Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Вечер вопросов без всякой цензуры (Теннесси Уильямс)




страница1/5
Дата27.06.2017
Размер1.03 Mb.
  1   2   3   4   5
Юрий Дунаев

ВЕЧЕР ВОПРОСОВ БЕЗ ВСЯКОЙ ЦЕНЗУРЫ

(Теннесси Уильямс)

Воспоминания с одним перерывом



Действующие лица:

ПИСАТЕЛЬ

ОН

ОНА

На сцене знаки искусства театра - элементы декорации, но они лишь намек на интерьер гостиной в викторианском стиле, вокруг этого неполного интерьера разбро­сан реквизит из разных пьес, сцены из которых будут играть двое актеров – Он и Она. В декорации должна быть хотя бы одна дверь, из нее на сцену выйдет Писатель, пока же мы только слышим по радио его голос:

В 1983 году меня нашли в гостиничном номере мёртвым - колпачок от спрея, которым я тогда лечил насморк, попал мне в горло и вызвал удушье. Нелепая смерть!



Появляется Писатель, ему лет шестьдесят, в це­лом, у него вид богемного жителя, не лишенного самолюбования, в манере держаться сочетаются высокомерие и детскость.

ПИСАТЕЛЬ (говорит на ходу; в дальнейшем свои реплики адресует зрительному залу). В моей жизни хватало нелепостей, эта же поставила в ней восклицательный знак. Но это будет потом. А сейчас перед вами знаменитый американский драматург Теннесси Уильямс. (Стоит, раскинув в стороны руки - поза, которая означает «я «звезда».) Эх, жаль, что нет барабанного боя! (И тут раздается громоподобный барабанный бой. Писатель закрывает уши, потом говорит в кулисы.) Конечно, спасибо, милашка, но все хорошо вовремя. (Зрителям.) А это называется в театре «накладка». То есть, недоразумение. (В кулису.) Если вы только сознательно не хотели добавить нелепостей к моему портрету. (Вдруг кричит.) Засранец! Кыш! Пошел отсюда! Эй, администрация, замените его! (Ходит взад-вперед по сцене, бормочет себе под нос.) Говнюк!.. Но… милый… глаза такие испуганные… Бедняжка! (Останавливается и спрашивает в кулису.) Я могу продолжать? (Пытаясь сосредоточиться.) На премьере «Зверинца»… Это было…



И тут, как подсказка, на экране, расположенном среди декораций, возникает надпись: «Пьеса «Стеклянный зверинец», 1944 год». Такие подсказки или комментарии потребуются и далее.

(Заметив подсказку.) Да-да! Исполнителей все вызывали и вызывали кланяться, и, в конце концов, они попытались и меня вытащить на сцену. Я сидел в четвертом ряду, кто-то протянул мне руку, и я поднялся на сцену. Я почувствовал себя… смущенным. Да-да, в отличие от актеров никакого триумфа я не испытывал… Играть на сцене и писать пьесы - все-таки это очень разные занятия. Писать - это постоянно гнаться за призраком, поймать которого, увы! никогда не удастся. В одном эссе, которое было напечатано вместе с «Кошкой»…

На экране надпись: «Пьеса «Кошка на раскаленной крыше», 1955 год».

… я очень честно рассказывал, к чему стремлюсь, когда пишу… что мне хочется выразить. Моя цель - уловить постоянно ускользающую сущность существования. Когда хоть в малой степени мне это удается, тогда я считаю, что чего-то достиг…



К нему подходит актер, одетый представителем администрации, что-то шепчет на ухо, сует в руку записку и уходит.

(Протестующе вслед.) Нет! Зачем увольнять-то? Хрен с ним с барабанным боем! (Идет к кулисе.) Нет-нет, верните его немедленно, он милый! (Читает записку.) Вот лично извиняется… Что я, монстр? (Кричит в кулису.) Верните парня, он мне очень нравится! (В зал.) Я же не монстр! Я… А может быть, я - просто машинка, обычная пишущая машинка. (Вздыхает.) Но это - моя жизнь, а то, что я говорю и делаю сейчас - это только пена над тем, что является моей настоящей жизнью, потому что, не устану повторять, моя настоящая жизнь - это работа! (Опять раскидывает в стороны руки. Немного так постояв, заглядывает в кулису, «взрывается».) Ну, дай ты уже, в конце концов, свой долбаный барабан!

Громко звучит барабанная дробь. Писатель закрывает уши. Потом начинает с апломбом.

Итак! Я вполне успешный - в финансовом отношении - автор! Мои пьесы идут во всем мире! По ним снимают фильмы! Кто-то считает меня классиком! Забыл, кто… (Задумывается, потом говорит просто, почти задушевно.) Я писал о «маленьких людях». Но действительно ли они «маленькие»? Иногда я думаю, что существует только маленькое понимание людей. Живущий, чувствующий с огромной интенсивностью человек не может быть маленьким - если измерить всю его глубину, то окажется, что любой из этих «маленьких людей» живет так напряженно, в такой яростной борьбе… В самом деле! Была ли Бланш «маленьким человеком»?



Тут появляется Она в ярко-красном атласном халатике - в образе Бланш из пьесы «Трамвай «Желание». Писатель берет ее во внимание, но без всякого удивления. Для большей ясности при появлении актрисы нужно дать на экране надпись: «Бланш. Пьеса «Трамвай «Желание».

Конечно, нет. Она была демоническим созданием, интенсивность ее чувств оказалась слишком высока для нее, чтобы не соскользнуть в безумие. А бывший священник Шеннон?



Появляется Он в образе Лоренса Шеннона из пьесы «Ночь игуаны». Надпись на экране: «Преподобный Шеннон. Пьеса «Ночь игуаны».

В его душе целый ад, поэтому он пьет без просыха и трахается, с кем попало… (С волнением, которое выражается у него в подергивании плеч и потирании рук.) Не знаю, как уравновесить интерес к парадоксам моей жизни с интересом к тому, что я делал всю жизнь - а я, напомню, писал пьесы и ставил их в театре… Что ж, попытаюсь! (Хлопает в ладоши, Он и Она исчезают.) Будет или не будет такая форма откровенного самовыражения приемлема для вас, зависит исключительно от вашей толерантности к стареющему мужчине… (Галантно раскланивается.) Простите эти потуги на юмор, они присущи лишь старым крокодилам и старым драматургам. (Откашлявшись и выпив воды.) Счастье свалилось на меня в 1939 году. Я работал, ощипывая голубей на ранчо в одном из маленьких поселков на окраине Лос-Анджелеса. И вот в один прекрасный день я получаю телеграмму из Нью-Йорка, и в ней сообщается, что за собрание моих одноактных пьес под названием «Американский блюз» мне присуждена специальная премия… в сто долларов!



Писатель снова раскидывает в стороны руки, потом вдруг испуганно закрывает уши и склоняется. Через паузу, посматривая в кулису, продолжает.

Вот и славно! Не надо больше никаких фанфар и барабанов. Хотя моя мама, которая была очень озабочена тем, что мой успех все откладывается, потребовала бы, чтобы тут играли во все дудки. Мать всегда делала только то, что считала нужным, и исключительно с этой точки зрения оценивала свои поступки, а они, как в случае с моей сестрой, часто имели фатальные последствия. (Резко выдыхает, сморкается и говорит как бы с самого начала.) Никто уже не помнит, что сто долларов в конце тридцатых годов были большим куском хлеба, потому что теперь - вы знаете - за эти деньги не найти даже приличной девушки на ночь. Но в то время это был не только большой куш - это было колоссальное поощрение, моральная поддержка, а даже в те времена поощрение в моем мрачном ремесле гораздо больше значило, чем то, что можно превратить в наличные. (Улыбается, пускаясь по волнам памяти.) Помню, как искренне, без тени зависти, меня поздравляли мои товарищи и хозяева на этом ранчо. Все они знали, что я писатель, и, стало быть, чокнутый… Кхр!.. Кхр!.. (Откашливается, старательно вытирает платком губы.) Кажется, самое время решить вопрос: сумасшедший я или относительно здоровый человек? То, что я клоун - ха-ха-ха! (не смеется, а просто говорит: «Ха-ха-ха!») вы, надеюсь, уже поняли. Но клоун - это лучше, чем мизантроп и нытик. Мой юмор иногда может быть черным, но это - юмор. Эту мою черту постоянно эксплуатируют многочисленные интервьюеры в течение всех последних лет. Может, слово «эксплуатируют» справедливо и не во всех случаях. Подозреваю, что когда меня интервьюируют, я инстинктивно начинаю выпендриваться и вести себя возмутительно, лишь бы «материал» получился интересным. Зачем? Наверное, мне надо лишний раз убедить мир, что я все еще существую, и сделать этот факт предметом интереса и развлечения для уважаемой публики. (Снова галантно кланяется.) Вы счастливцы! Большинство из вас обладает чем-нибудь стабилизирующим: семейными узами, прочным общественным положением, работой в солидной организации, надежными привычками в жизни. Я живу, как цыган, я - кочевник. Ни одно место надолго не кажется мне надежным - даже моя собственная шкура. Вопрос «сумасшедший ли я» можно исследовать и дальше, приведя бесчисленные примеры того, что считается в мире психическим здоровьем, но это скучно. Я возвращаюсь к его уместности по отношению к себе, и сознаюсь, что нахожу себя… чрезмерно необычным. (Снова издает возглас: «Ха-ха-ха!», после чего с большой серьезностью заявляет.) А еще я… гомосексуалист.



Чтобы избавить актера, исполняющего роль Писателя, от возможной неловкости, нужно показать на экране фото настоящего Т. Уильямса с подписью «Я гомосексуалист».

Хочу сразу предупредить уважаемую публику еще и об этой моей особенности! То же самое я сделал в воскресенье, когда у меня был обед с русским поэтом Евтушенко. Он рассказал мне, что в России я - миллионер, за счет набежавших там процентов на авторские гонорары за мои пьесы, и что мне нужно приехать и пожить там по-королевски. Я ответил: «Будучи тем, чем я являюсь, я лучше буду держаться подальше от России». Он продолжал настаивать: «В России нет никакой проблемы гомосексуализма». - «Да? А как же Дягилев, Нижинский и многие другие люди искусства, которые вынуждены были покинуть Советский Союз, чтобы избежать тюремного заключения за то, что были подобны мне?» Перепалка все продолжалась, и чтобы прекратить ее, я сказал: «Надеюсь, вы не думаете, что я затеял этот разговор, планируя совратить вас». Наверняка он принял меня за совершенно свихнувшегося. (Снова пьет воду.) Для человека, так часто бывавшего на краю пропасти под названием «безумие», я прожил удивительно счастливую жизнь, в которой было много удовольствия - и чистого, и не очень… (Звучит музыка, это Она, уже в другом образе, вынесла и завела граммофон. Еще в этой сцене должен быть слышен шум моря и крики чаек. Он, тоже в другом образе, в стороне делает танцевальные движения. Писатель декламирует.)

Эта чувственная музыка…

Я слышу ее как тогда…

ОНА (обращается к Нему, указывая на Писателя). Ты помнишь его по прошлой ночи? На пристани?

В этот момент высвечивается надпись «Сцена из пьесы «Что-то смутно, что-то ясно», действие происходит в 1940 г.». Этот же прием нужно использовать и в других игровых сценах.

ОН (продолжая упражняться). Он там болтался пьяным, а потом подсел без приглашения и смотрел на меня так долго и прямо, что я подумал: "Он собирается или арестовать меня, или..."

ОНА. Или?

ОН (потупившись). Ты знаешь.

ОНА. Соблазнить? Как все эти фальшивые художники, которые постоянно просят тебя попозировать им?

ОН. Поэтому я и прошу тебя поговорить с ним.

ОНА. Зачем тебе это надо?

ОН. Лето почти кончилось. Пристань закроют, и... Тебя заберет этот твой Багзи…

ОНА (резко). Меня нельзя забрать, я не багаж.

ОН (как будто жалуясь). Нас обоих заберут, потому что мы не можем содержать себя сами. Тебя - Багзи, меня - еще кто-нибудь.

ОНА (горячо). Нет, нет, и еще раз - нет!

ОН. Слушай, а может, кто-то один возьмет нас обоих! Двоих по цене одного. И мы не расстанемся, хотя бы на время...

ОНА. Меня содержать слишком дорого. Уколы инсулина, периодически больница и... Какой чудный вечер! (Подставляет лицо яркому, теплому лучу.)

ОН (почти угрюмо). Нам надо как-то обеспечить себе будущее…

ПИСАТЕЛЬ (сидит за пишущей машинкой, напевает).

Что нам делать с пьяным матросом,

С пьяным матросом как нам быть?

Сунуть под койку, пока не протрезвеет,

Сунуть под койку и забыть.

ОН (указывая на Писателя.) Я не думаю, что он такой нищий, как можно решить по его лачуге. Прошлой ночью он показывал вырезку из "Таймс" о его пьесе, проданной на Бродвей.

