Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Вдохновение как уменьшение эгоизма. (С. Юрский)




страница1/16
Дата29.06.2017
Размер4.66 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16

Том 4



Вдохновение как уменьшение эгоизма. (С.Юрский)
«Самая большая глупость на свете — исповедовать общую веру. Каждый должен иметь свою собственную и не делать попыток обращать в неё других». (Мериме П. СС в 6 тт. Т. 6. М., 1963. С. 181.)
Жить по секундомеру.
«Чепуха совершенная делается на свете». (Гоголь, «Нос», начало III главы.)
Бойся волхвов, дары приносящих.
Остаётся залезть в унитаз и дёрнуть ручку.
«Бюффон, как выясняется из книги Эро де Сешеля, обращал огромное внимание на свой внешний облик, причем связывал напрямую внешний вид писателя и качество написанного:

«Он чрезмерно уважает наряд, уборку, богатые кафтаны; одевается всегда как старинный, пышный барон и бранит молодого графа, что он носит простые, модные фраки. <...> В начале рассуждения своего о человеке он сказал, что платье составляет часть самих нас; глаз не отличает сперва человека от его наряда; видит все вместе и по внешнему судит о внутреннем. <...> Бюффон так привык к нарядам, что не может, по словам его, работать, если не хорошо одет, не хорошо причесан. Великий автор идет в кабинет свой, как мы идем в торжественное собрание; он один, но перед ним вселенная и потомство».
Мысль неделимая.
«Что такое любовница? Женщина, возле которой забываешь то, что знаешь назубок, иными словами, все недостатки ее пола». (Шамфор, «Максимы и мысли. Характеры и анекдоты».)
В.Набоков о Лескове:

1) «банальное лесковское зубоскальство, где весь юмор заключался в искажении слов» («Пнин», перевод Б.Носика);

2) «основанная на словоискажениях пустая лесковская веселость» («Пнин», перевод С.Ильина).
Моя жизнь в фотографиях.
Из «Парижских писем» М.Л.Михайлова: «Г-н Александр Дюма считает даже обязанностью доводить до сведения публики о каждом шаге своём посредством еженедельного журнала «Монте-Кристо», который напоминает своим галантерейным тоном и остроумием наши уличные листки. Из «Монте-Кристо» можно узнать не только то, кому г. Дюма дал взаймы денег, но и какой суп он любит. Г-н Ламартин, оправдываясь печатно в подписке, которую затеял для уплаты своих долгов, рассказывает свои домашние дела, и — надо, к сожалению, прибавить — возбуждает совсем иное чувство, чем какое хотел возбудить».

Как похоже на блоги! С Интернетом рождается новая этика — распахнутости внутреннего мира; если не распахнутости, то открытости; если не открытости, то приоткрытости.


Начало жизни пишется акварелью, конец тушью. (Дон-Аминадо)
«Слушатели В.Я.Проппа, вероятно, были бы удивлены, если бы знали, как это знаем теперь мы, что он старательно готовил текст, но произносил его так, как будто это была свободная импровизация или, может быть, точнее — размышления вслух, совместная со слушателями постепенная выработка выводов на строго логических основаниях». (Вступительная статья к книге: Пропп В.Я. Русская сказка. Л., 1984. С. 22.)
Ни «Лотоса», ни о «Мягкого знака» у Рабле нет.

Геометрия гор.


