Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Величальная… нижнему новгороду (Семейные хроники) Ярослав Валерьевич Кауров




страница1/13
Дата05.03.2017
Размер3.19 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13
ВЕЛИЧАЛЬНАЯ… НИЖНЕМУ НОВГОРОДУ (Семейные хроники) Ярослав Валерьевич Кауров Мне давно хотелось без излишнего морализирования написать историю прошедшего века с его парадоксами свержения невероятно прочных государственных строев, которые вдруг разваливались, как карточные домики. Но казалось скучным и необъективным обсуждать смерти и трагедии людей, философствуя и на самом деле не зная, за что им все это было дано. И мне пришла в голову идея объединить воспоминания моих родных со своими и через реальные судьбы людей разных сословий – дворян, купцов, крестьян, рабочих, военных, ученых описать историю столетия, судьбу всей России. Может быть, это покажется людям интересным. Во всяком случае, это правда, а правду можно трактовать по-разному, и взгляд на нее меняется в зависимости от времени, в котором вы о ней читаете. В доме сохранилось множество старинных фотографий, так что иллюстративный материал будет богатым. Мне захотелось написать семейные хроники не только для того, чтобы описать жизнь своей семьи. Дело в том, что в старом доме сохранились записки многих поколений моих предков. Это бесценный исторический материал. И многое здесь написано их рукой. Я не изменял ни стиль, ни обороты речи. Все это для того, чтобы через жизнь семьи отразить радости и мучения, победы и несчастья России на протяжении ста пятидесяти лет. И об этом рассказали современники событий. Вслушайтесь же в их живые голоса. У правды есть одно очень существенное преимущество – это правда. Мой дом стоит в центре Гребешка – горе над слиянием Оки и Волги. В доме живёт восьмое поколение нашего рода. В родовом древе сплелись и купеческие, и дворянские корни. Один из предков был ревизором, другой – тайным советником. В этом доме родилась и моя прабабушка Инна Федоровна Жаркова-Рудая. …Ночь, но не спится. В крошечное окошечко мансарды падает бледный лунный свет. Вся дрожа, Инночка одевается и, стараясь не скрипеть, спускается по лестнице из мансарды, держась за перила. В доме мирно посапывают мама и папа. Тихо отперев дверь, она спускается на парадное и выходит на освещённую луной улицу. Где-то вдалеке бьёт в колотушку сторож. Перебежать улицу – и ты в безопасности. Под аркой ждёт Вася. Вася по бедности живёт в приюте дворянских вдов и сирот с мамой, прямо напротив их дома. Он бледен и весь дрожит. Они не смеют дотронуться друг до друга, только чувствуют дыхание друг друга в темноте. Как бьётся сердце, когда руки слегка соприкасаются. «Завтра придёт свататься жених». Больше сказать нечего, только слёзы, слёзы по несбывшемуся. Жених оказался деликатным, стесняющимся украинцем. Он с нежностью смотрел на невесту и потел от волнения. Невеста имела расстроенный вид и тоже смущалась, она знала, что против её воли родители не поступят. А через несколько месяцев была свадьба – красивая, пышная и добросердечная, жених всем пришёлся по душе. Фаля – так по-домашнему звали жениха, заметил Инночку в церкви и безумно влюбился в тоненькую синеглазую девушку с очаровательной улыбкой и локонами до плеч. Он был очень добрым человеком, и это его качество покоряло всех. От дома до церкви было не более 300 м – поехали в карете. Невеста была потрясающе красива и нежна, жених солиден. Уютный дом скрыл молодожёнов от посторонних глаз. Когда-то каждый маленький деревянный домик на Гребешке был окружен садом, имел своё лицо, был не похож на другие. Семьи здесь были большие, несколько поколений жили вместе: и дети не были брошены, и старикам находилось место и дело. Малышня играла в лапту, молодёжь водила хороводы. «А мы просо сеяли, сеяли!» – пели одни. «А мы просо вытопчем, вытопчем!» – пела другая ватага, наступая на первую. А старики сидели на лавочках, вспоминали молодость. По рассказам бабушки, весной Гребешок благоухал: первой зацветала черемуха, потом – сирень, яблони, вишни, груши, сливы. Люди выходили из ставших душными домов. Дымились самовары, пили чай. Открывались окна, выставлялись зимние рамы. Казалось, после зимы