ОНА. Бедный, маленький Кип, мы знаем, что не все в этом мире как этот подлый сутенер Багзи, но я подозреваю, что каждый хочет за свое что-то и получить что-то…

ОН. У нас есть, чем отплатить. Мы можем предложить...

ОНА. Что?

ОН. Ну… Симпатичное общество, умение готовить, внимание, так необходимое одинокому человеку, как...

ОНА. Как он? (Рассматривая Писателя.) Выглядит вроде ничего… конечно, странноватый, но - не подозрительный.

ОН. Я заметил, что один глаз у него немного мутный, а другой - ясный. В его ясном глазе было что-то славное.

ОНА (в ее голосе слышны печаль и ревность). У меня впечатление, Кип, что ты уже внес его в список патронов.

ОН (от волнения говорит чуть заикаясь). Я думаю… сейчас надо разрабатывать… любую возможность…. (Ощупывая свою голову, как бы исследуя ее.) Вот уже полгода ты думаешь, что знаешь что-то, о чем я не догадываюсь. А я догадывался, только не показывал этого, просто надеялся, что все пройдет само собой, если не обращать на это внимания.

ОНА (прячет от него лицо. Через паузу, во время которой слышны крики чаек). Займись своими танцами, Кип, а я, так и быть... (Идет в сторону Писателя.) Поговорю с этой... возможностью.

Кип вновь принимается танцевать. Время от времени поглядывает в сторону говорящих.

ОНА (подойдя к Писателю, с усмешкой). У вас в окне нет стекла.

ПИСАТЕЛЬ (вытягивает страницу из машинки и просматривает ее). Нет, ну и нет!

ОНА. Ах, извините! Я помешала вашей работе.

ПИСАТЕЛЬ. Напротив. Вы придали мне решимости. (Комкает страницу и отбрасывает в сторону.) Я уже как раз собирался сделать уступку вкусам одного могущественного человека, вкусом совершенно не обладающего…

ОНА (с любопытством). Как его зовут?

ПИСАТЕЛЬ. Он носит гордое имя… Продюсер! Очень этим гордится.

ОНА. А почему вы собирались ему уступить?

ПИСАТЕЛЬ (вздыхая). Потому что существует такая необходимость, как деньги на то, чтобы выжить.

ОНА (начинает горячо и сбивается). Я думаю, все художники... не имеет значения... таковы мои предположения... простите, я что-то... (Хватает ртом воздух.)

ПИСАТЕЛЬ. Хотите воды? (Подает Ей воду.)

ОН (подойдя, простодушно). Я тоже хочу.

ОНА (испуганно). Что случилось, Кип? (Писателю.) Извините, этой мой брат.

ОН (протягивая руку Писателю). Да мы уже познакомились прошлой ночью. Здравствуйте! (Ей.) Все нормально. Просто захотел попить.

ПИСАТЕЛЬ (медленно). Для вас, юноша, есть бутылка теплой газировки.

ОН. Прекрасно! Любой мокрой, но не соленой воды. (Смеется, как ребенок. Она и Писатель тоже смеются, но скорее на ним, чем над его словами.)

ОНА (Кипу, который пьет газировку). Представляешь, я уже почти собралась прочесть тут лекцию об уступках в искусстве...

ОН. За или против?

ОНА. Я думаю, художник любого рода - художник, как Ван Гог, или танцовщик, как Нижинский...

ПИСАТЕЛЬ (кивая головой). Прекрасные примеры - оба сошли с ума.

ОНА (немного растерявшись). Но… другие не сошли. Отказались делать уступки плохому вкусу и выжили, не потеряв своего лица. И это называется «чистота», хотите вы уважать ее или нет! (В ее голосе не то гнев, не то отчаяние.)

ПИСАТЕЛЬ (примирительно) . Я уважаю и впредь готов… Но годы пройдут, пока я овладею своим ремеслом. Я должен выиграть время!

ОНА (горячо). Вы молоды, сильны и здоровы. Я не знаю вашего таланта, но если вы пишете, и хорошо, то - долой уступки!

ПИСАТЕЛЬ (скривившись и почесывая щеку). Гм!..

ОН (напившись, отдувается). Уф! Я пойду, позанимаюсь еще… (Отходит в сторону и вновь принимается за экзерсисы.)

ОНА (опустив голову и сжав руки, как бы транслируя свои желания). Не уступайте! Прошу вас, заклинаю… Не уступайте никогда! В конце концов, вы будете гордиться этим.

ПИСАТЕЛЬ (встает и, отойдя в сторону, смотрит на занятия Кипа). Всё дело в том, что мы можем иногда обманывать сами себя. Давайте оставим этот предмет.

ОНА (сильно волнуется). Да! Конечно!.. Я хотела только спросить… Это для занятий брата… Можно ли ему здесь время от времени… на вашей веранде…

ПИСАТЕЛЬ. Тут нет ничего моего, кроме машинки и бумаги, и нескольких пластинок для моего граммофона. Я сам здесь - непрошеный гость... (Наливает ром в два стакана. Кип застыл неподвижно, внимательно прислушиваясь к их разговору.)

ОНА (когда Писатель предлагает ей ром). О, Тенн, ничего такого мне нельзя!

ПИСАТЕЛЬ. Вы знаете мое имя?

ОНА. Вы забыли, что познакомились со мной прошлой ночью на пристани?

ПИСАТЕЛЬ (игриво). А, знаете ли, помню. Хотя люди редко запоминают имена прошлой ночи.

ОНА (с лукавой улыбкой). И как же меня зовут?

ПИСАТЕЛЬ. Вас - Клер, а вашего брата - Кип. Вы уверены, что не хотите выпить?

ОНА. Мне нельзя. У меня диабет.

ПИСАТЕЛЬ. Никогда бы не подумал, на вид вы такая здоровая.

ОНА (задумчиво, с грустью). Гм... Вас дождь не мочит - без окон, без дверей?

ПИСАТЕЛЬ. Да, конечно. Но у меня есть брезент, которым я накрываю кровать, а машинку и граммофон я прячу под нее.

ОНА. Вы драматург. Вы так вчера сказали.

ПИСАТЕЛЬ. Да. Вот заканчиваю сейчас пьесу. Как раз собирался вносить в нее изменения, на которых настаивает продюсер, и которые мне противны, тут вы окликнули меня, как будто вы - моя совесть.

ОНА. Вы никогда не смотрите на людей прямо, когда разговариваете с ними?

ПИСАТЕЛЬ. Нет, пока не выпью.

ОНА. Почему?

ПИСАТЕЛЬ. А вы, я вижу, очень любите задавать вопросы.

ОНА. Я вам надоела?

ПИСАТЕЛЬ (неуверенно). Не-ет. Лучше сразу всё выяснить. Пусть сегодня будет вечер вопросов… без всякой цензуры. (Через паузу.) Прекрасный танцор ваш брат.

ОНА (напрягаясь). Вы и с ним познакомились прошлой ночью на пристани.

ПИСАТЕЛЬ. Я знаю, но... Я был слеп прошлой ночью.

ОНА (резко). Не слишком слеп, чтобы смотреть на него, как пойнтер на перепелку.

ПИСАТЕЛЬ (улыбаясь, с чувством превосходства). Да... Не слишком слеп… для этого. Мне показалось, он отверг мое внимание, и я обратил его на куда менее привлекательный объект, на пьяного матроса в баре. По сравнению с Кипом – тот был просто дворняжкой. Но... Нищие не могут быть слишком... разборчивы, знаете ли. А красивые, как этот - те тоже бывают очень одиноки по ночам. (Подходит к граммофону и ставит пластинку. Кип начинает медленные танцевальные движения.)

ОНА (порывисто). Нет-нет, остановись! Кип, остановись!

ПИСАТЕЛЬ (не отрывая взгляда от Кипа). Он очень необычен, твой брат.

ОНА. Ты жесток, Теннесси!

ПИСАТЕЛЬ (продолжая). И очень красив.

ОНА. У меня кружится голова!

ПИСАТЕЛЬ. И все-таки нужно быть готовым к уступкам.

ОНА (поворачивает голову, как от сильной боли). Я знаю, о чем ты!



Звучит гонг, как удар судьбы. Свет тоже должен поменяться, предвещая завершение этой сцены.

ПИСАТЕЛЬ (обращаясь к залу). Тем летом жизнь разом перевернулась.

ОНА (отходя в глубину сцены). Лучше не вспоминай!

ПИСАТЕЛЬ. Может, сейчас я что-то преобразил в своей памяти? (Смотрит на танцующего Кипа.) Нет. Я помню его точно таким, каким он был тогда. (Качая головой в удивлении). Сорок лет назад!

ОНА (из глубины сцены). Прощай, Теннесси!



ПИСАТЕЛЬ (с воодушевлением). Я никогда не забуду!

ОНА. Прощай!

ПИСАТЕЛЬ. Я помню все, Клер! Помню, что ты смотрела за ним очень строго… ты не хотела, чтобы его использовали… (Она со вздохом исчезает в глубине сцены. Музыка обрывается. Кип внезапно падает.) Что случилось?

ОН (растерянно). Кажется, споткнулся. (Хватается за голову, беспокойно оглядывается.)

ПИСАТЕЛЬ (делая движение к Нему). Я помогу.

ОН (резко). Нет! Кто вы? (Он выглядит испуганным ребенком.)

ПИСАТЕЛЬ. Ты не помнишь меня?

Кип поднимается и направляется в глубину сцены, слегка покачиваясь.

В чем дело, Кип?

ОН (продолжает идти, держась за голову). Ни в чем… Просто споткнулся... потерял равновесие… все потемнело… на мгновенье... Думаю, мне нужно пойти понырять, чтобы голова прояснилась. (Уходит.)

ПИСАТЕЛЬ. Кип умер, когда ему было двадцать шесть. Ему сделали операцию, вырезали в мозгу опухоль. Но операция не помогла. (Помолчав, со слезами, его лицо дрожит.) Вы знаете, как любовь с новой силой взрывается в сердце, когда вы слышите, что любимый умирает! (Сдерживает рыдания, но они прорываются - смешные по своей форме всхлипы, вскрики, потом к ним прибавляется сморканье.) Кип… ты живешь в моем сердце… перенесшем многое… Каким ты был чистым и добрым, когда вез меня с пляжа в Провинстаун, велел сесть на раму перед собой, и как чисто и честно по дороге ты сказал мне, что наша любовь закончилась, потому что она превращает тебя в гомосексуалиста.





Из зала подают записку. Писатель зачитывает ее, при этом платком вытирает набежавшие слезы, сморкается, пьет воду.

Считаю ли я себя везучим человеком? Ну… Мне везет на недвижимость… везет в картах… а иногда и в любви. (Вздыхает.) В таком случае, почему я должен считать себя неудачником? Наверное, потому что в театре меня чаще ждали провалы, чем успех. (Закуривает. Актер в образе представителя администрации подбегает к нему и шепчет на ухо.) Что за новости? Пусть пожарный дежурит в кулисе. Он у вас симпатичный? (Актер отскакивает от Писателя, как ужаленный.) Мне за шестьдесят, но я еще способен влюбляться… (Актер бежит прочь со сцены. Писатель вслед ему.) А вы мне надоели! Лучше пепельницу принесите! (Говорит в зал.) Во время репетиций «Токийского отеля»…



Надпись на экране: «Пьеса «В баре токийского отеля», 1969 год».

… несмотря на то, что я находился на грани физического и психического срыва, я… (как бы удивляясь от самого себя) «сошел с ума» от Дональда Мэддена, но постарался не объявлять об этом, потому что этот актер был занят в моей постановке. Мои чувства к нему постепенно перешли в платоническую форму, основанную на глубоком уважении к нему как к актеру…



В этот момент актриса в очках - в целом это должен быть образ неуклюжей секретарши - приносит и ставит пепельницу. Она чувствует себя очень неудобно, кусает губы, закрывает лицо, быстро уходит, но в кулисах задерживается, и некоторое время с любопытством подглядывает.

