Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


В. В. Ванслов, д-р искусствоведения Личность художника и его творчество




Скачать 156.54 Kb.
Дата26.06.2017
Размер156.54 Kb.

В.В. Ванслов,

д-р искусствоведения

Личность художника и его творчество

Проблема соотношения личности художника и его творчества очень сложна и многогранна. В данной статье рассматривается лишь один ее аспект: неоднозначное соотношение личности и творчества, возможность не только совпадения их, но и расхождения и даже противоречия.


Личность и творчество художника совпадают в том смысле, что все, что создает художник, он как бы пропускает через себя, продумывает и переживает, становится сопричастным изображенному. На любом произведении искусства всегда лежит отпечаток личности его создателя. По характеру и своеобразию искусства можно сразу узнать автора.

Лирические жанры вообще сложились как выражение души, субъективного мира художника. В позитивных героях, как и в красоте самого искусства, выражается представление автора об идеале. Известно, что, создавая отрицательные, чуждые, враждебные ему персонажи, писатель, так же как и артист, словно перевоплощается в них, «пропускает» их через свой внутренний мир и одновременно оценивает их, выражает свое отношение к ним. О перевоплощении в своих героев в процессе творчества говорили, например, Бальзак, Флобер и многие другие.

Деятели исполнительских искусств – музыканты, артисты, - не раз свидетельствовали, что наибольшего совершенства и вершин мастерства они достигают тогда, когда настолько сроднятся с исполняемой ими музыкой или с произносимым на драматической сцене текстом, что им кажется, будто они сами их сочинили, более того, сочиняют их здесь и сейчас, в самом процессе исполнения музыки или роли, когда, говоря словами Пушкина, их рождает «не память рабская, но сердце» («Каменный гость»). Такое перевоплощение в образ свойственно в разных формах в той или иной мере деятелям всех видов искусства, которые в процессе творчества как бы сливаются с создаваемыми ими героями или произведениями. В этом особенно наглядно проявляется единение искусства и его творца.

Все это так, и тем не менее тождества между личностью мастера и его созданиями нет. Прежде всего потому, что творчество всегда больше, шире, значительнее, многоохватнее личности художника, как бы ни была она интересна сама по себе. Художественное произведение является не только выражением души творца, но и отражением объективного мира в его многогранности и многообразных отношениях, широкой картиной жизни, ее моделью в целом.

Поэтому оказывается, что произведения, например, писателей и поэтов часто как бы «умнее» их самих, а читатели, которые восхищаются великими людьми по их произведениям, нередко оказываются разочарованными при личном знакомстве с ними. Как говорил, Флобер, не прикасайтесь к идолам, позолота остается на руках.

Художник в жизни и он же в искусстве нередко совершенно неоднозначны. Лучше об этом сказал Пушкин в стихотворении «Поэт»:

Пока не требует поэта

К священной жертве Аполлон,

В заботах суетного света

Он малодушно погружен;


Молчит его святая лира;

Душа вкушает хладный сон,

И меж детей ничтожных мира,

Быть может, всех ничтожней он.


Но лишь божественный глагол

До слуха чуткого коснется,

Душа поэта встрепенется,

Как пробудившийся орел.

И вот тогда-то наступает вдохновение, начинается творчество, и художник преображается. Из разряда «детей ничтожных мира» он переходит в разряд демиурга, творца мироздания, создателя вселенной и прародителя живых лиц, образов, ситуаций, глубоко проникающих в сущность бытия. Порою эти образы воспринимаются даже как более живые, чем реальные люди, а действительность, запечатленная в произведении, кажется более верной, настоящей, истинной, чем в своем прозаическом, обыденном существовании.

Пушкин сказал также: «гений и злодейство две вещи несовместные» («Моцарт и Сальери»). Это, видимо, так и есть. Гениев в искусстве, которые были бы злодеями в буквальном смысле слова, история художественной культуры не знала, и, думается, их не будет никогда.

