Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Валентин Азерников Третьего не дано




страница1/2
Дата07.07.2017
Размер0.51 Mb.
  1   2

Валентин Азерников

Третьего не дано

Комедия в двух действиях




ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Косарева – корреспондент вечерней газеты.

Крылов – мастер смены химического завода.

Тихомиров – аппаратчик.

Степанов – аппаратчик.

Золотухин – начальник смены.

Соминский – начальник цеха.

Платонов – инженер по технике безопасности.

Басаргин – директор завода.

Черкасов – секретарь парткома.

Суровцев – главный редактор газеты.

Крылова.


Врач.

Медсестры.

Машинистка.
Пьеса состоит из серии эпизодов, которые не являются традиционными картинами, отделяемыми одна от другой занавесом, перестановкой декораций и т. п. Эпизоды сменяют друг друга тут же, на глазах у зрителей, простым перенесением света и переходом действующих лиц с одной половины сцены на другую. Элементы декораций – стол, стул, диван – могут выезжать на платформе из боковых кулис или выноситься актерами, одетыми соответственно месту действия: если это больница – в белые халаты, если завод – в спецовки и т. п. То, что эти перемещения на неосвещенной половине будут видны зрителю, значения не имеет.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ


На пустой темной сцене звонит телефон. Он звонит долго, пока успокаивается зрительный зал. Наконец на левую половину сцены выходит Косарева – заспанная, в халатике, ковыляя в одной тапочке. Она зажигает свет в передней, подходит к столику с телефоном, снимает трубку.

Косарева (испуганно). Алло, кто это?



На другой половине сцены освещается постель с тумбочкой, на постели сидит в пижаме Суровцев, держит в руке телефонную трубку.

Суровцев. Это я, не пугайся.

Косарева. Что случилось? Кто это?

Суровцев. Ну я, я, Суровцев. Ты извини, ради бога. Но тут такое дело. Алло, ты слышишь меня?

Косарева. Да, да, слушаю.

Суровцев. Мне сейчас из горкома звонили.

Косарева. Господи… не пускают?

Суровцев. Да нет, не в этом дело. На химическом взрыв произошел, аппарат взорвался.

Косарева. Боже мой…

Суровцев. Да. И жертвы.

Косарева. Много?

Суровцев. Двое.

Косарева. Насмерть?

Суровцев. Пока неизвестно. Увезли без сознания.

Косарева. Ой, минутку. (Ищет вторую тапочку, не находит, так и остается стоять, поджав ногу.) Который час?

Суровцев. Три. Так вот какое дело. Нам надо сегодня же дать материал об этом.

Косарева. Информацию?

Суровцев. Ну да. Ты не дала мне досказать. Там ведь что случилось? Один из двух находился на верхней площадке. И когда произошел взрыв, он прыгнул вниз, на аварийный рубильник, – иначе взорвался бы весь цех. Но я не очень-то спросонья понял детали – самого разбудили. Мы обязательно должны будем дать статью об этом парне. Но это потом. А сейчас – хотя бы короткую информацию.

Косарева. Ночью?

Суровцев. Надо успеть в номер. Утренняя уже подписала свой выпуск, поэтому горком и поручил нам. Знаешь, все-таки авария нешуточная, мало ли чего пойдут болтать. А так мы сразу двух зайцев убьем – и слухи пресечем, и нового героя покажем. Ты учти! Это редкий случай, чтобы вечерней газете такая возможность представилась. Такое вообще газетчику раз в жизни выпадает. И то не всем. Так что…

Косарева (ищет что бы надеть на ногу). Но может, тогда не информацию, а статью. Прямо сегодня? Понимаете, как бы это было здорово?

Суровцев. Я-то понимаю. А ты успеешь?

Косарева. Сколько же у меня будет? До шестнадцати подождете?

Суровцев. Прямо к подписанию? Страшновато. А вдруг…

Косарева. Ну… Я ведь себя больше, чем вас, подведу.

Суровцев. Да? Ну смотри. Погоди… Ты знаешь, я тогда что сделаю? Я утром созвонюсь с Москвой – договорюсь, чтобы какая-нибудь из центральных газет дала перепечатку. А?

Косарева (перестает искать тапку, продолжает говорить, стоя босиком). Это было бы здорово.

Суровцев. Ты понимаешь, как это прозвучит сейчас – во всех отношениях. Тогда уж нам никто ничего возразить не сможет насчет твоей кандидатуры. А потом вообще, периферийному журналисту – в центральной газете… А? Тебе и не снилось такое, когда я позвонил, признайся?

Косарева. Мне снилось, что я наконец выспалась.

Так что же мне сейчас делать?

Суровцев. Что делать? Ехать в больницу. Там Басаргин сейчас, директор завода. Он ждет тебя, его уже предупредили из горкома. Он тебе все расскажет, свяжет с кем надо. Слушай… А ты действительно уверена, что успеешь?

Косарева. Ну что я – новичок?

Суровцев. Да? Ну ладно, я тебе оставлю сто пятьдесят строк на второй полосе. И ни пуха. Я машину сейчас подошлю – давай собирайся.

Свет гаснет и почти сразу же загорается на другой половине сцены.

Приемная больницы. Басаргин сидит за столиком дежурной, звонит по телефону. Черкасов ходит из угла в угол.

Басаргин. Алло, междугородная… Черт бы их подрал – спят, что ли?

Черкасов останавливается около него.

Черкасов. Ну что сейчас-то звонить, посередь ночи?

Басаргин. Ничего, такое дело – можно и побеспокоить.

Черкасов. Надо было раньше не бояться побеспокоить, – может, тогда сейчас бы не пришлось. А то когда план спускали, тут вы…

Басаргин (кладет в сердцах трубку). Слушай, брось ты, ей-богу. И без тебя тошно.

Черкасов. Не вам одному.