оттаивала душа. Звучали романсы и песни под гитару. Дружили здесь домами, ходили друг к другу в гости. Посвящается маме Судьбой неведомой ведомый — На счастье или на беду — Я пленник родового дома И старой яблони в саду, И удивительного света, Что тихо падал сквозь листву. И будет длиться, длиться это, Пока смотрю, пока живу. Пока пишу, пока мечтаю, Мой старый дом, мой старый сад, Как колыбель, меня качают И что-то тихо говорят, И охраняют это сердце Минуты, месяцы, года ... И я хотел бы после смерти Остаться с ними навсегда. Немного надо одиноким: Чтобы, как сотни лет назад, Вздыхал, нашёптывая строки, Мой старый дом, мой старый сад. У нас дома на несколько голосов пели «Вечерний звон», вспоминали ушедших. Старожилы рассказывают, что пел на Гребешке и Шаляпин, пытался перепеть его Горький. А осенью в садах на открытом огне варили варенье. Дети ждали пенок, сладкое облако парило над Гребешком. Моя прабабушка выставляла на улицу корзины с яблоками: «Бери, кто хочешь, сколько хочешь». За домом был старый прекрасный сад: семена растений выписывали со всего света, пористые камни для окантовки клумб привозили издалека. За время революций, войн, голода сад был запущен, заглох, липы выросли до небес. Лишь теперь мы его возродили, и он снова стал прекрасен. Мой магический сад весь зарос до краев, Перелился листвой за заборы. Как зеленый парад – миллионы ручьев, Заливающих Дятловы горы. И по склонам, бурля, ниспадает листва И к Оке у подножья стремится, И звучат, словно заговор млечный, слова, Что напеты великою жрицей. И поток, как гроза, в жаркий город проник, Напитав ароматами лето, Но я знаю, где бьет изначальный родник, – Он в саду, в нежном сердце поэта. Строить мой дом начал в самом начале XIX века Александр Александрович Жарков, потомственный почётный гражданин, государственный чиновник, ревизор. Его портрет, выполненный маслом, висит у нас на почётном месте. Отец его, тоже Александр Александрович, был купцом второй гильдии. Женат строитель дома был на Анне Павловне Вяхиревой – из мелкопоместных дворян и купцов. Купеческая ветвь Вяхиревых была состоятельной, они подарили городу Карповскую церковь и первый роддом. В 1812 году в Нижний Новгород хлынули волны беженцев из Москвы. Тогда мои предки познакомились с видными представителями московских знатных фамилий: Карамзиным, Батюшковым, Василием Львовичем Пушкиным, Малиновским, Глинкой. В следующем поколении Фёдор Александрович Жарков, также потомственный почётный гражданин, продолжил отделку и меблировку дома. В нём зазвучал клавесин, заиграл золотой свет на креслах из карельской березы. Этот клавесин и мебель в революцию солдаты выбросили на снег, когда попытались произвести выселение. Не удалось. А во второй половине XIX века Фёдор Александрович, не выбившийся в высокие чины, увлекался тем, что выписывал со всего мира и разводил у себя в саду экзотические растения. На них приходили полюбоваться многие нижегородцы. Брат Фёдора Александровича был художником. Фёдор Александрович был женат на Татьяне Павловне Чадулиной, купеческой дочери. Её сестра Ольга, которую дочь Татьяны Павловны, Инна, звала Баболей, вышла замуж за пожилого купца Кожевникова. После его смерти Ольга Павловна не захотела заниматься предприятием мужа и продала дело. Отступных от компаньонов получила более миллиона. Детей у нее не было, и занималась она преимущественно собой – выстроила огромный каменный особняк с монументальными конюшнями, была страстной театралкой и любительницей лошадей. Имела лучший выезд в Нижнем Новгороде. С этой её страстью связан семейный анекдот. Когда мамин брат Даниил Николаевич Емельянов привёл в дом невесту, его бабушка томно поинтересовалась, где та проживает Невеста объяснила. Брови у бабушки взлетели вверх. «У Баболи на конюшнях» – не поверила она. Конец жизни, пришедшийся на послереволюционные годы, Баболя провела, живя в крошечном мезонинчике нашего дома. Там трудно даже выпрямиться в полный рост, но она, как рассказывают, нисколько не печалилась этим обстоятельством. Дочь Фёдора Александровича, Инна Фёдоровна, вышла замуж в Петербург. Её избранником стал Ефим Варфоломеевич Рудой из дворянского рода с Западной Украины. В этой ветви было много