Г.Флобер о «Саламбо»: «Я избрал античный сюжет, чтобы излечиться от отвращения, которое внушала мне «Бовари». Куда там! Современные дела мне по-прежнему противны. Самая мысль об изображении буржуа заранее вызывает у меня тошноту. Будь я лет на десять моложе (да имей побольше денег), я бы предпринял сухопутное путешествие в Персию или в Индию, чтобы написать историю Камбиза или Александра. Там, по крайней мере, есть чем взбудоражить душу. Но воспламеняться но поводу всяких господ и дам я уже не в силах». (Флобер Г. О литературе, искусстве, писательском труде. Письма. Статьи. В двух томах. Т. 2. М., 1984. С. 6.)
Прижизненно важно.
Люблю молодое — и в старых, и в молодых.
Капли в нос против капель из носа.
Это не только не проблема, но не вопрос.
«Воспоминания и полумемуарные очерки человек обычно пишет уже в зрелые годы, и я здесь не исключение: первые произведения этих жанров у меня возникли в период горбачевской перестройки, в конце 1980-х гг., когда мой возраст перевалил за шестьдесят лет. Еще более интенсивно я стал писать воспоминания на пороге третьего тысячелетия христианской эры, как бы подводя итоги и своей жизни, и нашего тяжелого XX века. Слабеет память, уходит здоровье, надо торопиться оставить описания уникальных характеров, черт, событий, которые посчастливилось видеть». (Егоров Б.Ф. Структурализм. Русская поэзия. Воспоминания. Томск., 2001. С. 5-6.)
«Перечитываю Куприна. Какая пошлая легкость рассказа, какой дешевый бойкий язык, какой дурной и совершенно не самостоятельный тон». («Устами Буниных», И.А.Бунин, 21.05.1912.)
Ума — как у цыплёнка.
Годы берут своё, я тоже стараюсь взять своё, так что мы квиты.
«То, что удавалось вчера, стало невозможным сегодня. Нельзя поверить в появление нового Вертера, от которого вдруг по всей Европе начнут щёлкать восторженные выстрелы очарованных, упоённых самоубийц. Нельзя представить тетрадку стихов, перелистав которую современный человек смахнёт проступившие сами собой слёзы и посмотрит на небо, вот на такое же вечернее небо, с щемящей надеждой. Невозможно. Так невозможно, что не верится, что когда-то было возможным. Новые железные законы, перетягивающие мир, как сырую кожу, не знают утешения искусством. Более того, эти — еще неясные, уже неотвратимые — бездушно справедливые законы, рождающиеся в новом мире или рождающие его, имеют обратную силу: не только нельзя создать нового гениального утешения, уже почти нельзя утешиться прежним. Есть люди, способные до сих пор плакать над судьбой Анны Карениной. Они ещё стоят на исчезающей вместе с ними почве, в которую был вкопан фундамент театра, где Анна, облокотясь на бархат ложи, сияя мукой и красотой, переживала свой позор. Это сиянье почти не достигает до нас. Так, чуть-чуть потускневшими косыми лучами — не то последний отблеск утраченного, не то подтверждение, что утрата непоправима. Скоро всё навсегда поблекнет. Останется игра ума и таланта, занятное чтение, не обязывающее себе верить и не внушающее больше веры. Вроде «Трех мушкетёров». (Георгий Иванов, «Распад атома».)
Режиссёр оттолкнулся от автора, автор упал и сломал позвоночник.
У меня уважительная причина. Я не хочу.
Хорошо, чтоб воспитанные люди жили на одной стороне Земли, а невоспитанные на другой.

Предисловие к послесловию.


Станиславский объяснял, что для него значит любить. Любить... — хочется касаться.

Чувство меры в самом чувстве меры.


«Выражение «фатальная ошибка» невозможно представить выходящим из-под пера Чорана. Означает ли это, что Чоран был лишен стыда? Нет, конечно. Просто он отстаивал право на возрождение, а также на прощение по истечении срока давности. «Меня упрекают за некоторые страницы «Преображения», книги, написанной тридцать пять лет назад! Мне было двадцать три года, и я был еще более безумен, чем все. Я полистал вчера эту книгу; мне кажется, что я написал ее в прошлой жизни, во всяком случае, мое нынешнее «я» не признает себя ее автором».* (Жан-Пьер Мартен. Книга стыда. М., 2009. С. 162.)

* Эмиль Чоран (1911–1995), румынский писатель. В «Преображении» проповедовал нацистские и антисемитские взгляды.


График ссор.
Атланту: «Вы очень заняты?»
Алисе было три года, когда на ней остановил внимание двадцатитрехлетний Чарлз Доджсон.
Как такого антиклерикала, как Твен, терпела ханжеская Америка, непонятно.
«Наконец, не знаю в который раз, вбежавший Кичибе объявил, что если мы отдохнули, то губернатор ожидает нас. <…> Мы пошли опять в приемную залу, и начался разговор.