(В кулису подчеркнуто вежливо.) Спасибо, вы очень любезны. (Гасит прежнюю и закуривает новую сигарету.) Я хочу рассказать вам, как закрывали спектакль, предназначенный для Бродвея, пьеса называлась «Битва ангелов», а происходило все это в Бостоне на Рождество 1940 года. Пьеса достаточно далеко опередила свое время, и среди многих моих тактических ошибок я бы назвал сочетание болезненной религиозности и истерической сексуальности в главной героине. Для критики и полицейской цензуры этот спектакль был все равно, что бубонная чума в городе. Я был вызван в один из номеров отеля «Риц-Карлтон» в центре Бостона. Присутствовали все шишки Театральной гильдии, которая продюсировала постановку, кроме одного парня, который и убедил их поставить мою пьесу, и теперь, по понятным причинам, отсутствовал. Среди присутствующих находились режиссер спектакля Маргарет Уэбстер… (глядя в кулису, где прячется секретарша, громко) еще какая-то очкастая мымра! (Секретарша исчезает.) … и сам мистер Лангнер, основатель Гильдии. «Мы запрещаем пьесу», - холодным тоном было сказано мне. «Но вы не можете этого сделать! - воскликнул я. - Я вложил в нее свое сердце!» Небольшая пауза. И тут мисс Уэбстер выдает великолепную реплику: «Не носите сердце на рукаве, и его не склюют галки». Как вам это нравится? Я запомнил ее совет на всю жизнь, хотя ни разу ему не последовал. Мымра добавила: «Вы, по крайней мере, не в убытке». На что мой агент, Одри Вуд, тут же вставила: «Кстати, как насчет денег?» Еще большая пауза. Наверно, они подсчитывали в это время. Я затравленно смотрел - о, как я был жалок! - то на одного, то на другого, и тут впервые взглянул на моего агента - миниатюрную тоненькую женщину с рыжими волосами и фарфоровым личиком, абсолютно невозмутимым. Одри - ты великая женщина! «Мы дадим ему сто долларов, - изрек, наконец, мистер Лангнер, - пусть убирается на все четыре стороны и, если хочет и дальше иметь с нами дело, пусть к весне перепишет свой шедевр». В том моем положении сто долларов выглядели громадной суммой. Половину из них я вскорости просадил на первую из четырех операций по удалению катаракты на левом глазу. А на другую половину я отправился в Ки-Уэст, штат Флорида, переписывать «Битву». Я переписывал ее долго. Переписываю до сих пор…

На сцене появляется Она в образе Лейди, дрожит от холода в своем фланелевом халате. Не заме­чая Его (Он - Вэл), присевшего в тени, Лейди подхо­дит к телефону. В движениях ее отчаяние, голос хрипл и резок.

ОНА. Телефонная станция? Это миссис Торренс. Срочно соедините меня с аптекой!.. Знаю, что закрыта: мой магазин тоже закрыт… У меня муж в тяжелом состоянии, только что из больницы... да-да, неотложный вызов! Разбудите мистера Дубинского, звоните ему, пока не ответит — неотложный вызов! Porca la miseria!..

ПИСАТЕЛЬ (в зал). Здесь я вставил итальянское ругательство. Моя героиня - итальянка. Ее зовут Лейди Торренс. Я попробую изобразить ее мужа - всего-то пара реплик за сценой.

ОНА (продолжая). Что за скотская жизнь! Уж лучше умереть, умереть!..

ОН (спокойно). Не надо умирать, мэм.

Она вздрагивает, оборачивается, замечает Его и, не выпуская трубки, достает что-то из ящичка кассы.

ОНА. Кто вы такой? Что вам здесь нужно? Магазин закрыт.

ОН. Дверь была отперта, горел свет, вот я и пришел снова...

ОНА. Видите, что у меня в руке? (Поднимает револьвер.)

ОН. Хотите меня пристрелить?

ОНА. Да, если не уберетесь!

ОН. Не волнуйтесь так, я зашел, чтобы взять свою гитару.

ОНА. Какую гитару? (Он показывает гитару.) А-а…

ОН. Меня привела сюда миссис Тэлбот. Помните, я был здесь, когда вы с мужем вернулись из больницы?

ОНА. Да-да... И вы все время были здесь?

ПИСАТЕЛЬ (закуривает в стороне). Нет. Он уходил, а сейчас вернулся. Напомните телефонистке про звонки в аптеку.

ОНА (в трубку). Я же просила давать звонки, пока не ответят!.. Звоните еще! Еще звоните!.. (Вэлу.) Значит, уходили и вернулись?

ОН. Да.

ОНА. Зачем?



ОН. Вы знаете ту девушку, что была здесь тогда же?

ПИСАТЕЛЬ. Она знает. Это еще одна героиня пьесы, я назвал ее… А впрочем, не важно, ее не будет в этой сцене. (Актерам.) Продолжайте. (Отходя в глубину сцены.) Я бываю очень навязчивым.

ОН. Она сказала, что у нее в машине мотор заба­рахлил, и просила исправить.

ОНА. Исправили?

ОН. Мотор в полном порядке, ничего у нее там не барахлило, — то есть у нее самой что-то забарах­лило...

ОНА. И что же у нее забарахлило?

ОН. Зрение, наверно. Обозналась. Приняла меня за кого-то другого.

ОНА. За кого же?

ОН. За кобеля.

ОНА. Вы хотите сказать, что она... (Внезапно, в труб­ку.) Мистер Дубинский? Простите, что разбудила, но я только что из Мемфиса — привезла мужа после операции. Я где-то посеяла коробочку со своими таблетками, а они мне так нужны сегодня! Я не спала три ночи и с ног валюсь... Слышите — меня ноги не держат, я три ночи не спала, мне необходим люминал, и если вы не пришлете его, ноги моей не будет в вашей аптеке!.. Так принесите сами, черт бы вас подрал, извините за выражение! Я едва на ногах держусь, меня всю трясет! (С яростью вешает трубку.) Mannage la miseria! О господи! Вся дрожу! Холод собачий тут, как в леднике! В этом доме почему-то совсем не держится тепло. Потолок, что ли, слишком высокий... Совсем тепло не держится... Ну, что вам еще? Мне надо идти, мой муж болен.

ОН. Вот, наденьте. (Снимает куртку и протягивает ей. Она не сразу решается взять, вопросительно смотрит на Вэла, затем нерешительно берет ее в руки и начинает с любопытством ощупывать.)

ОНА. Из чего она сделана? Совсем как змеиная кожа.

ОН. Угадали.

ОНА. Странная одёжка…

ОН. Для приметности. Меня так везде и называют: Змеиная Кожа.

ОНА. Где же вас так любезно величают?

ОН. Ну, в пивных и во всяких таких местах, где я работаю...

ОНА. Вы что, артист?

ОН. Пою, играю на гитаре. Но теперь всё! — я уж покончил с этим...

ОНА. А!.. (Словно бы для пробы, надевает курт­ку.) А верно, теплая.

ОН. Это я ее согрел своим телом.

ОНА. Гм… Горячая у вас, видно, кровь...

ОН. Это точно.

ОНА. Чего же все-таки вы здесь ищете у нас?

ОН. Работы.

ОНА. Такие, как вы, не работают.

ОН. Что значит — такие, как я?

ОНА. Которые бренчат на гитаре и расписывают, какая у них горячая кровь.

ОН. И, тем не менее, это - правда. У меня температура всегда градуса на два выше нормальной — как у собаки. Правда-правда!

ОНА. Хм!


ОН. Не верите?

ОНА. Верю, не верю - какая разница?

ОН. Конечно... никакой.

Лейди засмеялась — смех у нее неожиданно мягкий. Вэл дружелюбно улыбается ей.

ОНА. Занятный вы малый! Как это вас сюда занесло?

ОН. Я проезжал вчера вечером ваш городок, и у меня в машине осевой подшипник сгорел. Куда податься? Дай, думаю, к шерифу зайду, может, что посоветует. Самого дома не оказалось, но его супруга, миссис Тэлбот, пустила переночевать в арестантской и посоветовала дождаться вас — говорит, вам может понадобиться помощник по лавке, муж-то у вас болен...

ОНА. Понятно... Нет, она ошиблась... А пона­добится помощник— возьму из местных. Не доверяться же первому встречному, у которого только и есть что гитара, змеиная куртка и... собачья температура! (Снова засмеялась, откинув назад голову. Снимает куртку.)

ОН. Не снимайте.

ОНА. Нет, мне надо к мужу, да и вам, наверно, пора.

ОН. А мне — некуда.

ОНА. Ну… это ваша проблема.

ОН. Вы не американка?

ОНА. Почему вы спрашиваете?

ОН. Не похожи вы на американку.

ОНА (со злостью). Да! Я дочь итальяшки-самогонщика, того самого, которого заживо сожгли в собственном саду!.. Возьмите вашу куртку...

ОН. Как вы сказали? Сожгли?

ОНА. Его заживо сожгли какие-то мерзавцы. Об этой истории все здесь знают.

ПИСАТЕЛЬ (стучит каблуком в пол и кричит хриплым голосом). Лейди! Лейди!

ОНА. Это муж. Он болен. Мне надо идти. (Дергает выключатель света, верхний свет то гаснет, то вспыхивает, что-то не в порядке с электричеством.) О, черт! (Вэл негромко напевает, аккомпанируя себе на гитаре. Свет, наконец, гаснет.)



ОН (бросив игру). Если нужно, могу посмотреть проводку. Я многое умею делать.

ПИСАТЕЛЬ (актерам). Тсс!.. Здесь нужно выдержать паузу. (Дает знак продолжать.)

ОН. Сегодня мне стукнуло тридцать, и я порвал с прежней жизнью…

ПИСАТЕЛЬ. Тсс!.. Еще пауза. И хорошо бы вставить, как вдалеке залаяла собака. (В кулису.) Это можно? Жаль, что у вас одни барабаны! Все-таки поищите собаку! И в следующий раз включите - сделаете это по моему знаку.



ОН (продолжая). Я жил распутно, но не запачкался. Знаете почему? (Поднимает гитару.) Верная спутница моей жизни! Она будто живой водой меня омывала, и грязь не приставала ко мне. (Чуть улыбаясь, тихо на­игрывает на гитаре.)

ОНА (с мягкой улыбкой). Что это за надписи на ней?

ОН. Автографы музыкантов, с которыми доводи­лось встречаться.

ОНА. Можно взглянуть?

ОН. Включите свет.

Она включает лампочку под зеленым абажуром. Нежно, точно ребенка, Вэл подносит ей гитару.

(Тихо, задушевно, ласково.) Видите, это имя? Лидбелли?

ОНА (искренне удивлена). Сам Лидбелли расписался?

ОН. Величайший из музыкантов, когда-либо играв­ших на двенадцатиструнной! Он так на ней играл, что сумел тронуть каменное сердце техасского губернатора и тот выпустил его из тюрьмы... А это имя видите? Оливер Кинг! Это имя бессмер­тно. Со времен архангела Гавриила никто так не играл на трубе!..

ОНА. А это чье имя?

ОН. О-о, это женщина, чье имя написано на небесах. Божественная Бесси Смит! Ее пение завораживало сердца, звало к переменам, и это не понравилось хранителям наших устоев. Расисты погубили Бесси, расисты и выпивка. Но об этом как-нибудь в другой раз… А вот еще одна знаменитость.

ОНА. Фэтс Уоллер? И его имя там, среди звезд?

ОН. Да, его имя тоже сияет среди звезд...

Голос Лейди звучит задушевно, оба они охвачены волной нежности; стоят рядом,

почти касаясь друг друга, их разделяет только гитара.

ОНА (серьезным тоном). Опыт по части торговли у вас имеется?

ОН. Всю жизнь только и знал, что шел с торгов.

ОНА. Увы, наш общий удел. Рекомендаций у вас, конечно, ни­каких…

ОН. Есть… одно письмецо. (Достает из бумажника истертое, сложенное в несколько раз письмо, уронив при этом на пол множество фотокарточек и игральных карт из разных колод. С серьезным видом передает ей письмо и, опустившись на корточки, собирает свое имущество.)

ОНА (внимательно рассмотрев рекомендацию, медленно читает). «Податель сего в течение трех месяцев работал в моей авторемонтной мастерской и заре­комендовал себя усердным, умелым, честным работни­ком. Однако он порядочная балаболка и трепач, из-за чего я и вынужден расстаться с ним, хоть делаю... (подносит письмо ближе к свету) ...хоть делаю это скрепя серд­це. С уважением...» (Вэл вопросительно смотрит на нее.) Хм! Вот так рекомендация!

ОН. Так все и сказано?

ОНА. А вы разве не знали, что там написано?

ОН. Нет. Конверт был запечатан.

ОНА. Н-да!.. Не очень-то вам поможет такая…

ОН. Пожалуй.

ОНА. А впрочем...

ОН. Что?

ОНА. Не так уж важно, что о вас думают дру­гие... В размерах обуви разбираетесь?

ОН. Думаю, разберусь.

ОНА. Что означает «75, Дэвид»? (Вэл пожимает плечами.) «75» — это длина: семь с половиной дюймов, а «Дэвид» — ширина: ширина «Д». Как обменивается товар, знаете?

ОН. Да, приходилось и обменивать.

ОНА. Шило на мыло? Ха-ха!.. Ладно... Видите, вон там еще одно помещение? (Показывает в сторону.) Это кондитерская. Пока она закрыта, но скоро вновь откроется, и мы еще посмотрим, к кому будут захаживать парочки вечерами после кино!.. Я хочу переоборудо­вать ее и заново украсить. Я уже все продумала. (В голосе ее возбуждение и страсть, она говорит словно сама с собой.) На потолке и на стенах будут искусст­венные ветки фруктовых деревьев в цвету!.. Как сад весной!.. У моего отца был сад — на берегу Лунного озера. У нас там было пятнадцать маленьких белых беседок... И в каждой — столик... И каждая была увита плющом... Мы продавали красное итальянское вино, ну из-под полы еще приторговывали виски с пивом… И все это у нас сожгли! И отец сгорел... С кем бы я здесь ни встречалась, все думаю: может, и он из тех, что сожгли отца?..