Входит Косарева.

Косарева. Здравствуйте. Мне нужен товарищ Басаргин.

Басаргин. Я Басаргин. Доброго здоровья. Вы из газеты?

Косарева. Да. Я должна…

Басаргин. Я знаю. Прошу вас. Значит, мы сделаем так. Я вам в общих чертах обрисую ситуацию, а потом вот он, – кстати, познакомьтесь, это секретарь парткома, Николай Иванович, товарищ Черкасов, – так он потом подробнее.

Косарева. Хорошо.

Басаргин. Ваше как имя-отчество?

Косарева. Нина Сергеевна.

Басаргин. Ну вот, Нина Сергеевна, бери ручку» записывай. (Ходит, диктует, иногда подходит к столу, заглядывает ей в блокнот.) Взрыв произошел в седьмом цехе. Ты, кстати, знаешь, какую продукцию выпускает наш завод?

Косарева. Конечно.

Басаргин. Это надо подчеркнуть. (Вздыхает.) Так вот, один из аппаратов в этом цехе взорвался. Обслуживает его Тихомиров – он тебе о нем после расскажет. Тихомиров – записала? Алексей. А в цехе газ, он от искры даже… Чуешь? И если б пожар дошел до соседних аппаратов, весь цех… И взлетел бы, если бы не Крылов. Мастер смены он. Мы, кстати, недавно выдвинули его – раньше он работал, как и Тихомиров, аппаратчиком. Рабочий человек, одним словом. Ты запиши это непременно. Он был на верхней площадке, когда случилось… А аварийный рубильник, отключающий магистраль, внизу. И он– прыгнул сверху. И, падая, сумел вырубить.

Косарева. Сколько метров?

Басаргин. Около семи. Почти три этажа. Подвиг, понимаешь.

Косарева. А Тихомиров не мог?

Басаргин. Его отбросило. Ударился головой о заграждение. Словом, вот тебе канва, а теперь сама давай вышивай по ней. Вон он тебе поможет. Насчет характеристики людей, деталей каких.

Косарева. А из-за чего взрыв получился?



Пауза.

Черкасов. Неизвестно еще. Выясняем. К сожалению, у нас…

Басаргин (перебивая). Это несчастный случай. Конечно, мы проверим, все ли там насчет техники безопасности было в порядке. (Черкасову.) Кстати, кто у нас за седьмой отвечает?

Черкасов. Платонов.

Басаргин. Это какой – кто в техникуме читает?

Черкасов. Да.

Басаргин. А-а, совместитель. Ну тогда ясно. Конечно, когда ему техникой безопасности заниматься – он деньгу зашибает. Я ведь недаром не хотел ему подписывать совместительство. Это ты настоял. Добренькие все. А спрашивать с него – тоже добреньким будешь?

Черкасов. Почему же? Если виноват – спросим.

Басаргин. А кто же виноват, по-твоему? Для чего я держу специального инженера и плачу ему деньги – чтоб у меня аппараты взрывались?! Или чтобы ему было удобно лекции читать? А? Надо ставить его вопрос.

Черкасов. Надо сперва выяснить все.

Басаргин. Слушай, ты опять за свое? (Спохватывается, что забыл про Косареву.) Ладно, я отвлекся. У нас ведь всегда так: гуляют, понимаешь, все, а расплачивается один директор. Так на чем мы с вами остановились?

Косарева. В общих чертах ситуацию я поняла. Мне теперь надо уточнить детали, поговорить с людьми. Очевидцами, так сказать.

Басаргин. Здесь нет вопросов. Скажи ему (кивает в сторону Черкасова), что тебе нужно, он все организует. А я – на завод, пора уж. (Смотрит на часы.) Если чего нужно, не стесняйся, прямо ко мне. Я секретаршу предупрежу. Ну, давай. (Прощается с Косаревой. Черкасову.) Ты поработай с ней, помоги войти. И позванивай, как тут. Я пойду. (Идет к двери.) (Входит Платонов.) А-а, легок на помине. Что, совесть замучила – пришел?

Платонов. Почему совесть? Вы ведь тоже здесь.

Басаргин (хочет сначала ответить что-то резкое, но сдерживается). Ты… Как же так получилось, что у тебя аппарат, как мина, взрывается ни с того ни с сего? Ты вот объясни нам, как ты его довел до такого состояния.

Платонов. Почему же я?

Басаргин. А кто? Кто отвечает за технику безопасности в седьмом цехе – я или ты? А? Я или ты?!

Платонов. Я– Но не я один.

Басаргин. Ах вот как, не один. Понятно. В компании веселее. С директором, главным инженером, вот с ним (кивает на Черкасова) – кого тебе еще? Ее хочешь? (Кивает на Косареву.) Давай и ее возьмем. Побольше спин – легче спрятаться. Только ничего у тебя не выйдет. Как отпрашиваться с работы лекции читать, как писать статейки в журналы – ты первый. А как отвечать за то, что происходит в седьмом цехе – последний? А? Ты учти: никто из руководства от ответственности прятаться не будет. Я без тебя знаю, что я первый виноват. И прежде всего в том, что держу на важнейшем участке такого равнодушного человека, как ты. И готов ответить за это – и перед министерством, и перед горкомом. Но и с тебя, понимаешь, спрошу… Ладно, нечего тебе здесь делать, давай на завод.

Платонов. Я хотел узнать, как ребята.

Басаргин. Ребята… Плохи ребята. Ну ничего, может, вытащат еще. Я профессора Юровского привез, толковый хирург, так что… (Уходит.)

Косарева (Платонову). Простите, могу я задать вам несколько вопросов?

Платонов. Собственно…

Черкасов. Товарищ из газеты. Нина Сергеевна пишет статью о Крылове и вообще…

Платонов. А, да-да, конечно.