Прежде всего сели на перенесенные в залу кресла, а губернатор на маленькое возвышение, на четверть аршина от пола. <…> Кругом, ровным бордюром вдоль стен, сидели на пятках все чиновники и свита губернатора». (Гончаров И.А. Фрегат «Паллада». М., 1976. С. 283.)


Хлопок стартового пистолета — и новая жизнь началась.
Я не против нытья. Ной, но чтоб интересно было послушать.
Готовность к худшему №1.
Время, когда я ничего не записывал.
Наследственное невежество. (н. м.)
Когда-то Эйлер в беседе со своим другом, композитором Карлом Грауном, заявил, что достаточно хорошо знаком с теорией музыки и при желании мог бы стать композитором. Вышел спор, и друзья, выбрав музыкальную тему, условились к определённому сроку представить свои сочинения. Когда срок подошёл, Эйлер сыграл грамотно написанную пьесу ― не более того. Музыка Грауна была превосходна. Тогда Эйлер, смеясь, порвал свои ноты и поздравил Грауна с победой: «Хитрость моя удалась, ― заявил он. ― Вы бы не написали этих нот по моей просьбе; я вздумал разгорячить вас спором и награждён за труд свой прекрасной музыкой».
Координаты добра и зла.
Сине-зелёная водоросль (я — после работы).
Погибшим голосом.
Говорить правду ещё интересней, чем врать.
Комплекс ответственности.

Лечение голодом и холодом.


Мы живём более среди возможностей, чем их реализаций; сам объём желаний не может быть безграничным. Сказать «Хочу всё» — ничего не сказать.
«Читать перевод — всё равно, что рассматривать гобелен с изнанки». (Сервантес)
«Татарщина не прошла даром русскому народу. Два века на наших полях простоял стан великого кочевого народа, и когда кочевники ушли, на земном шаре, как после ярмарки в поле, осталось место, покрытое соломой и навозом, изрытое ямами, утыканное кольями, сожженное кострами и вытоптанное конскими копытами. И там, где когда-то росла свежая, буйная трава степи, поднял голову пыльный бурьян. Выросло крепостное право. Оно не могло не вырасти, ибо рабский навозный дух глубоко впитался в землю.

Пышно разросся бурьян. Полнарода превратилось в рабов, рабский дух отравил жизнь, обескровил великий, хотя бы по своей громадности, народ». (М.П.Арцыбашев, «Записки писателя».)


Врождённая неспособность любить.
А.Цветаева, из «Книги о Горьком»: «Перед Вечерними Огнями Фета — преклоняюсь. (И о любви Фета, 80 лет к 18-летней, смерть после объяснения с ней)». Других упоминаний я не встречал.
Когда-то я умел планировать и не выполнять планы, теперь и планировать разучился.
Мастер неточных движений.
Когда чужая жизнь интересней своей.
«Направо пойти — богатому быть, налево пойти — женатому быть, прямо пойти — убитому быть». Я бы пошёл направо.
«Вино воспоминаний». (Ромен Роллан)
Прочитал, пожал плечами... Тоже хорошо — укрепляет трапециевидные мышцы.
«Люблю. Целую. Разорви немедленно». (н. м.)
«Она шла по долине, плакала и думала: «Если бы у меня было столько хлеба, чтобы накормить всех голодных, и столько денег, чтобы дать всем, кто в них нуждается, тогда не было бы больше горя на земле!» Когда она так думала, она вдруг увидала перед собой едущего на быке красивого сильного человека, увешанного цветами и обвитого колосьями. Он остановил быка и сказал ей:

— Полюби меня, будь моей женой.

— Я люблю уже одного восьми-несчастного и никого, кроме него, любить не могу. Но если желаешь, будем братом и сестрой, — отвечала Дю-си.

Они побратались по обыкновению их страны: надрезав себе пальцы, кровью написали свои имена, каждый на поле своей одежды, затем, отрезав написанное, обменялись, и, спрятав это у себя на груди, каждый отправился своей дорогой». (Гарин-Михайловский Н.Г. СС в 5 тт. Т. 5. М., 1958. С. 440.)