ПИСАТЕЛЬ (снова стучит и зовет). Лейди! Долго мне тебя ждать! (Зрителям). Тут появляется еще некая фигура и зовет: «Миссис Торренс!»

ОНА. Ах, это аптекарь со снотворным. (Подходит к Писателю.) Спасибо, мистер Дубинский, простите, что потревожила, но, право, я...

ПИСАТЕЛЬ (изображая ворчание). Бе-бе-бе-бе… (Зрителям.) Аптекарь уходит.

ОНА. Проваливай, старый уб­людок! (Возвращается к Вэлу с коробочкой таблеток.) Вас никогда не мучила бессонница?

ОН. Я могу спать или не спать, когда угодно и сколько захочу.

ОНА. В самом деле?

ОН. Спать на голом цементном полу или двое суток шагать без привала и сна. Могу задержать дыхание на три минуты. Однажды я держал пари на десять долларов, что сумею это сделать, и выиграл. Могу за целый день ни разу не помочиться.

ОНА (ошарашена). Да что вы?

ОН (просто, словно о самом обычном). Факт! Отбывал я как-то срок за бродяжничество, и меня приковали на целый день к столбу, и весь день я так и простоял, ни разу не помочившись, чтоб эти сукины дети знали, на кого нарвались.

ОНА (качая головой). О-ля-ля! Ну, продолжайте: какие еще у вас таланты? Кроме как потрепать языком?

ОН (усмехаясь). Говорят, что женщина, если захочет, может уездить мужчину. А я могу уездить женщину.

ОНА. Какую женщину?

ОН. Любую, на выбор.

Лейди дружелюбно засмеялась, запрокинув голову. Он улыбается ей с доверчивым простодушием ребенка.

ОНА. И выбирать нечего — у нас тут хоть пруд пруди таких, что хотели бы поймать вас на слове.

ОН. Надо еще, чтоб я захотел.

ОНА. Не беспокойтесь, любезный, я вас на слове ловить не стану.

ОН. А я и сам покончил со всем этим.

ОНА. Что так? Измочалили вконец?

ОН. Нет. Просто осточертело.

ОНА. Ах, осточертело!

ОН. Любовь - такой же товар, как и все остальные, которые в этом мире покупаются и про­даются, как свиные туши в мясной лавке.

ОНА. Тоже мне — новость!..

ОН. Вы, может, думаете, люди в этом мире — всяк на свой манер? Нет, Лейди, они делятся всего на два сорта: одних продают, другие — сами покупают... Хотя, нет! Есть еще один сорт...

ОНА. Какой же?

ОН. Те, на которых не поставишь фабричное клеймо. (Гордо вскидывает голову.)

ОНА. Дождетесь, и на вас поставят.

ОН. Пусть еще заарканят — сам я не дамся.

ОНА. Тогда вам лучше не задерживаться у нас.

ОН. Знаете, есть такая птица — совсем без лапок. Она не может присесть и всю жизнь - в полете. Да-да. Я видел одну такую: она умерла и упала на землю. Вся нежно-голубая, и тельце с ваш мизинец. Да-да, тельце у нее было крохотное и лег­кое-легкое - легче пуха... Но крылья - с широким размахом, прозрачные, голубые, под цвет неба. Это называется защит­ной окраской. В небе ее и не углядишь, и ястреб ей нипочем: он просто не замечает ее там, в синем безоблачном небе!

ОНА. А когда плохая погода?

ОН. Тогда они взмывают еще выше — куда уж там проклятым ястребам! И у них совсем нет лапок, у этих маленьких птичек, вся жизнь — на крыльях, и спят на ветре: раскинут ночью крылышки, а постелью им — ветер. Не чета другим птицам — те-то на ночь складывают крылья и спят на деревьях... (Звучит негромкая музыка.) А этим птицам — постелью ветер, и они... (его взгляд затуманился, он берет гитару и вторит звучащей мелодии) ...они никогда не слетают вниз, только мертвыми падают на землю!..

ОНА. Хотела бы я быть такой птицей!

ОН. И я хотел бы! Всю жить провести в полете и никогда, никогда не запятнать себя грязью!

ОНА. Не верится!.. Может, вам только померещилось, что есть такие птицы?.. Как хотите, не верится, что хоть одно живое существо может быть таким свобод­ным! Покажите мне такую птицу, и я скажу: «Да, господь создал одно совершенное творение!» Я отдала бы всю эту лавку со всем ее товаром, чтоб стать этой маленькой птицей небесного цвета... Чтобы хоть одну ночь постелью мне был ветер, а надо мною — лишь звезды... (Снова стук, который призывает ее. Лейди поворачивается к Вэлу.) А приходится мне делить койку с мерзавцем, купив­шим меня на дешевой распродаже!.. Ни одного хорошего сна за последние пятнадцать лет! Ни одного! Ни одного!.. Боже мой!.. Что это я?.. Сама не знаю, поче­му так разоткровенничалась с незнакомцем... (Выдвигает ящичек кассы.) Вот вам доллар, ступайте, поешьте в ночном ресторане на шоссе. А утром придете, при­ставлю вас к делу. Пока поработаете приказчиком здесь, а откроется кондитерская — пригодитесь там... Захлопните за собой дверь, замок сам защелкивается. Хотя по­годите, — вот еще что. Давайте-ка договоримся кое о чем заранее.

ОН. О чем?

ОНА. Все эти ваши хваленые таланты — мне ни к чему. Сами вы, по совести говоря, интересуете меня не больше, чем прошлогодний снег. Уясните себе это — у нас будут хорошие деловые отношения, нет — пеняйте на себя. Я, конечно, прекрасно вижу, что вы с придурью, но вокруг полным-полно придур­ков еще похлеще — и ничего: разгуливают на воле, а иные забрались так высоко — не достанешь. На том и порешим. Никаких фокусов я не потерплю. А теперь идите, поешьте — вы голодны.

ОН. Не возражаете, если я оставлю ее здесь? Спутницу моей жиз­ни? (Бережно ставит гитару.)

ОНА. Оставьте, если хотите.

ОН. Спасибо, мэм.

ОНА. Не за что.



Вэл идет к выходу.

ОН (обернувшись, с улыбкой). А вы славная! Ни­чего я о вас толком не знаю, но мне редко доводилось встречать такого славного человека. Я буду вес­ти себя примерно, работать — на совесть: довольны останетесь. А случится бессонница — сумею помочь. Одна знакомая врачиха научила меня нескольким приемам: небольшой массаж шеи и спины, и человек засыпает глубоким, здоровым сном. А те­перь — покойной вам ночи! (Уходит.)



Писатель дает знак в кулисы. По радио транслируется собачий лай. Несколько секунд Лейди стоит неподвижно, потом запрокидывает голову и смеется - легко и радостно, как девушка. Берет гитару и, нежно поглаживая ее, уходит.

ПИСАТЕЛЬ (горячо). Как могли они не увидеть в этих сценах лирическое красноречие?! Я имею в виду критиков. Кто они после этого, как не банда отпетых садистов?! Дайте пьесе шанс! Дайте ей расправить крылья! Но… «Орфей спускается в ад» - пьеса, в которую я переделал «Битву ангелов», свою первую большую вещь, предназначенную для того, чтобы покорить Нью-Йорк… (Вздохнув.) Так вот! Она потерпела оглушительный провал. Рецензии были хуже некуда. Критики беспощадно разгромили ее, и, обливаясь кровью, пьеса кое-как продержалась два или три месяца. Не носите сердце на рукаве! (Ходит по сцене, передергивая плечами.) Мне сказали, кажется, это был Евтушенко, что в одном из репертуарных театров России пьесу играли в течение семи лет. (Обращаясь к кому-нибудь из зрителей, в этом момент он напоминает обиженного ребенка.) Вот как вы считаете, это что-нибудь значит? Я считаю, что значит! (Берет из зала записку, читает ее, комкает и кладет в карман. Потом достает пузырек с таблетками, принимает несколько, запивая водой. Никак не может унять дрожь в руках, трет их, прячет в карманы.) Мне кажется, депрессию можно назвать «клинической», когда жертва ее перестает двигаться, перестает есть и мыться. Я никогда не опускался до такой степени, несмотря на все старания критиков… Почему они так ополчились на меня в конце пятидесятых - начале шестидесятых? Думаю, это был заговор: укоротить меня - до моего истинного, с их точки зрения, размера. Да, забыл сказать, это было уже после оглушительного успеха «Зверинца», «Трамвая «Желание» и «Кошки».



На экране надпись: «Пьесы Т. Уильямса: «Стеклянный зверинец» (1944), «Трамвай «Желание» (1947), «Кошка на раскаленной крыше» (1955)».

(С профессорским апломбом.) Если у меня когда-нибудь и возникали позывы к самоубийству - учитывая, какой я принимал в это время коктейль из таблеток и спиртного, - позывы, отличные от прогрессирующего помешательства - то это было исключительно… на подсознательном уровне. (Усмехнувшись и встряхнув головой.) Это глупая ремарка, я знаю. Просто я не могу быть красноречивым в таком трудном деле, как мой полный коллапс в шестидесятые годы. Я не способен дать детальный отчет, не уморив и себя, и вас - могу только привести наиболее примечательные симптомы и случаи. (Перед тем, как начать рассказывать, ходит взад-вперед, посмеиваясь и потирая руки.) Однажды дамы из садового клуба Ки-Уэста пришли в мой сад на экскурсию. Меня в этот день взяли с собой на пляж мои друзья, а дам из садового клуба принимал очередной мой… Назовем его «Ангел». Я не смог в тот день долго быть на пляже. Принял секонал и пошел домой, когда и в доме, и на участке еще были любопытствующие дамы. Я вошел и с порога начал на них орать: «Вон, вон, вон, вон!» Они бросились во все стороны, как куры в грозу, я принял еще одну таблетку секонала и лег спать. Этот случай стал легендой Ки-Уэста. Вскоре я прогнал и Ангела. (Вздыхает, чешет затылок.) Моя жизнь была неустойчивой, я переезжал с места на место, словно пытаясь сбежать от самого себя… На Родосе случилась забавная история. Там стоял американский флот, и гавань была празднично иллюминирована огнями военных кораблей. Мы с моей дорогой Марион Ваккаро сидели за столиком прибрежного ресторана на открытом воздухе, и я жаловался ей на отель, в котором мы остановились - Марион справедливо называла его «концентрационный лагерь». «Милая, может, ты сходишь в отель получше и поселишь нас туда?» Марион никогда не отказывала мне в просьбах за все долгие годы нашего знакомства. Пьяной походкой - а мы оба изрядно уже набрались - она пошла по дороге. Я продолжал сидеть за столиком, отупевший от выпитого, и смотрел - как ящерица, не отрываясь, - на привлекательного матросика, сошедшего с корабля на берег. Я сидел там, помню, очень долго, удивляясь, где черти носят Марион. В конце концов, она вернулась… в очень интересном виде. Перед ее платья промок от чего-то, что, как подсказывало мне обоняние, было мочой. «Милая, где ты так промокла», - спросил я ее с осторожным благоразумием. «На полпути к отелю мне захотелось пописать, - сказала она, - я спустила юбку и пописала на дорогу, и только сейчас заметила, что обоссала всю юбку». - «И что потом?» - спросил я. «Что потом? Пошла в отель и попыталась забронировать нам места, но дурак за стойкой сказал, что у них мест нет и не будет в течение ближайших трех месяцев». Мне никогда не везло на квартирных хозяек и служителей отелей!

Подходит к двери в декорации и стучит в нее.



ПИСАТЕЛЬ. Мисс дель Лаго…

ОН (с осторожностью, из-за двери). Кто там?

ПИСАТЕЛЬ. Это мистер Хэтчер, помощник управляющего отелем.

ОН (снизив голос до шепота). Что вам нужно?

ПИСАТЕЛЬ. Мисс дель Лаго…

ОН (изменив голос). Я слушаю, говорите, в чем дело?

ПИСАТЕЛЬ. Вчера вы остановились в нашем отеле с субъектом, чье присутствие в этом городе нежелательно. Вы просрочили время пребывания в отеле, и я должен… Мне весьма жаль, но вам придется покинуть этот номер.