Косарева. Я до сих пор ни у кого толком не могу узнать, отчего произошла авария. Причина же какая-то должна быть.

Платонов. Я думаю, сейчас здесь вы этого и не узнаете. Это надо бы у Тихомирова спросить, но он…

Косарева. Но все-таки существует ведь…

Платонов (перебивает ее). Существует. Существует целая дисциплина – техника безопасности. И специалисты существуют по этой дисциплине – ваш покорный слуга. Но и аварии существуют. Несмотря на существование двух первых. Извините уж за тавтологию.

Косарева. Я понимаю ваше состояние, но вы мне не ответили по существу – вот действительно привязалось слово.

Платонов. А я по существу ничего и не знаю. Гадаю, как и все. По существу… По существу мало иметь на заводе инженеров по технике безопасности, надо еще иметь и саму эту технику. А это вещи нудные и не интересные для плана. Профилактика, осмотры, очистки аппаратов, вентиляция, инструктаж – и еще двадцать пунктов. А выполняется из них дай бог треть. И то со скандалом… А потом виноват стрелочник.

Черкасов. Брось ты ерунду говорить, профилактику в седьмом недавно делали.

Платонов. Вы видели, как ее делали?

Черкасов. Это твоя забота – смотреть.

Платонов. Я ж и говорю – стрелочник. Если бы вы видели, как погоняли ремонтников…

Черкасов. Кто погонял-то?

Платонов. Начальник цеха, кто ж.

Черкасов. Тоже мне господь бог. Ты что, на него управу найти не мог?

Платонов. А вы спросите, кто его погонял, кто кричал ему про план, про честь завода, премии для рабочих. Не для себя – для рабочих. Что же вы не спросите? Догадались. Наконец-то. Тут если о безопасности думать, то о своей.

Черкасов. По-твоему, директор виноват во всем.

Платонов. Это было бы слишком просто. Виноват, может, и сам Алексей, и его подсменщик – кто в вечернюю работал, и начальник цеха, и механик цеха, и начальник смены, и я. Надо не вешать ярлыки, а спокойно все выяснить.

Входит сестра.

Сестра. Вы бы потише, всю больницу перебудите. (После паузы.) Не люблю я ночные смены. Мой тоже у вас работает, в пятом. Когда он в ночную, я всегда волнуюсь почему-то.

Черкасов. Какая разница. Наоборот, в ночную спокойней, начальства меньше. Я, когда в цехе работал, ночные, знаете ли, любил даже больше, чем вечерние. Вот вечерняя – действительно ни то ни се. И день разбит, и ночь. На другой день… (Вдруг останавливается. Платонову – недоуменно.) Погоди. Я сегодня после совещания обедать шел…

Платонов. Вчера уж, не сегодня.

Черкасов. Ну вчера, какая разница. И ты знаешь, что я вдруг вспомнил? Будто я Тихомирова в проходной встретил – на смену он шел.

Платонов. Он же в ночную?

Черкасов (возбужденно). В том-то все и дело. Работал парень в ночную. А шел вместе с вечерней.

Платонов. А вы не путаете?

Черкасов. Черт его знает, может, и путаю. Только кажется, будто видел.

Сестра. Ладно, не шумите тут. (Уходит.)

Косарева. Теперь какая уж разница, когда он шел.

Платонов. Разница большая. Если он действительно шел в вечернюю, значит, он работал две смены подряд.

Косарева. А нельзя?

Платонов. В этом цехе – нельзя. Слушайте, Николай Иванович, вы уверены, что видели?

Черкасов. Да нет, не уверен, но вроде бы. Знаешь что, позвони-ка в цех – чего гадать.

Платонов. А, правильно. (Подходит к телефону, звонит.)

Косарева. А если он работал две смены подряд, это могло быть причиной аварии?

Черкасов. Не знаю. У нас, видите ли, не было таких аварий, хотя, случалось, работали по две смены. Это от человека зависит. Цех, знаете ли, вредный, работа напряженная, к концу первой и то скисаешь. Бывало, с середины второй смены меняли, не выдерживали.

Косарева. Ну ладно. (Смотрит на Платонова, который все пытается дозвониться, затем обращается к Черкасову.) Давайте пока займемся Крыловым. Расскажите мне о нем.

Черкасов. Ну что вам рассказать… Парень как парень… работяга… Скромный… Что он на такое способен, – честно говоря, и не подумаешь… А вот…

Косарева. Меня интересует его биография, что ли. Ну хоть в самых общих чертах. Пока не повидаю его.

Черкасов. Давайте тогда сядем здесь, чтоб нам не мешали. (Отходит в угол комнаты.)

Платонов. Алло, седьмой? Кто это?… Золотухин где?… Поищи его… Платонов… Ну поищи, нужен он. Я подожду.

Через сцену проходят две сестры, несут кислородные подушки. Пока они пересекают комнату, все прислушиваются к их разговору.

Вторая сестра…представляешь? Ну и конечно, не выспалась. И сегодня ночка – будь здоров, не приляжешь, а завтра в театре просто засну. Ужас какой-то, в прошлый раз тоже после ночной ходила, так представляешь, он говорит… (Уходит.)

Платонов. Да, да… А где он?… Слушай, Татьяна, посмотри табель – кто на втором аппарате в вечернюю работал?… Нет, в вечернюю… Да, на втором… Так, а в ночную?… А должен был кто?… Так. Понятно. Спасибо… Ладно, я позвоню ему позже. (Вешает трубку, оборачивается, и есть в его лице что-то такое, что заставляет Косареву и Черкасова прервать беседу.) Тихомиров работал в вечернюю. А в ночную должен был выйти Степанов. Но не вышел.

Свет гаснет и зажигается на второй половине сцены. Комната. Стол, два стула. Светло – уже утро. За столом сидит Степанов. Перед ним бутылка и стакан. Степанов в белой рубашке, со сдвинутым набок галстуком, он небрит и весь мятый какой-то. Входит Косарева.