Чем говорить глупости, лучше их писать, тогда есть надежда, что никто их не прочитает.
В арабском есть буква, напоминающая поросячий хвостик.
Филология не наука со строго очерченным предметом и даже не совокупность литературоведения и языкознания с их отраслями, но пафос наук, исследующих языковые и речевые факты.

От дождя да в воду. (поговорка)


Поживаете ли и, если поживаете, то как?
В полуздравом уме.
Глухонемая пустота одиночества. (н. м.)
Русская американка в мусульманском кокошнике.
Физика и метафизика секса.
«И чем чаще она со своей красотой мелькала у меня перед глазами, тем сильнее становилась моя грусть. Мне было жаль и себя, и её, и хохла, грустно провожавшего её взглядом всякий раз, когда она сквозь облако половы бегала к арбам. Была ли это у меня зависть к ее красоте, или я жалел, что эта девочка не моя и никогда не будет моею и что я для неё чужой, или смутно чувствовал я, что её редкая красота случайна, не нужна и, как всё на земле, недолговечна, или, быть может, моя грусть была тем особенным чувством, которое возбуждается в человеке созерцанием настоящей красоты, бог знает!» (А.П.Чехов, «Красавицы».)
Всё хочу понять, как из человечков становятся людьми.
Люблю. Условно.
Суроват.
Ни обмануть, ни обмануться.
Л.Гинзбург, «Былое и думы» Герцена». «Введение». Почему-то представляю Введение Богородицы во Храм. При чём тут Богородица?

Ярлык на рабочем столе: «Свернуть все окна». Читаю: «Свернуть все шеи». Какие шеи?

И так всегда.
«Компливит»: вся таблица Менделеева и что-то ещё.
Правильны только схемы.
На шерстяном одеяле, на котором валяюсь семь лет, обнаружил ярлык: «ОДЕЯЛО. ТЕКСТИЛЬНЫЙ КОМБИНАТ ИМЕНИ ГИМОВА. ШЕРСТЬ». Кто такой Гимов? На чём я сплю? Не рискую ли чем? Полез в Интернет.

Михаил Гимов, большевик, один из организаторов Советской власти в Самаре.

Вспомнился Блок:

Случайно на ноже карманном

Найди пылинку дальних стран.

И жизнь опять предстанет странной,

Закутанной в цветной туман.

С Гимовым вроде пылинки. Побывал в Самаре, побродил по Ульяновский области, о текстильной промышленности что-то узнал.

Жизнь — сплошные зацепки. Кто-то прошёл, и хоть бы что, а меня на каждом шагу цепляет.
Из «Майской ночи»: «Дверь распахнулась со скрипом, и девушка на поре семнадцатой весны, обвитая сумерками, переступила порог».

Так и вижу.


Любая религия понятна, если не углубляться. Любая вызывает вопросы, если задуматься. За две тысячи лет христианское богословие не создало и не могло создать непротиворечивой системы догм. Плод коллективного творчества всегда вызывает вопросы.
Истинные люди те, кто ничего не доказывает. (н. м.)

«Что ты станешь делать: дрянь мне не нравится, а хорошим женщинам я не нравлюсь... Просто — хоть топись...» (Н.А.Добролюбов — И.И.Бордюгову, 20 сентября 1959 г.)


Орфографическая невменяемость.
Путать Лолиту с литотой.
Человек одного измерения.
Кому адресованы эти вздохи?
Перевоспитывать китайских болванчиков.
Человек, которому есть чем заняться.
«...С нами, пискарями, что глупее, то вернее» (М.Е.Салтыков-Щедрин).

Для дураков надо писать так, чтоб немножко было непонятно, они это любят. Непонятно — значит умно; умно — значит правильно; правильно — значит так и надо поступать.


Ботаническое невежество.

Бескультурье как культурное своеобразие.