ОН (изображая оскорбленный тон). Время моего пребывания в любом из отелей мира кончается тогда, когда я пожелаю оттуда выехать…

ПИСАТЕЛЬ. Это не любой из отелей…

ОН. Кроме того, я не разговариваю с помощниками управляющих, я не разговариваю даже с управляющими отелями, я говорю только с их владельцами - о всех знаках невнимания ко мне!
Писатель, пожав плечами, уходит. На сцене появляется Он в образе Чанса (одет в шелковую пижаму), звонит по телефону.
ОН (говорит приглушенным голосом). Алло! Сент-Клауд, 525. Алло, тетушка Нанни?.. Это Чанс, да, ваш любимый Чанс. Я вернулся в Сент-Клауд. Да, я здесь. Где я? Я остановился в отеле "Ройял Палмз"... Алло! Что за черт! (Кричит в трубку.) Алло! Тетя Нанни! Тетя Нанни! (За сценой раздается женский крик. Чанс кидает трубку и бросается на голос.)
На экране надпись: «Сцена из пьесы «Сладкоголосая птица юности».

Возвращается Чанс, под руки ведет женщину, на ее лице черная полумаска без прорезей для глаз, она тяжело дышит.
(Заботливо). Ну-ну! Принцесса! Принцесса! (Сдергивает с нее полумаску.)

ОНА (диким взглядом смотрит на Чанса). Кто вы? Помогите!

ОН. Тише, тише...

ОНА. О... мне снился... ужасный сон...

ОН. Все в порядке. С вами Чанс.

ОНА. Кто?

ОН. Я.

ОНА. Я не знаю, кто вы.



ОН. Вы сейчас вспомните, принцесса.

ОНА. Не знаю. Ничего не знаю.

ОН. Что с вами? Вам нечем дышать?

ОНА. Мне не... хватает... воздуха! Скорее! Я умираю! (Чанс бережно усаживает ее, извлекает из чемодана маленький кислородный цилиндр и маску. Устанавливает трубочку для вдыхания возле ее лица. Вскоре ее панически-прерывистое дыхание выравнивается. Кричит на него.) Какого черта вы засунули это в саквояж?

ОН. Вы велели положить туда все ваши ценности.

ОНА. Я имела в виду бриллианты, и вы отлично знали это, негодяй.

ОН. Принцесса, я не думал, что у вас снова будут приступы. Я надеялся, что при мне паника не повторится. Я...

ОНА. Дайте таблетку и джина...


   Звонит телефон.
ОН (берет бутылку джина и направляется к телефону; садится, зажав бутылку между колен). Алло! О, мистер Хэтчер!.. Да?.. Разве?.. Как это странно!.. Но, мистер Хэтчер, подождите хоть немного… Я понимаю, что таковы ваши правила, но… И мисс Александра дель Лаго...

ОНА (шипит). Не называйте моего имени!

ОН. ... слишком утомлена. Мистер Хэтчер, в таком состоянии она не может продолжать путешествие. Уверен, вы не захотите взять на себя ответственность, если что-нибудь случится с мисс дель Лаго...

ОНА (кричит). Не называйте моего имени!

ОН. ... если она тронется с места в таком состоянии...

ОНА. Повесьте трубку! (Чанс повинуется, подходит к ней, подает стакан.) Хочу все забыть, хочу забыть, кто я...

ОН. Этот Хэтчер - зануда, он не успокоится, пока...

ОНА (пьет). Пожалуйста, замолчите. Я забываю!

ОН (принимает пустой стакан). Хорошо. Забывайте. Что может быть прекраснее! Я бы и сам хотел забыть, если бы мог...

ОНА. Я могу! Я хочу. Я забываю... забываю... (Замирает.)



Чансу приходит в голову некая мысль. Он достает из чемодана магнитофон, ставит на пол, около принцессы, включает.

ОНА. Где вы там?

ОН. Ищу зубную щетку.

ОНА (отбрасывает кислородную маску). Уберите, пожалуйста.

ОН. Вы уверены, что больше не понадобится?

ОНА (смеется, все еще задыхаясь). Да, слава Богу. Уберите ее поскорее. Я выгляжу в ней ужасающе.

ОН (забирает маску). Нет, почему - даже экзотично. Вы похожи на принцессу с Марса или на насекомое под увеличительным стеклом.

ОНА. Благодарю.

ОН. Вы уверены, что вам не нужен врач?

ОНА. Ради бога, нет...

ОН. Почему вы так страшитесь докторов?

ОНА (быстро, задыхаясь). Ничего же не случилось. Со мной часто так бывает. Меня что-то тревожит... И я задыхаюсь. Вот и все. Я просыпаюсь и не знаю, где была, кто... был со мной, на меня наваливается панический страх.

ОН. А сейчас, принцесса, вам лучше?

ОНА. Не совсем. Но я приду в себя. Приду.

ОН. Вы полны комплексов, толстеющая леди.

ОНА. Как вы меня назвали?

ОН. Толстеющая леди.

ОНА. Почему? Разве моя фигура изменилась?

ОН. После неудачи вы изрядно прибавили в весе.

ОНА. Какой неудачи? Я не помню.

ОН. Вы так хорошо управляете своей памятью?

ОНА. Да. Пришлось научиться. Где я? В больнице? А вы кто, вы мужчина - сиделка?

ОН. Я забочусь о вас, но я не сиделка.

ОНА. Но вы служите у меня, не так ли?

ОН. Я не получаю у вас жалования.

ОНА. Я просто оплачиваю расходы?

ОН. Вы оплачиваете счета.

ОНА. Так-так. Понимаю. (Трет глаза.) Вижу вас очень смутно. Разве я не ношу очков? Где мои очки?

ОН. Вы упали в них.

ОНА. Они разбились?

ОН. Одно стекло треснуло.

ОНА. Хорошо, дайте мне то, что от них осталось. Просыпаясь в обществе мужчины, я, по крайней мере, должна знать, как он выглядит...

ОН (идет к чемоданам, закуривает). Вы знаете, как я выгляжу.

ОНА. Нет.

ОН. Да.

ОНА. Да говорю вам - не помню. Все вылетело из головы.

ОН. Я не верю в потерю памяти.

ОНА. И я не верю. Но в то, что случается с тобой, приходится верить.

ОН. Вы мне нравитесь. Вы прелестное чудовище.

ОНА. У вас молодой голос. Вы молоды?

ОН. Относительно.

ОНА. Хороши собой?

ОН. Считался самым красивым парнем в этом городе.

ОНА. А город большой?

ОН. Средний.

ОНА. Я так и думала. Я люблю хорошие приключенческие романы. Я читаю их перед сном, и если мне удается уснуть, - значит, они хороши. Но ваш вряд ли заинтересует меня. Найдите мои очки.

  

Чанс подает ей очки. Она надевает их и разглядывает его.
ОН. Я отвечаю вашим требованиям?

ОНА. Кажется. (Отбрасывает очки в сторону.) Выньте разбитое стекло, а то осколки попадут мне в глаз.

ОН (выполняет приказ, затем швыряет очки на столик). Вы любите командовать, не так ли?

ОНА. Я привыкла к этому.

ОН. А если вами будут командовать?

ОНА. Который час?

ОН. Я заложил часы. Посмотрите на свои.

ОНА. Где мои?

ОН. Они стоят. На них пять минут восьмого. Платиновые?

ОНА. Нет. Это обычное белое золото. Я никогда не вожу с собой очень дорогие вещи.

ОН. Почему? Вас часто обкрадывали? Или вам часто приходилось падать вниз?

ОНА. Куда?

ОН. Вниз. Или вы не знаете, что это такое?

ОНА. Подайте телефон.

ОН. Зачем?

ОНА. Я сказала - подайте телефон.

ОН. Я не глухой. Спрашиваю - зачем?

ОНА. Хочу выяснить, где я и кто вы такой.

ОН. Эй-эй, полегче на поворотах!

ОНА. Дадите телефон или нет?

ОН. Успокойтесь, а то снова начнется приступ. (Обнимает ее за плечи.)

ОНА. Пожалуйста, оставьте.

ОН. Расслабьтесь, обопритесь на меня. (Прижимает ее к себе.)

ОНА (замирает, чуть вздрагивая, как подстреленный заяц). Ужасное чувство... Потеря памяти - это как ловушка. Будто кто-то, кого я любила, умер, а я не могу вспомнить, кто это был.

ОН. Но свое-то имя вы помните?

ОНА. Да.

ОН. Как вас зовут?

ОНА. Есть причины, по которым я предпочитаю не называть вам свое имя.

ОН. Но я его знаю. В "Палм Бич" вы зарегистрировались под вымышленным именем, но я узнал подлинное. И вы подтвердили мне его.

ОНА. Я принцесса Космонополис.

ОН. Да, вы были известны как...

ОНА (резко поднимается). Нет. Замолчите... Где моя машина?

ОН. На стоянке отеля, принцесса.

ОНА. А, значит, это отель?

ОН. Это старый фешенебельный отель "Ройял Палмз" в Сэнт-Клауде.

ОНА (пытаясь встать). Помогите мне!

ОН. Что вы хотите? Я подам.

ОНА. Я хочу подойти к окну.

ОН. Зачем?

ОНА. Посмотреть.

ОН. Я могу описать вам вид из окна.

ОНА. Вы убеждены, что я доверюсь вашему описанию?

ОН. О-ля-ля!

ОНА. Боже мой! Я просила помочь мне, а вы... (Встает и, неуверенно покачиваясь, осторожно, как бы боясь чего-то, подходит к окну. Долго смотрит.)

ОН. Как вы находите мой город?

ОНА. Я вижу пальмовый сад.

ОН. А широкое шоссе за ним?

ОНА. Да. Полоска песка, а дальше ничего, кроме воды и... (Слабо вскрикивает и отворачивается от окна.) О Боже, я вспомнила то, что хотела забыть. Будь проклят конец моей жизни! (Глубокий судорожный вздох.)

ОН (бросаясь на помощь). Что случилось?

ОНА. Помогите! В постель! О Боже, не зря я старалась все забыть!

ОН (усаживая ее, сочувственно). Кислород?

ОНА. Нет. Где лекарство? Надеюсь, вы не забыли его в машине?

ОН. А-а, лекарство! Оно под матрасом. (Приносит маленькую коробочку.)

ОНА. Что за дурацкое место вы выбрали! На свете существуют горничные. Они стелют постели и могут обнаружить то, что лежит под матрасом.

ОН. И что тогда?

ОНА. Ничего хорошего. Год в тюрьме, конечно, в самой модерновой, для выдающихся наркоманов. А вы, прекраснейший, глупейший юноша, этого как будто не знаете?

ОН. Как вам удалось провести таможню?

ОНА. А я не имела с таможней никакого дела. Корабельный врач прописал мне курс уколов, и лекарство преспокойно пересекло океан. Правда, этот молодой джентльмен решил потом пошантажировать меня... (Решительно поднимается.)

ОН. Ну и что? Не вышло?

ОНА. Конечно, нет... Кто поверит такой чепухе? Вы слишком много говорите и задаете ненужные вопросы. (Поворачивается лицом к залу. Тотчас объект ее внимания резко меняется.) У меня нервы расшатаны. Мне это необходимо. Долгие годы все они убеждали меня... Они говорили, что я настоящая актриса, - не мимолетная звезда, чья карьера связана только с молодостью, и глупо бояться быть на экране или на сцене женщиной средних лет... Нет, надо уметь точно определить время, когда лучше всего уйти. Я сумела. Я ушла вовремя. Ушла? Куда? Зачем? На мертвую планету... Куда можно уйти от искусства, от себя? Я действительно была настоящей актрисой. И вот я отправилась на Луну... Но на Луне нечем дышать. Я стала задыхаться на этой испепеленной планете, где дни текут за днями, не принося с собой ничего, и тогда я обнаружила... (Чанс встает и направляется к ней с приготовленной сигаретой.) Я обнаружила это, что помогает усыпить тигра, бушующего во мне... О, этот ненасытный тигр! Он мечется в джунглях моей души... Где бы я ни была, чтобы я ни делала, он всегда ненасытен, всегда бушует. Ах, если бы я и в самом деле была стара. Но я не стара... Я просто не молода, не молода... Я больше не молода...

ОН. Нам всем суждено...

ОНА. Пока этот тигр - жажда творчества - бушует во мне, я не могу стать старой...

ОН. Никто не хочет стареть.

ОНА. Звезды в отставке иногда дают уроки. Или занимаются живописью. Рисуют цветы в горшках или пейзажи... Я тоже могла бы писать пейзажи планеты, по которой я мечусь, как потерянный странник. Если бы только я сумела нарисовать пустыню и странников, если бы смогла нарисовать. Печально... Дайте закурить... Экран - точное зеркало... Есть такая штука - крупный план. Камера приближается в плотную, а ты стоишь неподвижно, и твоя голова, твое лицо как бы попадает в раму картины, освещенной ярким светом.... И вся твоя страшная жизнь кричит...

ОН. А может быть, вам показалось, и это вовсе не был провал?