известных фамилий: Бертеневы, Бестужевы и многие другие. Однако отец Ефима Варфоломеевича поссорился с родными и ушёл из семьи. Так что прадедушке пришлось начинать карьеру с низов. Он работал служащим, а потом управляющим всем имуществом графини Шуваловой. Графиня была необычайно богата. Говорят, чуть ли не богаче венценосных Романовых. Прадедушка с семьёй некоторое время жил в её петербургском дворце, который стал в советское время Дворцом Дружбы народов. Ей достались по наследству все Демидовские уральские заводы, сотни имений, небольшой город на Украине. У нас до сих пор сохранился подписанный ею документ, по которому она доверяет Ефиму Варфоломеевичу Рудому заключать от её имени любые сделки, – столь высоко было её доверие к нему. Она вела необыкновенно скромный образ жизни, помогала всем, кто к ней обращался, и имела только одно экстравагантное увлечение – коллекционировала средневековые замки. Да, не дверные замки, а именно укрепленные средневековые жилища аристократов с зубчатыми стенами, стрельчатыми окнами и высокими башнями. Дедушка ездил по Европе и скупал их для неё. Графиня выбирала их по крупным фотографиям. Часть из них сохранилась у нас в семейном архиве. Шувалова добилась у императора, чтобы Ефиму Варфоломеевичу шли государственные чины. Он дослужился до тайного советника. А ещё он был человеком необыкновенной силы: ломал подковы, сворачивал пальцами в трубочку пятаки, перерубал ребром ладони спинки венских стульев. В тяжёлые революционные годы никто из моих родных даже мысли не допускал, что можно оставить Россию. После революции они вернулись из Петербурга в родной нижегородский дом, он стал их пристанищем и спасением. О чем-то давнем воспоминанье Меня тревожит и душу ранит. Я помню дворик у серых зданий, И чьи-то тени скользят в тумане, Он в Петербурге, уснув, затерян, Строгие двери, серые стены. Я вспоминаю цветы мгновений, Но вижу четко я только тени. Мои предки отличались завидной способностью вовремя умирать. Фёдор Александрович Жарков скоропостижно скончался в первом нижегородском трамвае в 1916 году, не дожив до революционного 1917-го, а Ефим Варфоломеевич Рудой оставил мир в 1937-м, не дождавшись репрессий. Его сыну Николаю повезло меньше – он прошёл три лагеря: русский, немецкий и снова русский. Блаженны мертвые. Блаженны В гармонии хитросплетений Не видящие поражений, Стыда не ведавшие тени. Блаженны те, кто не дожили До революции позора, Кому не вытянули жилы В ЧК лютующие воры. И те, кто в братство верил строго, Святого равенства кликуши, Что вовремя отдали Богу Атеистические души. Блаженны сталинские чада, Те, что стяжали столько славы И не дожили до распада Его империи кровавой. А те, кто пережить сумели, Как поседевшие солдаты Похоронили в этом теле Весь мир, ушедший без возврата. Блаженны мертвые в России, Как завершенные виденья, Что жили со своим мессией И пали до его паденья. Дай Бог и нам не задержаться И, заслужив и смерть и имя, Успеть до новой черной жатвы Уйти спокойно со своими. По рассказам бабушки, моя мама, Галина Николаевна Каурова, так описала их жизнь в Петербурге: «Началась петербургская жизнь моих бабушки и дедушки. У графини Шуваловой в Мариинке и Александринке были свои ложи, и у бабушки с дедом была возможность пользоваться ими. Тогда Петербург был покорён Вяльцевой, и бабушка не избежала этого увлечения и не пропускала её концертов. В чём был секрет обаяния Вяльцевой – в её естественном родстве со всеми в зале. Голос – да, внешность – да, это есть у многих певиц, но проникнуть в сердце каждого слушавшего дано лишь немногим. Дед рассказывал, что похороны Вяльцевой были истинным горем для всех петербуржцев, даже тех, кто не бывал на её концертах. Невский был полностью запружен людьми, влюблёнными в неё, но было такое родство душ, что никакой давки не было, никто не пострадал. Всю жизнь в комнате бабушки висели её фотографии. Театры, концерты, наряды от Ворта и Покена. Невероятной величины квартира на Итальянской: комнаты по 50–70 метров, гостиная, столовая, кабинет, детская, будуар, спальня и комнаты для гостей и, конечно, кухня. Но было холодно и сыро, или тосковали по уютному дому в Нижнем. Гостями были дедушка и бабушка из Нижнего (Татьяна