Косарева. Я могу видеть Степанова?

Степанов. Зачем вам?

Косарева. Нужен. Я из газеты.

Степанов. С почты, что ль? Я газет не выписываю.

Косарева. Нет, вы меня не поняли. Я из редакции вечерней газеты. Мне хотелось бы поговорить со Степановым.

Степанов. Ну говори, чего у тебя. Я Степанов.

Косарева. Вы знаете о несчастном случае на заводе?

Степанов. Знаю, а вам чего до этого?

Косарева. Я пишу статью об этом.

Степанов. Вон чего. Я здесь ни при чем. Меня там не было.

Косарева. Вот я об этом как раз и хотела с вами поговорить. Вы же должны были работать в ночную.

Степанов. Мало чего был должен. Приболел.

Косарева. А что с вами?

Степанов. А вам что – врач, что ль?

Косарева. Нет, я не врач. Но я хочу все же выяснить, почему вы не вышли на работу.

Степанов. Ишь какая. Ты знаешь чего? Ты давай проваливай. Тут без тебя уж интересовались. Кому положено.

Косарева. Мне тоже положено.

Степанов. Вот ты и давай сочиняй свою статью. А мое дело сторона.

Косарева (молча смотрит на него, потом – тихо). Плохо тебе?

Степанов (долго глядит в окно, наливает из бутылки остаток в стакан и залпом выпивает). Ты что, жалеть меня пришла? Может, ты из завкома? Чего ж фруктов не принесла? (После паузы.) Леху жалко.

Косарева. Вы когда его вчера видели?

Степанов (долго молчит, словно мучительно соображает). Перед сменой, когда ж.

Косарева. В цехе?

Степанов. Ну, а где ж.

Освещается другая половина сцены. Около щита с измерительными приборами – Тихомиров. Он укладывает чемоданчик. Сюда же переходит Степанов, на ходу подтягивает галстук, надевает пиджак. Происходящая сцена – это его воспоминание о разговоре с Тихомировым. Степанов подходит к аппарату.

Здорово, Леха.

Тихомиров. Достойной смене. Опаздываешь, товарищ.

Степанов. Да тут это…

Тихомиров. Чемодан-то где потерял? Иль в камеру хранения сдал, чтоб ужин целей был, а?

Степанов. Слушай, Лех. Это… Приболел я.

Тихомиров. Во даешь. Чего ж днем не позвонил Соминскому? А теперь что…

Степанов. Лех, а Лех, будь человеком, а?

Тихомиров. Э-э, брат, да ты того-этого. Досрочно встретил всенародный праздник?

Степанов. Не-е… Друг, понимаешь, приехал. Из армии. И это… Немного.

Тихомиров. Я вижу – немного. Ведет как на Еетру.

Степанов. Будь человеком, Лех. А я тебе, если когда ты… А?

Тихомиров. Чтоб вторую трубил? В ночь? А ты водку будешь жрать? Дурных нема.

Степанов. Да мы немного. А потом… Будь человеком, Лех, а я – когда тебе.

Тихомиров. Да что ты заталдычил – тебе, тебе. Ничего мне от тебя не надо. Давай принимай марусю – и привет.

Подходит Золотухин. В руках у него журнал.

Золотухин. Ночью все кошки серы. Ты сер. Значит? Значит, ты кошка. (Смеется.) Как это называется – знаете? У-у, темнота, логики не знаете. Ты чего это, Степан? Недопил, что ли, – хмурый?

Тихомиров. Пере…

Золотухин. Что – пере?

Тихомиров. Перепил.

Золотухин. Ну да? Ты что – серьезно? Степан?

Степанов. Приболел я. Прошу его как человека – отстой за меня. А я за тебя вдругоря. А он…

Золотухин. Чудак-человек, я не могу его на вторую оставить – не положено.

Тихомиров. Да я не собираюсь за него трубить.

Золотухин. А кто же должен – я, что ли?

Тихомиров. Не знаю, вы начальник смены, не я.

Золотухин. У меня и так пятая маруся простаивает. Еще одну недостачу мне? Спятил?

Тихомиров. Да я при чем здесь? Чего вы мне это говорите?

Золотухин. А кому? Ему, что ль? Он же – видишь – нездоров сейчас. Пусть поправится сперва.

Косарева (Степанову). Так и сказал?

Степанов (Косаревой). Ну да.

Золотухин. Он же – видишь – нездоров сейчас. Пусть поправится сперва.

Тихомиров. Права не имеешь на вторую оставлять.

Золотухин. А план срывать – имею право? Восьмой цех загорать должен из-за тебя?

Тихомиров. Да я при чем? Я, что ль, напился?

Золотухин. Если б ты, стал бы я с тобой разговаривать. Я потому с тобой и говорю, что ты можешь выручить цех, а он нет.

Тихомиров (молчит, потом усмехается). Ладно, товарищ начальник, я жалостливый. Разжалобили вы меня со Степаном на пару. Но только учтите – сперва я доложу диспетчеру.

Степанов. Нехорошо, Леха, на весь цех пятно будет.

Золотухин. Ему что – цех.

Косарева (Степанову). Так и сказал?

Степанов (Косаревой). Вроде бы так. Я не слышал точно, уходил. (Возвращается на другую половину сцены, на левой свет гаснет.)

Косарева. Ну хорошо, благодарю вас.

Степанов. А как он?

Косарева. Кто?

Степанов. Леха – как он?

Косарева. Неважно. До свидания. (Переходит на левую половину сцены.)

Там загорается свет. Кабинет начальника смены. Рядом со столом сидит Золотухин, читает журнал.

Товарищ Золотухин?

Золотухин. Вы ко мне?

Косарева. Я из вечерней газеты.

