Он завязал мешок и закинул его на спину. - Пошли, ребята!»29 Никаких «жидков», никакой враждебности. Сплошная забота, понимание и дружелюбие. Функциональное сходство роли святого Николая в фольклоре христианских народов с ролью Илии-пророка в фольклоре евреев, роли помощника и покровителя нуждающихся, не обходящего своим вниманием никого, делает понятной первоначальную ошибку Шмуэля-Абы и Пишерла. Уместно отметить, что, согласно христианской традиции, святой Николай благословляет детей30, чем и объясняется его особое дружелюбие и к еврейским ангелятам. Однако в данном случае речь идет не просто о знакомстве Ицика Мангера и его читателей (во всяком случае части из них) с верованиями христианских соседей, а о прямом контакте с украинским фольклором. Мангер, как и в целом евреи Украины, особенно Западной Украины, не мог не быть свидетелем празднования Миколаек - дня Святого Николая (6 декабря), который считается на Украине детским праздником. Непременным атрибутом этого праздника было колядование с последующим получением подарков31. Поэтому образ святого Николая с мешком подарков для детей был легко узнаваемым и как бы сам собой разумеющимся. Однако у Мангера Николай-угодник настолько добр, что он даже разговаривает со Шмуэлем-Абой и Пишерлом по-древнееврейски (в тексте – loshn-koydesh). Это уже явный авторский вымысел. Конечно, с одной стороны, древнееврейский – язык оригинала Ветхого Завета, книги священной и для христиан. Поэтому можно было допустить, что такой важный христианский святой, как Николай, владеет этим языком. Однако с другой стороны знаменитый святой Николай Мирликийский, живший в IV в. не был по происхождению евреем, как, впрочем, и живший в VI в. менее известный святой Николай Пинарский, с которым он обычно сливается в народном сознании. Нечего и говорить о том, что святой Николай из украинских колядок не говорил по-древнееврейски ни слова. Тем не менее, у Мангера Николай говорит с пришельцами из еврейского рая по-древнееврейски, в отличие от родившегося евреем в Эрец Исраэль, но словно начисто забывшего об этом апостола Петра. С появлением святого Николая жизнь еврейских ангелов в христианском раю налаживается. Их селят в доме ангела-лесника Ивана, который практически никак не контактирует с постояльцами. Основное место в последующем повествовании занимает любовь Пишерла к дочке Ивана Анеле, «юной ангелице с русыми косами и голубыми глазами»32. Добрый Николай не оставляет своими заботами «еврейских ангелят». Шмуэль-Аба, часто остававшийся один, поскольку его друг проводил все свободное время с Анелей, вспоминает о регулярных визитах доброго христианского святого: «Каждую субботу приходил святой Николай с мешком на плечах. Пишерла он встречал редко. Поэтому он всегда болтал со мной и дарил мне разные подарки»33. Но при всей своей доброте святой Николай все же христианин, а христиане, в соответствии со стереотипическим представлениям евреев о них, имеют навязчивую идею назойливо убеждать всех иноверцев, прежде всего евреев, обратиться в их религию. Николай не является исключением, результатом чего становятся бытовые религиозные споры между ним и Шмуэлем-Абой, касающиеся не сути богословских различий между евреями и христианами, а их сугубо внешних проявлений: «Может быть, было бы правильно, Шмуэль-Аба, чтобы ты остался здесь, крестился, а Наш рай красивее вашего. Ты здесь заживешь просто расчудесно. Я ему не давал спуску и на одно слово отвечал двумя. Во-первых, я не знаю, красивее ли их рай. Разве я его видел Мне ведь разрешают летать только от сих до сих. А во-вторых, как же еврейская душа (в оригинале – pintele yid”), реб Николай Разве это мелочь – еврейская душа! Старик улыбался: - Ты упрямец, Шмуэль-Аба! А упрямец – это фу! Он уходил ни с чем. Снова приходил и снова уходил ни с чем»34. В ловушку христианства попадают слабые и безответные. Так праведники «гойского» рая крестили вопреки воле его матери младенца, которого родила еврейская ангелица Хася, беременной попавшая в христианский рай вместе с Шор а-бором35. Попавший ребенком в плен к иноверцам не несет ответственности за нарушением им заповедей. Это классический случай “tinok she-nishba” («плененный младенец»), о котором говорится в Талмуде36 и у средневековых еврейских комментаторов. С теми, кто постарше, свои проблемы. Они несут ответственность за свои поступки, но любовь к христианской ангелице тоже может стать причиной слабости: «Что правда, то правда, за моего друга Пишерла я сильно боялся. Сейчас, когда он взял себе в голову эту