Павловна и Фёдор Александрович Жарковы), также в гостевых комнатах жили студенты. Тогда было принято кормить и пускать бесплатно жить неимущих студентов. Потом это были друзья на всю жизнь. Однажды с чёрного хода к ним, на Итальянской, пришёл белый как лунь старик, его, следуя традиции, накормили и уложили спать и лишь утром узнали, что это родной отец Ефима Варфоломеевича. Он посмотрел, как живёт его сын, одобрил, понял, что живёт тот «по-Божески», и пошёл по святым местам, по России дальше. Больше о нём никто не слышал. Осталась только фотография его, сделанная в петербургском фотоателье. Когда я спрашивала свою маму – «А кем бы ты и дядя Коля были, если бы во время революции были взрослыми», она отвечала – «Революционерами!» И даже на даче, катаясь на лодке, вполголоса пели с родителями революционные песни. Такое было настроение у интеллигенции. Мама рассказывала, что со своей мамой, Инной Фёдоровной, она общалась очень мало, та была вечно «занята», а растила их няня и ходила с ними гулять. Няня просила мою маму: «Барышня, не говорите барыне, где мы гуляем». Гуляя, они заходили в какой-то сырой подвал, где у няни жила своя дочка, кажется, даже больная. Мама её очень жалела, отдавала ей свои игрушки и сладости. Вот так и формировалось мировоззрение. В огромной квартире в детской тоже было не очень тепло, и няня подтыкала детям одеяло, чтобы не дуло. Вечером мама и её брат долго не засыпали и лежали с закрытыми глазами в ожидании, когда мама (Инна Фёдоровна) вернётся из театра или концерта и поцелует дочку и сына. Всю жизнь моя мама (Илария Ефимовна) помнила запах духов своей мамы, когда та склонялась вечером над кроваткой. Бабушка веселилась, наряжалась, а дед (которого я даже не застала) работал очень много, а по воскресеньям занимался детьми. Ходили в музеи и храмы разных народов (православные, католические, армянские…). Это было очень интересно. Ещё маленькой моя мама с «хоров» видела великосветские балы и даже императора и его мать – вдовствующую императрицу. Она рассказывала, что это было необыкновенно красивое зрелище. Так красивы были наряды, так плавны и музыкальны движения, что вся картина напоминала замедленную съёмку распускающихся цветов. Всё приглушенно: и цвет, и звуки, и движения. Моя мама училась в Петербурге в необыкновенной школе, где царило подлинное равенство, демократия. Принимали детей всех сословий, всех национальностей, вероисповеданий и благосостояния. Обучение бесплатное, учителя – каждый личность. Географию преподавал известный писатель-путешественник, танцы – прима-балерина Мариинского театра. Батюшка приглашал на свои уроки закона Божьего всех: и мусульман, и иудеев и ко всем относился с такой теплотой, что с его уроков не хотели уходить даже иноверцы. В три года моя мама танцевала на сцене гопака. Балерина, преподававшая у них в гимназии танцы, считала маму природной балериной. А как мама пела – низкий вибрирующий голос, тёплый и нежный – когда она пришла поступать в консерваторию, ей сказали – «Мы вас ничему не можем научить, у вас всё от природы, даже культура пения». Ни певицей, ни балериной она не стала, она стала матерью. В детстве ласку она видела от своей бабушки – Татьяны Павловны, которая постоянно ездила в Петербург из Нижнего. Милая моя мамочка с глазами мадонны! Ты притягивала всех, все в твоём присутствии становились строже, чище, хотелось встать перед тобой на колени. Какая выдержка, какая мудрость, какой талант, какая теплота! Наверное, это всё вместе и есть истинный аристократизм. Революция, которую ждали очень многие, подкралась незаметно. Январские события 1905-го года прошли для семьи незамеченными. Бабушка гуляла по Невскому и, только придя домой, узнала про события от прислуги. Пришла такая красивая, с инеем на длинных ресницах огромных синих глаз, румяная от мороза. Счастливая и спокойная. Вообще, дед так защищал свою семью, свою Инночку и детей, что все события долго их не задевали. А в Петербурге наступила неразбериха, голод, холод. Срочно запасали дрова. Однажды дед привёз на извозчике «голову» сахара – купил прямо с витрины. Громили подвалы с вином. По улицам потекли винные реки, люди пили и тут же падали и даже умирали от перепоя и тонули в вине в глубоких винных погребах. Грабили магазины и лавки. Мама и дядя носились по улицам, гимназия не работала. Детям было весело и интересно, и страшно. Однажды видели, как полицейского ударили головой о фонарный столб и мозги шлёпнулись на тротуар. Страшно!.. Жили в это время во дворце графини (после революции – Дом Дружбы народов). Основная часть дворца была опечатана, окна их квартиры выходили во двор. Часто отключали свет, особенно ночью, и шёл обыск – искали драгоценности и отбирали. Дед, полный от природы (украинец),.