Золотухин. А-а, упрежден. Жду. Садитесь, пожалуйста.

Косарева. Спасибо. Скажите, вы вчера говорили со Степановым?

Золотухин (настороженно). Я уж не помню, может, говорил.

Косарева. А о чем – тоже не помните?

Золотухин. Разве упомнишь все разговоры, их знаете сколько за смену?

Косарева. Степанов пьян был – и то помнит.

Золотухин. А вы что, говорили с ним?

Косарева. Говорила.

Золотухин. Ну и что он сказал?

Косарева. Да так. Что вроде вы не имели ничего против, чтобы Тихомиров остался в ночь.

Золотухин. Вот сукин сын, вот пьяница. Подлец. Мало, подвел меня, еще и оговаривает.

Косарева. Значит, вы все-таки говорили с ним?

Золотухин. Говорить-то говорил, но…

Косарева. А Тихомиров?

Золотухин. Что – Тихомиров?

Косарева. Вы ведь втроем говорили.

Золотухин. Да? Ну да, втроем, конечно.

Косарева. Вы когда их увидели?

Золотухин. Перед сменой. Я подошел, они о чем-то говорили. Я тогда еще пошутил с ними.

На правой половине сцены загорается свет, выходят Тихомиров и Степанов, к ним с журналом в руке подходит Золотухин.

Ночью все кошки серы. Ты сер. Значит? Ты – кошка. (Смеется.) Как это называется – знаете? Я и говорю – серость, логики не знаете.

Степанов. А нам она для чего? Мы работаем, ты подписываешь наряды, вот и вся логика. Верно, Лех? Кто не работает, тот не пьет, кто пьет, тот не работает, – обратно логика. (Смеется.)

Золотухин. Ты чего это, Степан, такой веселый? Выпивка завтра намечается?

Тихомиров. Уже.

Золотухин. Что – уже?

Тихомиров. Уже наметилась, не видите?

Золотухин. Ну да? Ты что – серьезно? Степан?

Степанов. Приболел я. Прошу его как человека – отстой за меня в ночь. А я вдругоря – за тебя. А он…

Золотухин. Так я его не могу оставить – права не имею.

Тихомиров. Да и я не собираюсь за него трубить.

Золотухин. Вот видишь, и он не хочет. И правильно делает. За такого подонка здоровьем рисковать.

Степанов. Ты ответь за подонка, понял?

Золотухин. Я те отвечу. Я тебе завтра, когда ты продрыхнешься, так отвечу, что ты долго помнить будешь. Интересно, на что ты, гад ползучий, пить будешь, когда премии не получишь.

Степанов (примирительно). Да брось ты. С кем не бывает. Дружок, понимаешь, из армии приехал.

Золотухин. А тебе дня мало было? Ну, словом, так. Я тебя снимаю со смены. Усек? Не ты отпрашиваешься, а я снимаю – за нетрезвое состояние. И записываю прогул. Завтра придешь в дирекцию. Все,

Степанов. Эх ты. Я с тобой как с человеком… а ты…

Золотухин. Все, я сказал. И давай отсюда.

Степанов (уходя). Гегемона гонишь.

Золотухин. Месяца нет, чтобы в мою смену не стряслось что-нибудь. Опять простой. Опять без премии.

Тихомиров. Ладно, давай я останусь.

Золотухин. Да нет, Леха, ты же знаешь – не положено.

Тихомиров. Да ладно, не положено. Цех подводить – тоже не положено.

Золотухин. Ну, не знаю даже. Разве что ты сам настаиваешь. Только знаешь что – ты сам и сходи к диспетчеру, объясни что к чему.

Тихомиров. И про Степана?

Золотухин. А что – покрывать его? Все как есть скажи. А я утром – докладную.

Тихомиров. Нехорошо как-то. Всему цеху неприятности.

Золотухин. А ему что цех? Ему бутылка – мать родная, а цех – теща.

Косарева (Золотухину). Простите, это вы про кого – насчет цеха?

Золотухин (Косаревой). Про Степанова, про кого ж.

Косарева. Ага. Ну ладно. Извините, что перебила. А дальше?

Золотухин (возвращается на левую половину сцены, на правой свет гаснет).А дальше все.

Косарева. Значит, Тихомиров сам пожелал остаться?

Золотухин. Ну а как иначе, я ж не могу его заставить.

Косарева (закрывает блокнот, прячет его). Благодарю. Я не прощаюсь, я позже зайду еще. (Переходит на правую половину сцены, где загорается свет.)

На левой половине свет гаснет. На лавочке около доски Почета сидит Платонов.

Извините, я задержалась в цехе.

Платонов (встает). Ничего. Время рабочее, разговор деловой.

Косарева. Ну все равно. У вас же дела, вероятно.

Платонов. Какие теперь дела. Теперь есть дело – в единственном числе. Дело о несчастном случае в цехе номер семь, где за технику безопасности отвечал гражданин Платонов.

Косарева. Ну-ну, что это так пессимистично. И «отвечал», и «гражданин». Вас еще никто не снял с работы, и следователь, как мне сказали, считает случай несчастным, и комиссия еще не кончила работать. Так что… Платонов. Так что забудем, что было, – да?

Косарева. Да нет, как раз наоборот, я хотела бы, чтобы вы вспомнили все, что было. (Садится. Достает блокнот.)

Платонов (садится рядом). А я что-то не понимаю. Вы же собирались писать о Крылове. О его подвиге, так сказать. А я Крылова почти не знаю и ничего интересного о нем рассказать не могу. Да и не знаю, есть ли у него в жизни что интересное для вас – что вы там обычно пишете про героев?

Косарева. Зачем вы так, Иван Платонович? Он ведь действительно пожертвовал собой ради других. Хорошо, если выкарабкается.