меланхолию, святой Николай мог его еще чего доброго уговорить креститься»37. Но Пишерл не крестился. Когда окончился срок заключения Шор а-бора, он вместе со Шмуэлем-Абой повел гигантского быка домой, в еврейский рай. На память о романтике и любви Пишерлу остался только подаренный ему русый локон Анели. На обратной дороге через христианский рай Шмуэля-Абу и Пишерла снова сопровождал Димитрий. Этот христианский святой навсегда врезался в память обоих еврейских ангелов: «Он подкручивал усы и командовал: Жидки, направо! Жидки, налево! День был жаркий. Райский шлях – пыльный (Из-за Шор а-бора мы шли пешком), в горле было сухо. Но этот нечестивец орал во всю глотку, не давал ни минуты отдыха, не давал выпить ни глотка воды. Если первое путешествие с этим антисемитом было невыносимым, то обратная дорога была просто погибелью. - И ты еще был готов остаться с этими нечестивцами – сказал я моему другу Пишерлу»38. Димитрий на манер польского пана заставлял измученных еврейских ангелов плясать «Ма-йофис», как пьяный громила, тыкал им в рот свинину, унижал и оскорблял их, насколько хватало его фантазии. Неудивительно, что, только покинув христианский рай, еврейские ангелы почувствовали, что они в раю. Картина рая, созданная Мангером, отражает только землю. В ней нет по сути никакой метафизики. Обвинение ангела в том, что он нечестивец, не звучит в этом раю абсурдно и не является исключительной принадлежностью «гойского» рая. Среди ангелов и праведников еврейского рая тоже есть персонажи, подпадающие под это определение. Земля отражается в небесном зеркале, созданном поэтической фантазией Мангера на основе комплекса верований, который может быть определен как восточноевропейский «народный иудаизм», вместе с живущими на ней людьми – хорошими и плохими, богатыми и бедными, евреями и неевреями. И если существует еврейский рай, то рядом с ним должен быть рай для гоев. И так же, как на земле евреям следует по возможности держаться подальше от гоев, еврейским ангелам в раю следует держаться подальше от гойских ангелов. И совсем не потому, что все евреи хорошие, а все гои плохие. Как сказал Шмуэль-Аба своему влюбленному другу Пишерлу: «- Ты ведь еврейский ангел, Пишерл, а она – гойская ангелица. Это не рифмуется, Пишерл»39. 1 Бухарест, 1929. 2 Варшава, 1933. 3 Варшава, 1937. 4 Лондон, 1942. 5 Нью-Йорк, 1967. 6 Первое издание – Париж, 1951. Второе издание (под редакцией Хонэ Шмерука, с предисловием и комментариями Дова Садана) – Иерусалим, 1969. 7 Первое издание – Варшава, 1935. Этот цикл был издан переводе на русский язык Игоря Булатовского под названием «Толкование Ицика на Пятикнижие», М, 2003. 8 Первое издание – Варшава, 1936. 9 Первое издание “Khumesh-lider” – Варшава, 1935; “Megile-lider” – Варшава, 1936. 10 Наиболее полным изданием прозаических произведений И.Мангера является сборник: Itzik Manger, Noente geshtaltn un andere shriftn (Близкие образы и другие сочинения – на яз. идиш), Нью-Йорк, 1961 (далее – Мангер). В переводах на русский язык Гиты и Мирьям Бахрах вышел небольшой сборник: Ицик Манер, Избранная проза, Тель-Авив, 1982. 11 Первое издание – Варшава, 1939. 12 Валерий Дымшиц, «Песни с изнанки», Ицик Мангер, Толкование Ицика на Пятикнижие», Москва, 2003, с. 102-103. 13 Мангер, сс. 282-303. 14 См.: Хаим Бейдер, Этюды о еврейских писателях, Киев, 2003, с. 24. 15 Перевод Валерия Слуцкого: Из еврейской поэзии ХХ века, Иерусалим, 2001, с.143. 16 О языковых особенностях «гойского» рая см.: В.Чернин, «К проблеме славянских глосс в художественной литературе на идише», Вестник Еврейского Университета, N 6 (24), 2001, cc. 149-150. 17 Мангер, с. 282. 18 Там же. 19 См.: Христианство. Энциклопедический словарь, т. III, Москва, 1995, с. 88-89. 20 Официальная должность Димитрия - «ангел-жандарм» упоминается в тексте. См.: Мангер, с. 301. 21 Мангер, с. 282. 22 См.: Христианство. Энциклопедический словарь, т. I, Москва, 1993, с. 475-476. 23 См.: Там же, т. II, Москва, 1995, с. 335. 24 Мангер, с. 284. 25 Там же, с. 283. 26 Там же. 27 Там же. 28 Там же, с. 289. 29 Там же, с. 292. 30 См.: Христианство. Энциклопедический словарь, т. II, Москва, 1995, с. 208. 31 См.: А.В.Юдин, Образ святого Миколая в українських колядках (до проблеми експлікації семантики власної назви у фольклорних текстах) Народо-знавчi зошити. - Львів, 1999. - Зошит 6. - сс. 905-910 32 Мангер, с. 293. 33 Там же, с. 299. 34 Там же. 35 Там же, с. 276. 36 Данный термин впервые вводится в Вавилонском Талмуде, трактат Шабат, 68. 37 Мангер, с. 299. 38 Там же, с. 301. 39 Там же, с. 294.