Грудь такая, что на бегу поддерживать надо.
Факир был трезв, и фокус не удался.
«Во Франции мысль заглушает чувство. Из этого национального порока происходят все беды, преследующие наше искусство. Мы великолепно понимаем самое искусство, мы не лишены известной способности оценивать его произведения, но мы их не чувствуем. <…> Из ста человек с трудом можно насчитать четырёх, способных отдаться очарованию трио, каватины или найти в музыке страницы собственной истории, мысли о любви, свежие воспоминания юности, сладостную поэзию. Наконец, почти все посетители Музея довольствуются беглым осмотром, и редко-редко увидишь человека, погружённого в созерцание произведений искусства». (Оноре Бальзак. СС в 24 тт. Т. 24. М., 1960. С. 17.)
Постельный кодекс.
Слаб человек, и я не исключение.
С божьей помощью или без неё — как получится.
«Вот тут-то я и испытал совершенно своеобразное ощущение: мое «я» было решительно чуждо моему истинному «я», но в то же время вернейшим образом отображало некие затаенные порывы моего сокровеннейшего «я».

Полагаю, что выразился вполне вразумительно и четко, так что в этом описании моего удивительного состояния всякий сможет увидеть, с каким необычайным рвением, свойственным разве что прирожденным психологам, я отважно проникаю в заветные пучины и бездны нашей души». (Гофман Э.Т.А. Избранные произведения. М. «Музыка». 1989. С. 81.)


Восклицательный знак прилагается.
Вакансия друга.
Быть как все — то же, что не быть.
Под посвящением: «Очарованный автор».
Арцыбашев писатель не крупный, но серьёзный, хотя в эмиграции был, пожалуй, и крупным.

«Дорогой я ничего не видал по двум очень простым причинам: во-первых, потому что становилось уже темно, а во-вторых, потому что и видеть было нечего». (н. м.)


День святого Никотина.
«Мариенбург манил издали голубыми куполами небольшой церквушки: в ней мы надеялись обвенчаться. Рекомендация у нас была служившему в ней священнику. Имя священника — Петр.

<…>

В те времена все требы, включая, конечно, и таинства, регистрировались в церкви на свечном ящике.

Потом эти сведения передавались в государственную инстанцию — уполномоченному по делам религий. Всесильный уполномоченный таким образом узнавал, кто, когда и зачем прибегал к помощи Церкви. После изучения обстоятельств дела эти данные отправляли на работу «провинившегося», и человека или увольняли с работы или иным образом пытались его сломить. Естественно, что в эпоху хрущевских гонений на Церковь нам хотелось регистрации избежать. Тем более что в ту пору муж заведовал кафедрой в строительном институте, и успешная его научная деятельность находилась в самом разгаре.

Добрый старый друг семьи мужа — Иван Алексеевич Дмитриев — иногда приезжавший к нам из Великих Лук, указал на отца Петра. Он рассказал подробно, как его найти и посоветовал:

— Обращайтесь от моего имени.

Этой рекомендации оказалось достаточно. Переговоры длились минут десять, после чего «заговорщики» вышли из своего укрытия, батюшка познакомился со мной и назначил нам на пятницу 9 июня день венчания «при закрытых дверях», то есть без регистрации на свечном ящике. <…> Сам отец Петр очень рисковал, соглашаясь на нашу просьбу. Ведь если бы кто-то донес или еще каким-нибудь образом узнали, что священник венчал «без записи» в церковном журнале, его тотчас же отправили бы за штат, «сняли бы с регистрации», как тогда говорилось. Это означало, что он не мог бы служить ни в одной церкви здесь или в других городах или в другой епархии — нигде». (Валькова О.И. Листы разноцветные. Симбирск, 2008. С. 23-26.)