Платонов. Видите ли, Нина Сергеевна. Я, конечно, могу вам рассказать кое-что. Но боюсь, это будет не совсем то, что вам надо для успешного выполнения вашего задания. И потом, вам нужны, вероятно, подробности, детали, так сказать, а я подробностей пока сам не знаю.

Косарева. Что-то у вас на заводе все любят высказываться в общих чертах.

Платонов. Это не только на нашем и не только на заводе, уважаемая Нина Сергеевна. Я ведь подписчик вашей газеты.

Косарева. Боюсь, что вы не очень миролюбиво сегодня настроены.

Платонов. Ну да, вы ж хотите, чтоб все было о'кэй, тишь и гладь. Вам тогда лучше поговорить с нашим любимым директором – он вам гарантирует полный штиль. (Встает.) Прошу великодушно извинить.

Косарева. Подождите, Иван Платонович. Сядьте, пожалуйста.

Платонов садится.

Я понимаю ваше состояние, тем более что слышала, как Басаргин вызывал вас, и могу представить, что за этим последовало. Поверьте, если бы я хотела отписаться, я бы уже могла это сделать. Меня за сегодняшнее утро нашпиговали достаточным количеством информации – и о заводе вообще, и о цехе вообще, и о героизме вообще, и о технике безопасности вообще. А я хочу услышать наконец хоть что-нибудь конкретное. Когда мне говорят на каждом шагу, в каждом кабинете – несчастный случай, несчастный случай, то я перестаю понимать эту фразу. Она финал каких-то событий, и я хочу узнать именно о них.

Платонов. Тогда подождите, пока комиссия кончит работу.

Косарева. Но вы ведь тоже в ней.

Платонов. Что вы? Я лицо необъективное. Спасибо, если не подозреваемое.

Косарева. Вы думаете, кто-нибудь так считает? Басаргин тот же?

Платонов. Не знаю. Как бы это вам сказать. Мы смотрим с ним на один и тот же предмет, что ли, в разные окуляры бинокля. Он видит все издали, в общем плане – в плане интересов завода, министерства, города, а я вижу крупным планом отдельные детали, но из-за этого, наверное, не вижу картины в целом. А в результате мы говорим вроде бы об одном и том же, а получается – о разном.

Косарева. И сегодня?

Платонов. И сегодня. Я пытался ему втолковать о некомплекте запчастей, а он даже не слушал.



На левой половине сцены загорается свет. За письменным столом – Басаргин, к столу подходит Платонов.

Но ведь у нас постоянный некомплект. Нечем заменять. Старые уплотнители приходится ставить. И сколько я ни говорил об этом…

Басаргин (не давая ему говорить). Вы холодные, равнодушные люди. Вы кричите караул, если у вас не хватает одного сальника, и спокойно идете домой по гудку, если у завода не хватает плана.

Платонов. Но почему вы монополизируете любовь к заводу, ведь…

Басаргин (перебивая). Ты знаешь, когда я ухожу отсюда?

Платонов. Ну, знаю, знаю.

Басаргин. Ты знаешь, что я в кино за последние месяцы ни разу не был? Когда я освобождаюсь, уже все сеансы кончаются.

Платонов. Но поймите, нельзя же вашим личным усердием уплотнять фланцы.

Басаргин. А ты не моим, ты своим уплотни. В других цехах почему-то достают прокладки, когда им надо, а в седьмом не могут. Ну конечно, когда тебе за этим следить – ты ведь лекции читаешь.

Платонов. Ну при чем здесь это?

Басаргин. При том. Ты еще скажи спасибо, что я тебя под суд не отдал.

Платонов (Косаревой). Это наш обычный стиль. Я посадил, я помиловал. Я, я… (Басаргину.) А у нас виноватых суд определяет, а не директор завода. Так что все эти благородные разговоры…

Басаргин. Вот-вот, я тебя защищал, а ты за это…

Платонов. А вы не меня, вы себя защищали. Если бы вы могли отдать меня, а сами не пострадать, вы бы это тут же сделали.

Басаргин. Это мне вместо спасибо. Ну что ж. Ты правильный парень. Современный. Давай продолжай в том же духе. Взрывай аппараты, поучай молодежь – если что, директор покроет, ты все точно рассчитал.

Платонов. Я не понимаю: вы меня вызывали, как вы сказали, посоветоваться. А получается…

Басаргин. Ты посоветуешь…

Платонов. Знаете, когда вы вызываете врача, вы же не учите его, какое лекарство вам выписывать. Почему же здесь…

Басаргин (перебивая). Будь здоров. У меня нет времени слушать твою ерунду.

Свет гаснет. Платонов возвращается к Косаревой.

Платонов. Вот так у нас. Когда кончаются аргументы, начинается хамство.

Косарева. Но вы же сами сказали, что он по-своему прав, он видит события шире, чем вы.

Платонов. В этом-то и парадокс. Он действительно видит шире – потому что стоит выше. Но использует это видение вроде бы для завода и все такое прочее, но в конечном счете – для себя.

Косарева. Вы несправедливы. Он же много сил отдает заводу, он здесь каждый день до поздней ночи, а вы уходите, когда вам надо.

Платонов. Это еще один парадокс. Хотя и он объясним. Мне есть куда идти после работы и есть зачем, а ему некуда и незачем.

Косарева. У него что – семьи нет?

Платонов. Да нет, семья есть, есть квартира, и дача, и все прочее, но… не знаю, поймете ли вы. Кто он дома? Муж, которым командует супруга. И с мнением которого не очень-то считается. А масштаб взаимоотношений? Мизерный: ремонт, огород, дети, платье, отпуск, болезни. Тоска зеленая. А здесь? Здесь он царь и бог. Ему подчиняются несколько тысяч человек, его мнения спрашивают. Здесь интересы государственные, а он государственный муж. А дома он женин муж. Какой же смысл ехать ему домой?