ОНА. Не провал? После крупного плана они зашевелились... Люди в зале... Я слышала их шепот, их насмешливый шепот... "Это она?" "Неужели она?" "Она?" Я надела на премьеру моего фильма платье со шлейфом... После этого крупного плана я поднялась с места, и началось бесконечное отступление - прочь, прочь, прочь... Какой-то маленький незнакомый человек, цепляясь за меня, кричал: "Остановитесь, остановитесь!" Я повернулась и ударила его... Отпустила шлейф и ринулась вниз... Споткнулась, конечно, и покатилась... по мраморным ступенькам, как пьяная портовая шлюха... на дно... Руки, чьи-то сострадательные руки... без лица, подняли меня.... А потом... лечу, лечу, не останавливаясь... Господи, это еще не прошло... Нельзя оставить сцену, когда в твоем сердце еще живет и мечется душа актрисы, в твоем теле, в твоих нервах... Нет, это уже прошло... Рано или поздно человек теряет то, во имя чего он живет. Тогда - или умираешь, или находишь что-то взамен. Это мое что-то... (Обернувшись к нему.) Не понимаю, почему я рассказываю вам все это. Я ведь совсем вас не знаю.

ОН. Очевидно, я внушаю доверие.

ОНА. Если так, то я сошла с ума. Скажите мне, что за море там, за пальмовым садом и шоссе? Я вспомнила, как мы свернули на запад от моря и поехали по Старому испанскому шоссе.

ОН. Мы снова вернулись к морю.

ОНА. Какому?

ОН. К заливу.

ОНА. К заливу?

ОН. К заливу непонимания.
Бьют колокола.

ОНА. Какой сегодня день?

ОН Воскресенье.

ОНА. Воскресенья всегда тянутся бесконечно. Верно, мальчик?

ОН. Не называйте меня так. Это звучит унизительно.

ОНА. Почему, Карл?

ОН. Я не Карл. Я Чанс.

ОНА. Но вы назвались Карлом. Вы не преступник?

ОН. Нет. (Она внимательно смотрит на него, идет к двери, открывает ее и оглядывается.) Вы все еще не доверяете мне?

ОНА. Человеку, который скрыл свое имя.

ОН. В отеле "Палм Бич" вы тоже зарегистрировались под чужим именем.

ОНА. Да. Чтобы избежать репортеров и соболезнований, от которых я бегу. (Подходит к окну. Пауза.) Итак, мы с вами не пришли к пониманию.

ОН. Нет, мэм.

ОНА (отворачивается от окна и смотрит на него). Почему все-таки?

ОН. У каждого что-то свое на уме.

ОНА. Что же у вас на уме?

ОН. Вы говорили, что ваш огромный капитал вложен в одну из студий Голливуда, и вы могли бы устроить мне контракт. Я не очень поверил вам. Правда, вы не похожи на авантюристок, с которыми я встречался прежде, но авантюристки бывают разного пошиба. Когда мы впервые остались в вашем номере, вы достали бланки для контрактов, и мы подписали их. И три типа, которых я нанял в баре, засвидетельствовали наш договор у нотариуса.

ОНА. Что у вас еще на уме?

ОН. Я не очень верю в это. Вы знаете, что такие бумаги можно купить за шесть долларов в любом канцелярском магазине. Меня обманывали настолько часто, что я потерял веру во все...

ОНА. Вы правы.

ОН. Контракт, который мы подписали, полон лазеек.

ОНА. Честно говоря, да. Я могу от него отказаться в любую минуту. И студия тоже. У вас есть хоть капля таланта?

ОН. К чему?

ОНА. К игре, бэби, к игре.

ОН. Сейчас я уже не уверен в этом. Прежде у меня было множество шансов проявить себя, но когда я бывал почти у цели, всякий раз что-то не получалось.

ОНА. Из-за чего? Из-за чего? Вы сами знаете, из-за чего? (Чанс поднимается. Слышна жалобная музыка.) Страх?

ОН. Нет, это не страх, это ужас... Иначе бы я не превратился в вашего лакея, который таскается с вами по всей стране. Стал бы я это делать!.. Если бы не ужас, я давно был бы звездой первой величины.

ОНА. Карл!

ОН. Чанс... Чанс Уэйн. Вы и это не в силах запомнить.

ОНА. Чанс, вам не к лицу эта отвратительная грубость... Вернитесь к своей юности.

ОН. Чтобы быть подобранным первой встречной богатой лавочницей?

ОНА. Я не авантюристка, поверьте мне.

ОН. Принцесса, вы знаете, что весь наш разговор записан на магнитофон?

ОНА. О чем вы?

ОН. Послушайте. Я прокручу пленку. (Достает магнитофон.)

ОНА. Откуда это у вас?

ОН. Вы купили мне в Палм Бич. Я сказал, что мне нужно работать над дикцией. (Включает магнитофон.)
Голоса Чанса и принцессы: "Как вам удалось провести таможню?" - "А я не имела с таможней никакого дела. Корабельный врач прописал мне курс уколов..."
ОНА. А вы ловкий парень.

ОН. Ну, и как вы себя чувствуете на этом бочонке с порохом? (Выключает магнитофон.)

ОНА. Это шантаж? Где мое норковое манто? (Чанс презрительно срывает его с вешалки в шкафу и швыряет ей.) Где саквояж с драгоценностями? (Чанс подталкивает к ней саквояж, она открывает его и перебирает украшения.) Каждый предмет детально описан и застрахован у Ллойда в Лондоне.

ОН. Так кто же ловкач? Будете считать деньги?

ОНА. Я не вожу с собой наличных.

ОН. Уже заметил. Вот ручка, можете подписать чек. (Принцесса смеется.) Если вы так смеялись и на экране, нечего удивляться провалу вашей последней картины.

ОНА. Вы что, всерьез пытаетесь шантажировать меня?

ОН. Вам придется поверить в это. Вы угодили в грязь, принцесса.

ОНА. Язык подонков понятен всякому, кто хоть однажды столкнулся с ними. Вы плохо играете эту роль, это не ваша роль, Чанс. Страшно подумать, до какого же отчаяния надо докатиться, чтобы шантажировать меня. Меня! Александру дель Лаго! Это так глупо, трогательно, беспомощно... Вы вдруг стали мне близки, Чанс! Где вы родились? Верно, вы из хорошей семьи с прочными традициями, и только одно помешало вам - лавровый венок, полученный слишком рано и без достаточных усилий... Где альбом с вырезками о ваших маленьких театральных успехах и с фотографиями, на которых вы повсюду на заднем плане?

ОН. Здесь, здесь. (Вытаскивает из ее сумки чековую книжку и протягивает ей.) Подписывайте или...

ОНА. Или что? (Показывает ему на ванную комнату.) Примите холодный душ. Я не люблю потные, разгоряченные тела. Ваши условия я могу принять только при неукоснительном выполнении моих. Я плачу за хорошую работу! Уберите! И вашу ручку, она течет... Когда монстр встречает монстра, один из них должен уступить, а я никогда не сдаю позиций. Я гораздо старше вас, и я талантлива от природы... Вы поставили маленькую карту против козырного туза. Вы поторопились. Чеки подписывают потом. Я могу заплатить вам, Чанс, поскольку вы мой слуга. Слуга - запомните это. Я была звездой и научилась обходить налоги. Мой муж был принц великой коммерции. Он научил меня обращаться с деньгами... А теперь, Чанс, пожалуйста, запомните, на каких условиях я согласна платить вам... (Пауза.) Забудьте легенду обо мне. Даже если у меня действительно больное сердце и день моей смерти определен, никогда не упоминайте при мне слово "смерть", никогда, никогда... Считается, что я жажду смерти, но я хочу жить - безумно, бесстыдно, на любых условиях. У меня есть только один путь - забыть все. (Чанс отходит к окну. Она говорит тихо.) Чанс, можете ли вы дать мне забвение? Вы нужны мне. И если я говорю "сейчас" - это значит сейчас. А потом я позвоню кассиру и прикажу оплатить чеки наличными...

ОН (медленно оборачивается и смотрит на Принцессу). И вам не стыдно?

ОНА. Мне - стыдно. А вам? Ха-ха-ха! (Заливается продолжительным смехом, берет его за руку и уводит за собой).
На сцену возвращается Писатель, смотрит вслед исчезнувшей паре.
  ПИСАТЕЛЬ. Мне кажется, ближе всех к образу Чанса стоит один человек, который был для меня кем-то вроде компаньона-няньки-сторожа. Он был чудесным парнем… (подчеркнуто) не гомосексуалистом! Мне кажется, будет некорректно, если при каждом упоминании нового мужчины вы станете думать, что он гомосексуалист. Уверяю, что я знал и любил многих мужчин, которые не были такими. Так вот, я до сих пор обожаю его, но должен избегать с ним видеться, так как даже короткая и случайная встреча с ним возвращает меня к этому катастрофическому десятилетию моей жизни, к шестидесятым. (Достает из кармана скомканную ранее записку.) Этот вопрос мне наиболее часто задают интервьюеры - какая моя самая любимая пьеса среди написанных мною, число которых - ах! всегда ускользает из моей памяти… Ох! пьесы, пьесы!.. Их пишут, и если им везет, их ставят, а если им везет по-крупному, что встречается крайне редко, то постановки бывают очень даже успешными, настолько… (Икает и пьет воду.) После большого успеха «Трамвая», вполне заслуженного успеха, мой продюсер Айрин Селзник, отвергла «Татуированную розу»…

На экране надпись: «Пьеса «Татуированная роза», 1950 г.».

… довольно сокрушительно отвергла, сообщив мне, что это материал для оперы, а не для пьесы. (Снова пьет воду.) Итальянская кинозвезда Анна Маньяни была великолепна в роли Серафины в экранизации «Розы».



На экране надпись: «Фильм «The Rose Tattoo» (1955), Кинокомпания Paramount Pictures, США».

Эта пьеса - объяснение в любви к миру. Она пронизана счастливой любовью к Фрэнки, я посвятил эту пьесу ему, моему дорогому маленькому Фрэнки, моей самой большой в жизни любви. (Вздыхает и стоит некоторое время молча, потом достает платок и громко сморкается). Всякое хорошее искусство - это нескромность. Не буду настаивать на том, что эта моя болтовня - искусство, но ей придется быть нескромной, раз уж она имеет дело с моей жизнью. Я, конечно, мог бы посвятить этот вечер обсуждению искусства драмы, но как это было бы скучно… Так вот! Я не сразу влюбился в Фрэнки. На самом деле, я вначале долго колебался, переводить ли все это на постоянную основу. Я слишком привык к свободе. И однажды вечером, со всей возможной деликатностью, я спросил у него, не будет ли лучше, если он будет оставаться не каждую ночь, а только через раз. Он категорично ответил: «Нет!», и остался со мною на… четырнадцать лет. (Пьет воду.) Я бы пропустил стаканчик чего-нибудь покрепче. Но, кажется, мои мозги и печень в их нынешнем состоянии совсем перестали выносить спиртное. Я и так похерил всякую хронологию, перескакиваю с пятого на десятое, и, наверно, становлюсь эксцентричным… Прошу меня извинить, что такая большая часть моих речей посвящена любовным похождениям, но я поздно начал. А когда все-таки начал, то пустился во все тяжкие. Моя первая пьеса была поставлена, когда мне было двадцать четыре, я жил в доме моего деда в Мемфисе. Тогда же я начал реализовывать и другое свое стремление, которое ясно ощущал в себе, - к молодым людям. Мой первый и последний доведенный до конца сексуальный опыт с женщиной имел место несколько позже, когда я вернулся на год на кафедру драмы в университете Айова. Это было осенью 1937 года. Девушка была, по всей видимости, прирожденной нимфоманкой, я буду звать ее Салли. Ее груди были самые заметные во всем университете. Мы занимались любовью каждый вечер, две или две с половиной недели, пока не начались рождественские каникулы. Я научился сдерживать оргазм. (Вздохнув.) В те дни я мог продолжать и после оргазма. В один из уик-эндов состоялась премьера моей пьесы, поставленной одним полупрофессиональным театром. Тогда я впервые почувствовал вкус крови, выпущенной критиками, они в пух и прах разгромили мой труд. После этого была отчаянно пьяная вечеринка в чьем-то номере в отеле в центре города. Я внезапно бросился к окну, но меня схватили, и не могу вспомнить точно - было ли у меня намерение выпрыгнуть. Точно одно, что я уже знал: писательство - моя жизнь, а его провал - моя смерть. Когда я вернулся после каникул, Салли не захотела видеться со мной. Она сказала, что что-то случилось, что – скажет позже. Через несколько дней мы встретились снова, и она сказала мне, что беременна. Я не поверил. Я подозревал, что она встречается с другим парнем, и оказался прав. Это был стопроцентный жеребец! При расставании она сказала мне: «Я люблю тебя, Том, и не хочу делать тебе больно. Я нехорошая. Я не беременна, я все сочинила. Все дело в том, что я одержима сексом, я хочу его двадцать четыре часа в сутки. И я бы затрахала всю твою жизнь».

Звонит телефон. Писатель снимает трубку.