Приметливый летописец. (н. м.)
«Нет заботы беспрерывное и мучительнее для человека, как, оставшись свободным, сыскать поскорее того, пред кем преклониться». (Достоевский Ф.М. Братья Карамазовы. Части 1 и 2. М. 1972. С. 287.)
Молчуна молчунья перемолчала (скороговорка).
Моросящий, едва заметный дождь — вроде приборчика для увлажнения воздуха.
«...У Медного всадника происходило почти материальное оживление. После Отечественной войны памятник не был окружен оградой и цветником, к нему можно было подойти непосредственно, и мы, озороватые студенты, соревновались в быстроте залезания на верх гранитного пьедестала. Нужно было после энергичного разгона быстро взбежать сзади по наклонной плоскости, чтобы инерции разбега хватило дотянуться до хвоста змеи, а уж схватившись за хвост было не так трудно вскарабкаться на горизонтальную плоскость пьедестала. В свете нашего знания пушкинской поэмы и соответствующей иллюстрации А.Н.Бенуа стоять под крупом императорского коня было жутковато. Поражали прежде всего размеры: ведь снизу казалось, что поднятые копыта должны находиться приблизительно на уровне груди стоящего наверху человека, но копыта оказались на уровне моего лба (мой рост 176 см). А вся громада коня, нависающая над тобой, казалось, медленно опускается на смельчака, дерзнувшего залезть под ее брюхо, и вот-вот его раздавит. Очень неуютное ощущение. Но все-таки хотелось еще и еще его испытать...» (Егоров Б.Ф. Структурализм. Русская поэзия. Воспоминания. Томск., 2001. С. 291-292.)

Расхождение религиозных догм и личного опыта.


Уплотнить время.
Взять интервью у кукушки.
Человек имеет право не только мечтать, но и грезить.
«Я слышал чтение стихов — не побоюсь сказать — сотни поэтов. Поразили меня только двое: Крученых и Аронзон. Аронзон читал чужие стихи так, как будто это были его собственные, только что написанные, еще не прожитые стихи. Никогда не забуду, как он читал свое любимое: Воспоминание Пушкина, Астры Красовицкого, Запустение Баратынского, Приморский сонет Ахматовой...» (Владимир Эрль, Несколько слов о Леониде Аронзоне (1939-1970). Вестник новой литературы, № 3.)
Мы так спешим, будто где-то обещано счастье.
Проигранная жизнь.
Вступать в собственные следы.
Та самая зима, о которой сказано «зимой снега не допросишься».
Эпохи, вдвигающиеся друг в друга. (н. м.)
«Нельзя ли развитие среднего человека подвести под такую категорию: попал в дурное общество, а именно — в общество других средних людей?» (Роберт Музиль, «Заметки».)
В этом есть что-то гороскопическое.
День утрат.
Легенда. Пока живая.
Рога есть, просто растут внутрь, потому и не видно.
«Невозможность доказать, что Бога нет, убеждает меня в том, что он существует». (Жан де Лабрюйер)

Нечто подобное я уже встречал: «Уже древние греки пользовались беспроволочным телеграфом, доказательством чему служит неопровержимый факт, что за годы раскопок археологи ни разу не обнаружили медной проволоки».


Все эти «что есть, то есть», «как будет, так и будет», «что было, то было» приобретают всё большую власть надо мной.
Женская обида: ни серьёзных, ни несерьёзных намерений.
За день сбросил половину IQ.
«...У поэтов в общем еще меньше истинных судий, чем у геометров. Конечно, поэты могли бы вовсе пренебречь публикой и, общаясь лишь со знатоками, поступать со своими трудами так, как поступал со своими знаменитый математик Вьет в те времена, когда занятия математикой были делом куда менее распространенным, чем сейчас: он издавал ограниченное число экземпляров, а затем дарил их тем, кто мог уразуметь его книгу, насладиться ею или опираться на нее в своей работе. Об остальных Вьет просто не думал». (Шамфор, «Максимы и мысли. Характеры и анекдоты».)
Не люблю, когда кто-то идёт передо мною. Не люблю, когда по пятам.
Повышенная сослагательность русского менталитета с его постоянным стремлением переоценивать реальность прошлого. (н. м.)

Срок хранения: «Вечность».


Если отказываться от общения с людьми потому только, что они глупые, то в конце концов не с кем будет общаться.

Как «кремнистый путь» может «блестеть сквозь туман», мне непонятно.