Косарева. Интересно. Вы весьма наблюдательны и оригинально мыслите – независимо от того даже, правы вы или нет. Почему же вы… как бы это сказать…

Платонов. Так и скажите – занимаетесь столь убогим делом? Так?

Косарева. Ну, я не хотела.

Платонов. А вы меня этим не обидите. Я с таким же успехом мог вас спросить – почему вы корреспондент, а не главный редактор.

Косарева. Ну, это как раз неудачная параллель. У нас с главным разные функции и, как следствие, разные навыки. Главный редактор может и не уметь писать.

Платонов. Что ж, сказано скромненько, но – со вкусом. Кстати, у нас с Басаргиным тоже разные функции и разные навыки. Но дело не в этом. Есть ведь главный инженер – и тут бы вы были правы. (Пауза.) Бог его знает, отчего все так сложилось. Может, попросту жизнь засосала – служба, преподавание, переводы. А в сумме получилось не сложение, а вычитание. А может, и не только в этом дело. Я ведь еще и не из их футбольной команды.

Косарева. Вы же давно работаете здесь – больше, чем Басаргин.

Платонов. В этом-то все и дело. Я не его человек. Он ведь привел ползаводского руководства вместе с собой. У нас даже вахтер – и тот раньше с ним работал. Знаете, как это бывает – бабка за дедку, дедка за репку. Звучит голос из репродуктора: «Платонова вызывает главный инженер».

Ну вот, хватились. Извините, я по существу так ничего вам и не сказал. Но право же, я и не знаю, что сказать. Если хотите, встретимся попозже.

Косарева. Ладно, я только еще не знаю, как сложатся мои дела здесь. Я тогда разыщу вас. Счастливо.

Платонов. Всего. (Уходит.)

Косарева некоторое время сидит, записывает в блокнот, потом встает и переходит на другую половину сцены. Там загорается свет, а на правой половине – гаснет. Кабинет начальника цеха. За столом Соминский.

Косарева. Здравствуйте, я из вечерней газеты. (Протягивает руку.) Косарева.

Соминский (встает, здоровается). Такая молодая – и уже Косарева? Чем могу?

Косарева (садится). Мне бы хотелось услышать ваше мнение обо всем этом. Вы начальник цеха, это ваше хозяйство, так что…

Соминский. Понимаю. (Садится.) Вы с кем говорили уже?…

Косарева (листает блокнот). С Черкасовым, Золотухиным, со Степановым. С кем еще? С Платоновым. Немного – с Басаргиным.

Соминский. К Крылову не пускают?

Косарева. Нет пока. Я звонила недавно.

Соминский. Да. Скверная история.

Косарева. Куда уж боле. Не удалось восстановить, как все произошло?

Соминский. Толком нет. Только Тихомиров или Крылов могут что-нибудь точное сказать. Да и они могли не успеть сообразить, в чем дело. Это же миг один. Скорее всего, произошло что-то с уплотнением во фланце аппарата. Ну, а смесь окисляется на воздухе, ей много не надо. Отчего это случилось – непонятно. Предположить, что Тихомиров упустил давление, трудно – он один из лучших аппаратчиков. Хотя, с другой стороны, вторая подряд смена, да еще в ночь, – дело нешуточное. А может, манометр барахлил – только теперь разве это узнаешь? От него обломки остались.

Косарева. Простите, я хочу пока вернуться к первой версии. Если предположить, что Тихомиров сам упустил давление вследствие, так сказать, естественной усталости, то не следует ли отсюда, что виноват в аварии тот, кто оставил его на вторую смену?

Соминский. Иными словами – Золотухин?

Косарева. Да.

Соминский (после некоторого молчания). Один Золотухин?

Косарева. Так получается.

Соминский (опять немного помолчал). Знаете, что я вам скажу? Это слишком просто получается. А просто, как нас учили, – далеко не всегда истинно. Не так ли?

Косарева. Но он же разрешил Тихомирову остаться – вы не отрицаете этого?

Соминский. Вы же сами говорите – разрешил. Значит, тот просил.

Косарева. Ну и что, что просил. Раз не положено, значит, не положено.

Соминский. Такого абсолютного запрета нет. Есть рекомендация.

Косарева. Пусть рекомендация. Но раз кто-то рекомендует, кто-то другой должен следить за ее выполнением. Так?

Соминский. Так.

Косарева. Кто же персонально?

Соминский. Я вам отвечу, пожалуйста. Крылов, Золотухин, я, директор.

Косарева. Хорошая компания.

Соминский. Неплохая. И заметьте: Золотухин виноват ничуть не больше, чем все остальные. Если бы это произошло в утреннюю смену, когда я здесь, я бы тоже разрешил Тихомирову остаться. Потому что, во-первых, это Тихомиров, а во-вторых, потому, что кто же тогда будет работать на втором аппарате? И Золотухин это знал. И кроме того, он знал, что, если бы аппарат простаивал целую смену в конце квартала, когда завод и так еле вытягивает план, его бы просто лишили премии и не лишили удовольствия выслушать пару неприятных слов.

Косарева. Это какая-то безличная форма – лишили, не лишили.

Соминский. Пожалуйста, я вам могу перевести ее в личную. Я первый бы просил влепить ему выговор.

Косарева. И вы полагаете – справедливый?

Соминский. Не меньше, чем тот, который получил бы я.

Косарева. Но есть маленькая разница. Тихомиров тогда был бы жив-здоров.

Соминский (после паузы). Мадам… Я читал ваши статьи. Вы производите впечатление разумной женщины. Скажите, когда вы переходите улицу там, где не положено, вы думаете о том, что именно в этот раз попадете под машину? (Пауза.) А когда вы в сердцах говорите своему мужу что-нибудь насчет развода, вы что, предполагаете, что он тут же соберет свой чемодан? (Небольшая пауза.) Вот так. Не надо стараться быть умным задним числом. Конечно, это ужасно, что случилось, но разве кто-нибудь предполагал такое? Десятки раз люди оставались на вторую смену, несколько раз летели у нас уплотнители, но жертв никогда еще не было. А я работаю со дня основания цеха. Тут просто какое-то невероятное стечение обстоятельств.