Алло!.. Мисс Салли?.. Как поживаете, мисс Салли?.. Да, я как раз собирался звонить вам, чтобы сообщить новость... Не слышно?.. (Кричит во весь голос.) Мисс Салли, никогда больше не звоните мне из вестибюля гостиницы! Там слишком шумно, слишком много людей разговаривают, неудивительно, что вы меня не слышите! Так слушайте, мисс Салли, у меня нет ничего серьезного. Мы только что получили медицинское заключение, у меня все в полном порядке, если не считать расстройства, которое называется... спастический... спастический колит!.. (Кричит в кулису.) Мэгги, пойди-ка сюда и поговори с этой дурой. Я с ней глотку сорвал! (Закуривает в стороне.)



Входит Она в образе Маргарет, берет телефонную трубку.

      ОНА (мелодичным голосом). Мисс Салли?.. Это Мэгги говорит… (взглянув на Писателя) невестка мистера Поллита, да-да, жена Брика, его младшего сына. Как приятно слышать ваш голос. А вы меня слышите?.. Вот и славно! (Снова взгляд на Писателя.) Папа только хотел сообщить вам, что получено медицинское заключение из Очснерской клиники и что у Папы нашли спастический колит... Да, спастический колит, мисс Салли... Совершенно верно, спастический колит. До свидания, мисс Салли, надеюсь, до скорой-скорой встречи! (Кладет трубку.) Она меня прекрасно слышала. Я давно обнаружила, что, когда говоришь с глухими, надо не кричать, а лишь четко произносить слова. Моя богатая родственница, старая тетушка Корнелия, была глуха как пень, однако я научилась говорить так, чтобы меня она слышала: каждое словечко выговаривала медленно, внятно, близко к ее уху. По вечерам читала ей "Коммерческий вестник" - все подряд, даже страницы объявлений, она ни строчки не давала пропустить. И так каждый Божий день. Но какая же подлая оказалась старуха! Знаете, что она оставила мне после смерти? Подписку до конца года на пять журналов и библиотечку дешевых изданий, полную самых скучных книг, которые когда-либо были написаны! Все остальное досталось ее сестре, ужасной стерве, еще подлее, чем она!


ПИСАТЕЛЬ. Как его щиколотка, Мэгги?

ОНА. Сломана.

ПИСАТЕЛЬ. Знаю, что сломана. Я спрашиваю, все еще сильно болит?

ОНА. Боюсь, я не смогу ответить на этот вопрос. Лучше спросите у него самого…


За сценой довольно занудный голос: «Папа Поллит! Папа Поллит!»

ПИСАТЕЛЬ (кричит в кулису.) Сейчас иду! (Направляется к выходу, но при самом выходе поворачивается и быстро показывает пальцем сначала на дверь ванной, затем на бар, спрашивая жестами: "Он пил?" Она делает вид, будто ничего не понимает, пожимает плечами и поднимает брови, показывая, что она совершенно озадачена этой пантомимой. Он устремляется обратно к ней.) Брось! Не прикидывайся дурочкой! Я спрашиваю, много он уже хватил спиртного?


      ОНА (с коротким смешком). О, по-моему, выпил бокал после ужина.
      ПИСАТЕЛЬ. Не смейся над этим! Одни мужчины после женитьбы перестают пить, а другие, наоборот, начинают! Брик ни капли в рот не брал до того, как...
      ОНА (выкрикивает). Это несправедливо!
      ПИСАТЕЛЬ. Справедливо или несправедливо, но я хочу задать тебе один вопрос: ты делаешь Брика счастливым в постели?
      ОНА. Почему вы не спросите, делает ли он меня счастливой в постели?
      ПИСАТЕЛЬ. Потому что я знаю, что...
      ОНА. Это все - обоюдно!
      ПИСАТЕЛЬ. Что-то здесь не так! Ты бездетна, а мой сын пьет! (Его опять зовут, и, произнося последнюю реплику, он торопливо идет к выходу; у самого выхода оборачивается.) Когда брак разлаживается, причину надо искать в койке!
      ОНА. Это...

      Писатель уходит.

...несправедливо...

Маргарет остается одна, втягивает голову в плечи, сутулится, прижимает к лицу руки со сжатыми кулаками и крепко зажмуривает глаза, как ребенок в ожидании укола. Когда снова открывает глаза, ее взгляд падает на продолговатое овальное зеркало; она бросается к нему, скривив лицо, рассматривает себя и спрашивает: "Ты кто?" Затем слегка приседает, словно кошка, сжавшаяся перед прыжком, и отвечает себе измененным голосом - высоким, тонким, передразнивающим: "Я кошка Мэгги!" Надпись на экране: «Сцена из пьесы «Кошка на раскаленной крыше».

      ОН (приоткрыв дверь ванной). Ушел?


      ОНА. Ушел.

Брик открывает дверь ванной и, ковыляя - у него сломана в щиколотке нога, на ней гипсовая повязка, направляется прямо к бару с пустым стаканом в руке. Он тихо насвистывает. Выражение спокойной отрешенности, которое бывает у людей, прекративших борьбу, придает ему дополнительное обаяние. Однако время от времени, когда его равновесие оказывается потревоженным, за этой отрешенностью мелькает, словно молния на ясном небе, нечто такое, что говорит о глубоко запрятанном душевном разладе. Маргарет провожает его взглядом.

ОНА (нерешительно подносит руку к горлу - так, словно ей трудно глотнуть). Знаешь, если бы наша интимная жизни просто угасла, постепенно и естественно сошла на нет, но... ведь она оборвалась внезапно, намного раньше, чем это обычно бывает, и она обязательно возродится - так же внезапно. Я уверена в этом. Вот для чего я стараюсь остаться привлекательной. В ожидании того момента, когда ты снова увидишь меня так, как видят другие мужчины. Да-да, как видят меня другие мужчины! Они по-прежнему глазеют на меня, Брик, и им нравится то, что они видят. Да-да! Кое-кто из них готов многое отдать... Посмотри, Брик! (Стоя перед зеркалом, она обеими руками касается своей груди, потом бедер.) Какое еще упругое у меня тело! Ни здесь, ни здесь ничего не опустилось, ни капельки... (Она говорит тихим, дрожащим голосом, в котором звучит детская мольба.)


Я все еще возбуждаю желание в мужчинах. Лицо у меня иногда бывает осунувшимся, но фигура отлично сохранилась, и мужчины продолжают любоваться ею. На улицах они как один оглядываются на меня. Не дальше как на прошлой неделе в Мемфисе всюду, куда бы я ни пошла, мужчины бросали на меня такие пламенные взгляды - сквозь платье жгло! В клубе, в ресторанах, в магазинах буквально каждый встречный мужчина пялил на меня глаза, потом оборачивался и смотрел мне вслед, А что было на вечере, который Элис задала в честь своих нью-йоркских кузенов?! Самый красивый мужчина в компании последовал за мною наверх и пытался войти вместе со мной в дамскую туалетную комнату: не отставал от меня до самой двери и сделал попытку протиснуться внутрь!
      ОН. Почему же ты его не впустила, Мэгги?
      ОНА. Хотя бы потому, что я не настолько вульгарна. Пусть бы даже мне и хотелось уступить. Сказать, кто это был? Великолепный Максвелл, вот кто!
      ОН. Как же, помню, помню, хороший был нападающий, но получил какую-то травму спины и сошел с арены.
     ОНА. Теперь у него нет травмы и нет жены, и он по-прежнему ко мне неравнодушен!
      ОН. В таком случае надо было впустить его в туалетную.
      ОНА. Чтобы меня застали там с ним? Я не настолько глупа. О, может, когда-нибудь я еще изменю тебе, раз уж ты так оскорбительно толкаешь меня на это! Но если я и встречусь с каким-нибудь мужчиной, то, будь уверен, я позабочусь о том, чтобы ни одна душа не узнала. Потому что я не намерена давать тебе повод развестись со мной как с неверной женой.
      ОН. Мэгги, я не стал бы разводиться с тобой как с неверной женой. Разве ты не знаешь? Да я бы только рад был узнать, что ты нашла себе любовника.
      ОНА. Нет уж, лучше не рисковать. Предпочитаю быть кошкой на раскаленной крыше.
      ОН. Не очень это, наверно, уютно - быть кошкой на раскаленной крыше... (Начинает тихонько насвистывать.)
      ОНА. Да, конечно, но я смогу вытерпеть столько, сколько потребуется.
      ОН. Ты могла бы уйти от меня, Мэгги. (Снова насвистывает.)
      ОНА (резко поворачивается и бросает на него яростный взгляд). Не хочу! И не уйду! К тому же, если бы я ушла от тебя, ты не смог бы мне дать ни цента, кроме того, что тебе подкинет Папа, а он умирает от рака! (Зажигает сигарету и ходит с ней по комнате.)

До сознания Брика медленно доходит то, что сказала Маргарет, он растерян и вопросительно смотрит на нее.

      ОН. Но все говорят, что он здоров и диагноз благоприятный…


      ОНА (отложив сигарету, грубо перебивает его). Опухоль злокачественная, и это последняя стадия. Так что сегодня его последний день рождения!
      ОН (помолчав). Папа знает?
      ОНА. Ну что ты, разве таким больным когда-нибудь говорят об этом? Никто не говорит им: "Вы умираете". Все должны их обманывать. Они сами себя должны обманывать.
      ОН. Зачем?
      ОНА. Затем, что люди мечтают жить вечно, вот зачем! Но большинство хочет вечной жизни на земле, а не на небе.

      Он реагирует на этот проблеск юмора коротким, невеселым смешком.

Вот так... (Подводит брови и глаза.) Такие дела... (Оглядывается вокруг.) Куда я положила сигарету? Не хватало еще поджечь этот дом, да еще когда здесь братец Гупер с женой и всем своим выводком! Подумать только, Брик, у них уже пятеро и шестой на подходе. И весь этот выводок они приволокли сюда, словно скотину на сельскохозяйственную выставку. Посмотри, они все время демонстрируют своих деток, все время заставляют их показывать номера! «Малыш, покажи-ка дедуле, как ты умеешь делать то, покажи дедуле, как ты умеешь делать это; ну-ка, лапуся моя, скажи дедуле стишок. А ты, сладенькая, покажи, какие у нас ямочки!» И этот цирк продолжается без конца, а в промежутках между номерами - постоянные намеки на то, что мы с тобой не обзавелись ни одним ребенком, совершенно бездетны и поэтому совершенно бесполезны. Все это, конечно, смешно, но и противно тоже, потому что очень уж заметно, чего они добиваются!


      ОН (безразличным тоном). Чего же они добиваются, Мэгги?
      ОНА. Ты сам знаешь, чего они добиваются!
      ОН. Нет, я не знаю, чего они добиваются.
      ОНА. Хорошо, мой мальчик, я скажу тебе! Они добиваются того, чтобы тебе не досталась плантация твоего отца, и теперь, когда мы знаем, что Папа умирает от рака... (Нашла сигарету и жадно затягивается, выпуская дым.) А Гупер и Мэй - они давно знают. О, они отлично знают! Они первыми получили все сведения из Очснерской клиники. Вот почему они прикатили сюда со всеми своими уродами. Именно поэтому. А ты знаешь одну вещь? Что Папа еще не составил завещания? Папа никогда в жизни не составлял завещания, и они теперь из кожи лезут, стараясь покрепче внушить ему, что ты спиваешься, а я не имею детей!

Он какое-то время продолжает пристально смотреть на нее, затем, буркнув что-то резкое, но невнятное, поспешно ковыляет в глубину сцены.

      ОНА (продолжая). А ты знаешь, я ведь люблю Папу, искренне люблю этого старика, действительно люблю его. Знаешь...