Учимся жить с плохим настроением.
«Девятого ходили перед вечером, после дождя, в лес. Бор от дождя стал лохматый, мох на соснах разбух, местами висит, как волосы, местами бледно-зеленый, местами коралловый. К верхушкам сосны краснеют стволами, — точно озаренные предвечерним солнцем (которого на самом деле нет). Молодые сосенки прелестного болотно-зеленого цвета, а самые маленькие — точно паникадила в кисее с блестками (капли дождя). Бронзовые, спаленные солнцем веточки на земле. Калина. Фиолетовый вереск. Черная ольха. Туманно-синие ягоды на можжевельнике». («Устами Буниных», И.А.Бунин, 12.08.1912.)
Здоровья нет, потому и не жалуюсь,.
«Хочу быть дурочкой и буду».
Человек старой закалки, закваски, засолки и т. д.
«Вас поражают фанатизм и глупость, царящие кругом. Я понимаю, что это может коробить, но удивлять — о нет! Человечество обладает запасом глупости столь же вечным, как и оно само. Думаю, что просвещение народа и воспитание нравственности у неимущих классов — дело будущего. Но что касается умственного развития масс, то я отрицаю такую возможность, что бы там ни случилось, потому что они всегда останутся массами.

В истории заслуживает внимания небольшая группа людей (быть может, их три или четыре сотни в столетие), которая остается неизменной от Платона до наших дней; именно они создали все, и они — совесть мира. Что до низших частей общественного организма, то их вы не воспитаете никогда. Перестав верить в непорочное зачатие, народ уверует в вертящиеся столы. Надо примириться с этим и жить в башне из слоновой кости. Это не весело, я знаю: но таким образом не окажешься ни простофилей, ни шарлатаном». (Флобер Г. О литературе, искусстве, писательском труде. Письма. Статьи. В двух томах. Т. 2. М., 1984. С. 38.)


Воля мыслится как психическое свойство личности. Мне же она представляется особым тканевым органом — развитым или нет.
Женщина настолько женщина, насколько она женщина.
Это как пуговица, про которую говоришь: надо пришить, надо пришить — и забываешь.
Тост: «За неуставные отношения!»
В 70-е за бананами выстраивалась очередь. Однажды и я встал, так хотелось попробовать. Помню, что было вкусно. Может, самовнушение.

Россиянин, оказавшийся в 1853 году на Мадере, попробовал банан:

«...На дверях висела связка каких-то незнакомых мне плодов, с виду похожих на огурцы средней величины. Кожа, как на бобах — на иных зеленая, на других желтая. «Что это такое?» — спросил я. «Бананы», — говорят. «Бананы! тропический плод! Дайте, дайте сюда!» Мне подали всю связку. Я оторвал один и очистил — кожа слезает почти от прикосновения, попробовал — не понравилось мне: пресно, отчасти сладко, но вяло и приторно, вкус мучнистый, похоже немного и на картофель, и на дыню, только не так сладко, как дыня, и без аромата или с своим собственным, каким-то грубоватым букетом. Это скорее овощ, нежели плод, и между плодами он — parvenu. Я заплатил шиллинг и пошел к носилкам; но хозяин лавочки побежал за мной и совал мне всю связку. «Не надо!» — сказал я. «Вы заплатили за всю, signor! так надо», — говорил он и положил связку в носилки». (Гончаров И.А. Фрегат «Паллада». М. 1976. С. 75.)

Памятник из мраморных крошек.


«То же» и «тоже» не одно и то же.
Документированная жизнь.
Вы однозначно неправы. И двухзначно, и трёхзначно — тоже неправы.
Иванов (псевдоним Петрова).
О Льюисе Кэрролле: «...Он писал в своих письмах решительно обо всем и со временем стал самым неутомимым эпистолярным автором в истории английской письменности. Пожалуй, даже рекордсменом. Когда ему исполнилось двадцать девять лет, он завел журнал, где вел учет (и кратко излагал содержание) всей приходящей и исходящей корреспонденции. «Я должен писать в год около 2 000 писем», — подсчитывал он. За тридцать семь лет в журнале зафиксировано 98 921 письмо». (Джон Падни,
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16