Косарева. Но Платонов считает, что были нарушены правила техники безопасности. Причем дважды нарушены: когда ставили старые уплотнители и когда Тихомирову разрешили остаться.

Соминский. А почему он закрыл глаза на явное нарушение – это он вам не сказал?

Косарева. Нет, вы, может, не так меня поняли. Он не сваливает всю вину на других, он считает, что он тоже виноват, но… не больше, чем другие.

Соминский. Вы знаете, как называется его должность?

Косарева (досадливо). Знаю.

Соминский. Ну? Так за что ему платят зарплату? Он что, планом занимается? Кадрами? Сырьем? Он ничем этим не занимается. Он должен делать только одно – следить, чтоб не нарушалась инструкция.

Косарева. Но ведь не он виноват, что нет запасных деталей.

Соминский. Где нет? В цехе? На заводе? Но ведь есть еще город, район, область, страна. Что, по-вашему, так и нет нигде этих паршивых прокладок? Только их надо поискать.

Косарева. Знаете, я не уверена, что вы правы. Искать прокладки по городу – это занятие не Платонова, а механика и снабженца.

Соминский. Верно. Я ж сказал – вы очень разумная женщина. Но послушайте, разумная женщина, если снабженцам наплевать на седьмой цех, а Платонов может достать прокладки у знакомых на другом заводе или обменять на что-нибудь, почему же он этого не делает?

Косарева. Но, по вашей логике, так все должны будут заниматься не своим делом.

Соминский. А чем, вы думаете, мы занимаемся?… И потом, это не моя логика. Это логика жизни. Ты отвечаешь за технику безопасности – ты и доставай все, что тебе для этого надо. А как – это твое дело. Можешь выколотить из лентяев снабженцев – молодец, не можешь – иди жалуйся на них, не помогло – иди по городу с протянутой рукой…

Косарева. Не дали – укради…

Соминский. Я учил логику очень давно. Но по-

мню, что всякую истину можно довести до абсурда, если ее чрезмерно увеличить.

Косарева. Не так уж и чрезмерно. Да ладно, не будем уходить в сторону. Я вас поняла так, что в том, что аппарат оказался неисправным, виноват все-таки Платонов.

Соминский. Вы меня поняли не так, мада.м. Платонов виноват не меньше других. Теперь вы меня поняли?

Косарева. Теперь поняла. И еще, пожалуй, я поняла, почему именно в вашем цехе произошел этот случай.

Соминский. Да? Ну что ж, у нас свобода слова, пишите. Но только не забудьте объяснить своим читателям, что и вы стали на тот путь, который сами же и осуждаете, – ищете стрелочника.

Косарева. При чем здесь…

Соминский. Конечно, моя формула ответственности эмпирическая, и нетрудно доказать ее теоретическую уязвимость. Но я, знаете, старый человек и привык верить своему опыту, своим глазам. Моя спина помнит все тумаки, которые на нее сыпались, – в нарушение всех теоретических представлений. Так что не обессудьте. Меня здесь некоторые называют консерватором, но, поверьте, нет ничего более либерального, чем консерватизм. Лучше твердо держаться одних и тех же принципов, пусть даже кажущихся неправильными, чем шарахаться из крайности в крайность. По крайней мере люди всегда будут знать, чего от тебя ждать.

Косарева. Это любопытная мысль. И честно говоря, в другое время я бы с удовольствием поспорила с вами, но я должна срочно делать материал.

Соминский. Не смею, как говорится.



Звонит телефон.

Вы спросили – я ответил. (Снимает трубку.) Если что еще – прошу, заходите. (В трубку.) Соминский… Да… Да… Хорошо… Понял. (Вешает трубку.) Таковы дела.

Косарева. Ну что ж, спасибо. Всего хорошего.

Соминский. Минутку. Звонили из дирекции. Вас разыскивает редактор. Просил позвонить.

Косарева. А, благодарю. Отсюда можно?

Соминский. Это местный. Вот этот городской.



Косарева снимает трубку, набирает номер. На другой стороне сцены заюрается свет. За письменным столом Суровцев. На столе у него звонит телефон. Он снимает трубку.

Суровцев. Да, Суровцев слушает.

Косарева. Это я, Алексей Авксентьевич.

Суровцев. Ну слушай, Нина… Где же ты? Полосу держим, а материала все нет. Давай скорей.

Косарева. Скорей, похоже, не выходит.

Суровцев. Ну знаешь, это черт-те что. Ты что – новичок? Там же все яснее ясного.

Косарева. В том-то все и дело, что не все.

Суровцев. Пока ты гуляешь там по заводу, я уж поговорил и с директором, и со следователем, и с горкомом – уж даже я теперь могу написать твои сто пятьдесят строк.

Косарева. Это идея.

Суровцев. Ладно, ты давай не шути, сейчас не до шуток. В городе слухи пошли. Ты на заводе? Я за тобой машину пришлю.

Косарева. Все не так просто.

Суровцев. Слушай, ты это брось. Я тебя не заставлял, ты сама взялась. А теперь что – на попятный? Не выйдет, дорогая.

Косарева. Но…

Суровцев. Никаких «но». Не дури давай. Мне не очерк проблемный нужен, а статья про Крылова. Ясно? И давай не зарывайся. Все. Жду с материалом. (Вешает в сердцах трубку.)



Свет гаснет.

Косарева. Но… (Кладет трубку. Смотрит на Соминского, потом на часы. Медленно выходит.)



Занавес
  1   2

  • ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
  • Занавес