      ОН (тихо, рассеянно). Да, знаю...
      ОНА. Я всегда восхищалась им, несмотря на его грубые манеры, непристойный язык и тому подобное. Потому что Папа остается самим собой и не стыдится быть таким, какой он есть. Он не стал корчить из себя джентльмена-плантатора, он до сих пор остается деревенщиной с низовьев Миссисипи, таким же неотесанным деревенщиной, каким он, наверно, был, когда работал здесь простым надсмотрщиком у прежних владельцев имения. Но он стал-таки со временем хозяином этого имения и превратил его в самую большую и самую доходную плантацию во всей Дельте. Папа всегда мне нравился... (Выходит на просцениум.) Значит, это последний его день рождения. Жалко! Но приходится смотреть фактам в лицо. Нужно много денег, чтобы заботиться о пьянице, а именно эта высокая обязанность легла с некоторых пор на мои плечи.
      ОН. Ты не обязана заботиться обо мне.
      ОНА. Обязана. Когда двое находятся в одной лодке, они должны заботиться друг о друге. Во всяком случае, тебе потребуются деньги на отборное виски, когда ты прикончишь весь запас. Или ты удовольствуешься девятицентовым пивом? Мэй с Гупером замышляют лишить нас прав наследства на имение Папы, они хотят сыграть на том, что ты пьешь, а я бездетна. Но мы можем сорвать их планы. Мы сорвем их планы! Брик, знаешь, всю свою жизнь я была ужасно, отвратительно бедна! Это правда, Брик!
      ОН. Я не говорил, что это неправда.
      ОНА. Всегда должна была подлизываться к людям, которых терпеть не могла, потому что они имели деньги, а я была бедна как церковная мышь. Ты не знаешь, каково это. Так я скажу тебе: это все равно как если бы ты оказался за тысячу миль от своего виски! И должен бы был добираться до него с этой сломанной ногой... без костыля!.. Вот каково приходится, когда ты бедна как церковная мышь и должна подлизываться к родственникам, которых ты ненавидишь, потому что у них есть деньги, а у тебя нет ничего, кроме чужих обносков да нескольких заплесневевших от старости трехпроцентных государственных облигаций. Мой папочка, видишь ли, был любитель выпить, это у него стало страстью, совсем как у тебя! А бедная мама должна была делать вид, будто ничего не произошло и мы по-прежнему занимаем положение в обществе, тогда как весь наш доход составляли полтораста долларов в месяц по этим старым государственным облигациям! В тот год, когда я впервые появилась в обществе, когда состоялся мой первый выезд в свет, у меня было всего два вечерних платья! Одно из них мать сама сшила мне по выкройке из журнала мод, а другое - поношенное - дала мне противная богатая кузина, которую я на дух не переносила! На нашей с тобой свадьбе я была в подвенечном платье моей бабушки... Вот почему я чувствую себя кошкой на раскаленной крыше!

Брик все еще в глубине сцены, тихо насвистывает.

Молодой еще можно прожить без денег, но старой без денег не проживешь. В старости никак нельзя без денег, потому что быть старой и без денег - это слишком ужасно. Можно быть или молодой, или богатой, но старой и бедной быть немыслимо. Это правда, Брик...



      Брик рассеянно насвистывает. За сценой кричат: «Брик! Маргарет! Мы ждем только вас».

(Кричит в ответ.) Сейчас идем. (Беспокойно движется по комнате и говорит как бы сама с собой.) Я знаю, в чем была моя ошибка... Где мои браслеты?.. (Начинает нанизывать на запястья целую коллекцию браслетов, по пяти-шести на каждую руку.) Я много об этом думала и теперь знаю, в чем была моя ошибка. Да, я совершила ужасную ошибку, когда рассказала тебе правду об истории с Капитаном. Ни под каким видом не должна была признаваться, это была роковая ошибка - рассказать тебе про тот случай с Капитаном.
      ОН. Мэгги, помолчи о Капитане. Я серьезно говорю, Мэгги; прикуси язык и помолчи о Капитане.
      ОНА. Да пойми же ты, что мы с Капитаном...
      ОН. Не думаешь ли ты, что я шучу, Мэгги? Может, тебя обманывает то, что я говорю не повышая голоса? Пойми, Мэгги, ты играешь с огнем. Ты... ты... ты преступаешь границы, преступать которые нельзя никому.
      ОНА. Нет уж, теперь я скажу все, что должна тебе сказать. Мы с Капитаном занимались любовью, если только это можно назвать любовью, потому что в результате каждый из нас ощутил, что стал еще немного ближе к тебе. Понимаешь ты, сукин сын этакий, ты слишком много требовал от людей - от меня, от него, от всех бедных, несчастных, жалких сукиных детей, которым довелось любить тебя, а таких было немало, да, таких было немало помимо меня и Капитана; ты чересчур многого требовал от тех, кто тебя любил, ты - высшее существо! Ты, божественный и несравненный! И вот мы с ним легли в постель, и оба вообразили в мечтах, что это я с тобой. И я, и он! Да-да-да! Это правда, правда! Что тут такого ужасного? Я не вижу в этом... По-моему, все дело в том... Да, я не должна была говорить тебе...
      ОН (сейчас голова его слегка откинута назад и неестественно неподвижна). Это Капитан сказал мне. Не ты, Мэгги.
      ОНА. Я сказала тебе!
      ОН. После того, как сказал он!
      ОНА. Какая разница, кто...
      ОН (бросается к краю сцены, зовет). Эй, девочка! Девочка! Скажи гостям, чтобы все шли сюда наверх! Пусть идут сюда!
     ОНА. Я не могу остановиться! Пускай приходят - я и при них стану говорить тебе об этом...
      ОН. Девочка! Ну, иди же, иди. Делай, что я тебе сказал, зови их!
      ОНА. ... потому что я должна, должна высказать тебе это, а ты, ты!.. Ты никогда мне не даешь! (Разражается рыданиями, потом берет себя в руки и продолжает почти спокойно.) Это было что-то прекрасное, идеальное, о чем говорится в греческих легендах; да и не могло быть ничем другим, ведь ты же есть ты, поэтому и было все так грустно, так ужасно. Это была такая любовь, которая никогда бы не смогла ни во что воплотиться, не принесла бы никакого удовлетворения, куда там, даже откровенного признания не допустила бы. Брик, поверь мне, Брик, я понимаю это, все понимаю! По-моему, это было... это было нечто благородное! Разве ты не видишь, с каким уважением я говорю об этом? Я только в одном, одном-единственном хочу убедить тебя: нужно позволить жизни продолжаться, пусть даже с мечтой о жизни... все... кончено...

      Брик сейчас без костыля. Опираясь на мебель, он передвигается по комнате туда, где остался костыль, и подбирает его.

(Горячо, словно одержимая какой-то неподвластной ей силой.) Помню, когда в колледже мы встречались вчетвером, Глэдис Фицджеральд и я, ты и Капитан, это больше смахивало на свидания между тобой и Капитаном. Мы же с Глэдис были при вас чем-то вроде компаньонок, словно вы нуждались в провожатых! Чтобы произвести хорошее впечатление на публику...
      ОН (угрожающе приподнимает костыль). Мэгги, ты хочешь, чтобы я ударил тебя этим костылем? Ты что, не знаешь, что я могу убить тебя этим костылем?
      ОНА. Господи, Боже мой, да убивай, пожалуйста, как будто мне не все равно!
      ОН. У человека раз в жизни бывает что-то большое, хорошее, настоящее. Большое, хорошее - и притом настоящее! У меня была дружба с Капитаном. А ты говоришь о ней грязно!..
      ОНА. Я не говорю о ней грязно! Я говорю о ней как о чем-то чистом.
      ОН. Не любовь к тебе, Мэгги, а дружба с Капитаном была для меня этим единственным, большим и настоящим. Ты же говоришь о ней грязно.
      ОНА. Значит, ты не слушал меня, не понял, что я говорю! Я говорю о ней как о чем-то до того чистом, что это убило беднягу Капитана! То, что было между вами, приходилось держать на льду, да-да, чтобы не испортилось, да! И смерть была единственным средством сохранить это...
      ОН. Я женился на тебе, Мэгги. Зачем бы я женился на тебе, Мэгги, если бы я был...
      ОНА. Брик, подожди разбивать мне голову, дай мне закончить! Я же знаю, поверь мне, я знаю, что только Капитан желал, да и то подсознательно, чтобы между вами возникло что-то такое, что не было бы абсолютно чистым... Позволь мне напомнить, как все было. Мы с тобой поженились в самом начале лета в год окончания нашего, старого Миссисипского университета и были счастливы, ведь правда же? Мы были счастливы, блаженствовали, вместе взрывались восторгом каждый раз, когда любили! Но осенью того же года вы с Капитаном отклоняете замечательные предложения работы, решив и дальше оставаться героями футбола, уже профессионалами. Той же осенью вы создаете свою команду, "Звезды Юга", чтобы навеки оставаться неразлучными друзьями-спортсменами! Но что-то тут не заладилось, что-то с вами - и со мной тоже! - начало твориться. Капитан стал прикладываться к бутылке... ты тогда повредил позвоночник и не мог играть в День благодарения в Чикаго - смотрел матч по телевизору, лежа на больничной койке в Толидо. Я поехала с Капитаном. "Звезды Юга" проиграли, потому что бедняга Капитан был пьян. Мы с ним пили тогда всю ночь в баре гостиницы, а когда над озером Мичиган начал заниматься холодный рассвет и мы, пьяные до головокружения, вышли полюбоваться им, я сказала: "Капитан! Ты должен или разлюбить моего мужа, или попросить его принять твою любовь!" Или то, или другое! Он наотмашь ударил меня по губам! Потом повернулся и побежал - наверняка так и мчался без остановки до дверей своего номера... Ночью я пришла к нему, поскреблась в дверь, как пугливая мышка, и он предпринял ту жалкую, напрасную, тщетную попытку доказать, что сказанное мной - неправда...

Брик поднимает костыль и, целя в Мэгги, наносит удар, но промахивается.

Этим я его и погубила - сказав ему правду, которую, как внушил себе он сам, как внушал ему тот мир, где он родился и вырос, твой и его мир, ни в коем случае нельзя говорить! Ведь так?.. С тех пор Капитан был конченый человек: он только пил и накачивался наркотиками... Кто подстрелил дрозда? Я, я... (откинув голову и крепко зажмурив глаза) своей стрелою милосердной!



      Брик снова наносит удар костылем; снова промахивается.

Промахнулся! Прости, я не пытаюсь оправдать мой поступок, Боже мой, нет! Я скверная, Брик. Не понимаю, зачем это нужно - притворяться хорошими, ведь хороших людей нет. Богатые и обеспеченные, те могут позволять себе соблюдать моральные нормы, обычные моральные нормы, но я никогда не могла позволить себе такую роскошь. Вот так-то! Зато я не притворяюсь! Уж в честности мне не откажешь, ведь правда? Родилась бедной, росла бедной и бедной, наверно, умру, если только не сумею урвать что-нибудь на нашу долю из наследства Папы, когда он умрет от рака! Но пойми же, Брик! Капитан умер! Я жива! Кошка Мэгги...



      Брик, неловко прыгая на одной ноге, снова пытается пришибить ее костылем.

...жива! Я жива! Я...



Он швыряет в нее костылем – костыль пролетает над ней. Брик, потеряв равновесие, падает лицом вперед на пол, и в этот же момент она заканчивает свою реплику.

...жива!



      Пауза.

(Говорит спокойно и решительно.) Брик, в Мемфисе я показалась врачу... гинекологу... Меня тщательно обследовали и сказали, что мы можем иметь ребенка, когда только захотим. А сейчас у меня как раз тот период, чтобы... Ты слушаешь меня? Ты слушаешь? Ты слушаешь меня?!
      ОН. Да. Я слышу тебя, Мэгги. (Приподнимаясь на руках.) Но, черт возьми, хотел бы я знать, как это ты собираешься зачать ребенка от мужчины, который тебя не переносит?
      ОНА. Над этим-то я и ломаю себе голову. (Медленно надвигается на него.)

Затемнение. Когда снова вспыхивает свет, на сцене один Писатель, который читает записку.

ПИСАТЕЛЬ. Испытываю ли я унижение, когда… Ну, понятно. Сегодня утром некая телевизионная компания прислала съемочную группу и своего комментатора, чтобы взять у меня интервью. Их команду возглавляла - с поистине вагнеровским напором - высоченная бабища. Все они расположились во внутреннем дворике. Шел дождь. Комментатор - какой-то хлюпик - уселся под банановой пальмой, она, раскидистая, защищала его от дождя, а я сидел на открытом месте и промок до нитки, отвечая на их неопасные вопросы и делая вид, что совершенно не понимаю причину их приезда ко мне - а она, естественно, заключается в их желании снять знаменитого американского драматурга, гомосексуалиста, скорая кончина которого сделается предметом внимания всех масс-медиа. Вы ведь знаете, как люди относятся ко всему этому. Если не знаете, могу сказать. Им нравится! От этого кровь у них начинает бежать быстрее. И они чувствуют себя бессмертными. (Закуривает.) А до этого - прошлой весной - была еще австрийская компания. Они были очень милы, мне даже не пришлось покидать окрестности моего бассейна. Они хотели, чтоб я сказал что-нибудь по-немецки (все-таки я на одну четверть немец), но я мало что знаю на этом языке, разве только «auf Wiedersehen», а пора прощаться еще не подоспела и тут ведущая прошептала мне: «Скажите Ficken ist gesund». Это означает «Трахаться полезно». Когда я сказал им это, они были очень довольны - чего-то в этом роде они и ждали. (Делает глубокую затяжку, его руки дрожат, он вот-вот «взорвется».) Сегодняшний комментатор-хлюпик был очень смущен, когда я отбросил заранее подготовленные им вопросы, чтобы поговорить о жестокости американского вторжения во Вьетнам, о полном отсутствии честности у президента Никсона, о моральных обязательствах и о том, насколько меня тронуло дело сенатора Макговерна!



Гасит сигарету дрожащими пальцами и быстро уходит со сцены. В зрительном зале вспыхивает свет, это означает, что настал
  1   2   3   4   5