похудел так, что его нельзя было узнать». А вот другое свидетельство. Как описывает события 1905 года мой прадед со стороны отца Алексей Анисимович Кауров, вышедший из крестьянского сословия: «Мне был 21 год, меня на призыве записали в Новогеоргиевскую крепостную артиллерию. Вместо октября, как всегда водилось, меня вызвали в уездный город Белый Смоленской губернии для направления по частям в войска. Эта затяжка в сборе рекрутов (как тогда называли) наводила разные сомнения и породила много слухов о забастовках в городах, об арестах некоторых депутатов Госдумы. От нашего округа был депутатом Волков. Учитель сельской школы, которого наши мужики считали стойким защитником крестьян и их права, тоже был арестован. Это меня такие слухи наводили на разные сомнения к недовольству помещикам и властям. В городе Белом нас держали, не отправляли по военным частям полный месяц¸ до 25.12 1905 г. Конечно, боясь того, чтобы не примкнули где к восставшим городам. Этот месяц в захолустном уездном городке мы ходили и пьянствовали и бурно похаживали группами по улицам при безделье вроде гладиаторов. В деревнях начались походы против помещиков, начиная с самовольных лесопорубок: вырубали леса для своих нужд, прогнав всякую лесную стражу. Уездный исправник и помещики запросили у губернатора для помощи полиции казаков 14 человек с пиками, которые гарцевали на лошадях по городу. Самые смелые крестьяне были в районе недалеко от города. Руководил ими молодой крестьянин Котов. Его смелые выступления поддержали крестьяне других районов уезда. Полиции и казакам было дано распоряжение первым долгом изловить Котова. И вот казаки в 12 часов ночи застали Котова в чайной и привезли его в город. Посадили его в тюрьму на втором этаже. Крестьяне двух районов поднялись на выручку Котова. Казаки и полиция зашевелились. Был распространен слух, что рекрутам будет роздано какое имеется в городе оружие. Рекрута (новобранцы) стали собираться группами, обсуждать, в какую сторону повернем оружие, если его выдадут. Абсолютное большинство склонялось примкнуть к крестьянам. Городские жители держали сторону полиции и казаков. Оружие почему-то нам роздано не было. И вот утром, числа не упомню, слух разнесся, что по всем дорогам идут большими партиями крестьяне на выручку Котова. Казаки, полиция и городские жители насторожились и собирались охранять город, боясь разорения и поджогов. Рабочих в городе было мало, были они не организованы. Рекрута тоже собрались к тюрьме и прислушивались к шумевшей городской толпе, полиции и казакам. Два казака были посланы на разведку. Возвратившись, донесли, что крестьяне идут почти все не вооруженные. Но все уже боялись допустить крестьян в город. В особенности один городской житель, плохо одетый, трещал в толпе, что нельзя допускать крестьян в город: «Они нас ограбят, разорят и сожгут». Как-то я с товарищами к нему подошел ближе и со злостью сказал: «Если у тебя что там разорять и грабить Смотря на твою одежду, мы видим, что там у тебя имеется одно рваное пальто». Он, не вступая в спор, сразу же передал эти слова невдалеке стоящему приставу и добавил, что рекрута поддерживают крестьян. Пристав посмотрел в нашу сторону, но не осмелился пока затронуть рекрутов, не желая прибавить нам яду недовольства. Было дано казакам распоряжение перевести Котова в Смоленск до прихода крестьян. Котов посматривал на нас через решетку второго этажа. Но вот прибыла повозка, запряженная тройкой хороших лошадей, к тюрьме. Сани были с высоким задком, не крытые. Вывели закованного в кандалы Котова. Когда посадили в сани, он поднялся, желая что-то сказать всем взволнованным голосом, и только произнес: «Товарищи!» – тройка быстро хватила вперед. Один казак успел его ударить по голове нагайкой. Он упал, два полицейских сели с ним рядом. И четыре казака верховых провожали карету по сторонам и одни – впереди. Куда повезли Котова Туда, куда Макар телят не гонял». И все-таки, с какого же момента прекрасно налаженный механизм империи начал стремительное саморазрушение Вот воспоминания моего прадеда; в его время память о крепостном праве была еще жива. Живы были и его родители, прожившие при крепостном праве часть своей жизни и вспоминавшие об этом времени со своеобразной ностальгией. Прадед Алексей Анисимович пишет об этом в письме к своему односельчанину в свойственной ему манере, с шуточками и прибаутками. «25 января 1958 г. Здравствуйте, Арсентий Лаврентьевич, Пелагея Александровна и все ваше семейство. Передайте привет и надменному племяннику Григорию Лаврентьевичу и его семье. Желаем вам доброго здоровья и долгой благополучной жизни. Что-то долго нет от тебя письма. «Скучно, грустно и некому руку подать в минуту душевной невзгоды. Желанье! Что пользы напрасно и вечно желать А годы проходят, все лучшие годы!... И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг – такая пустая и глупая шутка» (Лермонтов). «Уж не жду от жизни ничего я, и не жаль мне прошлого ничуть. Я ищу свободы и покоя, я б хотел забыться и заснуть!» За наши деяния висят в тучах атомныя и водородныя бомбы. То и гляди, что они упадут. И нас не станет. И думаю: жалкий человек. Чего он хочет Небо ясно, под небом места много всем, но беспрестанно и напрасно, один враждует он, зачем Мне почти теперь не спится ночей, и много бродит мыслей в голове: думается о будущей народной жизни, вспоминаются и прошлые времена и хочется записать их и передать будущему поколению, а то ведь в этой лжи мирской они потонут. Ведь сейчас писателями записывается только правда настоящего времени. А я хочу, чтобы наравне с этой правдой сопоставлялась прошлая ложь. Ваши дети, а может внуки, пусть они считают, что в жизни краше или то и другое подлежит водородной бомбе. Начну я с рассказов стариков о крепостном праве. Дедушка Степан Гаврилович и отец мой А. Н. говорили мне, что они наблюдали своими глазами и присутствовали. Работая, дедушка Степан Гаврилович, работая при крепостном праве в Гуте, наблюдал, что некоторые здоровые молодые крестьяне симулировали; не пожелавшие работать на поле, на уборке хлебов, не подвергались никакому наказанию. Болезнь определить врачей и фельдшеров не было. Они должны были оставаться в семейной избе. Домой не отпускались. Но ведь там без работы всё же скучно. Это вроде ареста. Вот однажды нас четыре человека, говорит дедушка, молодые здоровые хлопцы, остались больными в семейной. Но, соскучившись без дела, мы выдумали развлечение. Стали прыгать через скамейки. Заметил это староста. Он дал нам по пятку плетей. Второй раз нам скучно стало, так мы пошли гулять в лес по малину. Там раздолье. И мы затянули громко песню. И этим мы выдали себя в симуляции. И нас староста тоже не погладил. Отец Анисим Никитич рассказывал, что он тоже подростком участвовал в труде. И вот однажды на молотьбе цепами совсем плохо молотят, едва поворачивают цепы. Но, конечно, не на своей работе. Староста ничего не говорит о плохом усердии. Здесь поворачивал снопы Божен с деревни Барыгино, да все его сыновей знали – Боженята. Он любил подхалимничать и говорит старосте: «Какая это молотьба Я вот ляжу под ряд снопов и они пройдут, этих пять человек, и мне их удары ничуть не слышны будут». Староста не любил подхалимов. Он без Божена видел всю работу. Ну, и говорит: «На самом деле, ложись под снопы, им, конечно, не пробить снопов, так плохо молотивши». Божен и лег под снопы. Освещение было плохое. Молотьбиты не заметили, проходя по ряду. Когда они подошли к этому месту, староста моргнул, и указал жестом, конечно. Они скоро догадались и полились удары на том месте, как это полагается, как он этого желал. Но ему под снопами не понравилось, и он заорал и кубарем вывернулся из-под снопов, получив себе заслуженное вознаграждение за контрольную выдумку. А работники полную осень смеялись.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

  • Посвящается маме