Но художников с трудными и тяжелыми характерами, несносных для окружающих, неуживчивых, нетерпимых, эгоцентричных, художников-чудаков, обладающих многими странностями, разного рода ненормальностями и даже пороками, аномалиями и перверсиями, - сколько угодно. Многие из них были глубоко несчастны, жили в тягость себе и другим.

Никто не считал, сколько деятелей разных видов искусств покончили жизнь самоубийством, сошли с ума, спились и потеряли творческие способностями или даже погибли от белой горячки. Сколько прожили мучительную жизнь, отмеченную отпечатком трагедии. Сколько было затравлено и загублено, а то и убито. Много, очень много.

А ведь они создавали значительное, а часто и великое искусство, отнюдь не равнозначное их жизни и судьбе. И это искусство порою было их единственной отрадой, утешением и примирением с жизнью, хотя и оно не всегда предотвращало их безрадостную кончину.

Были, конечно, и просто или даже вполне благополучные судьбы. Но и в этих случаях искусство было значительнее личности своего создателя.

Например, композитор Н.А. Римский-Корсаков был человеком очень порядочным, хотя педантичным и суховатым. Он прожил спокойную, содержательную, полную достоинства жизнь, заслуживающую уважения. Он упорно шел к вершинам мастерства в своем творчестве, был прекрасным педагогом, оставившим целую школу учеников, и добрым семьянином.

Но разве имела отношение эта спокойная и чуждая потрясений жизнь к миру его музыкального искусства, к его сказочным, былинным и легендарным операм – «Снегурочке», «Садко», «Китежу», к миру фантастики и сатиры «Салтана», «Кащея Бессмертного», «Золотого петушка», к ориентализму «Шехерезады» и некоторых романсов? Пожалуй, лишь кругосветное путешествие в качестве морского офицера в юности сказалось на многочисленных картинах моря в его творчестве. А в остальном его создания рождались не из личного обыденного бытия и опыта будничной жизни, а из его напряженного, проникнутого фантазией внутреннего духовного мира, из его демократических идеалов и углубления в истоки народного поэтического и музыкального творчества. Это был мир воображения и мечты.

Могут возразить: внутренний мир человека – это и есть доминанта его личности. Конечно, это так. Но обыденная, будничная линия жизни, бытовое существование и черты характера человека могут соответствовать или не соответствовать этой доминанте или даже не иметь к ней никакого отношения. Гармония внутреннего и внешнего бывает далеко не всегда. Искусство же непременно выходит за пределы внешнего.

Подлинное творчество всегда несет в себе не только истину и красоту, но и добро. Художник же, как человек,- далеко не всегда. Он бывает и взбалмошен, и истеричен, и эгоистичен. Отношения с Музой для него часто важнее, чем отношения с женой, а с его созданиями – важнее, чем с детьми. Отсюда поведенческие аномалии, неуживчивость, индивидуализм, сознание своей исключительности и отчужденность. Внутренний мир художника бывает либо чрезмерно переусложнен, либо, наоборот, инфантилен, либо причудливо сочетает то и другое.

Художник и похож и не похож на других людей. Он живет среди них, впитывает их опыт, но отличается от них повышенной эмоциональной возбудимостью, душевной ранимостью и, конечно же, своей гениальностью. Одержимость творчеством уводит его из сферы мирских забот, и нередко, окунувшись в них, он оказывается беспомощным.

Были художники-отшельники, отгородившиеся от мира, замкнувшиеся в своей скорлупе и живущие, целиком углубившись в творимое искусство, проецируя в него свой внутренний мир, фантазии, грезы, символические видения. А бывало и так, что в сознании художника как бы смещалась и перепутывалась жизнь в реальности и в искусстве и, принимая одно за другое, он мог создавать гениальные произведения, но в жизни терпеть сплошные поражения.

Какие сложнейшие, хитроумные, противоречивые, запутанные жизненные ситуации в экономической, политической, нравственной сферах создал, разработал, осветил и разрешил в цикле романов своей «Человеческой комедии» Оноре де Бальзак. Все эти ситуации, отношения общественные и межличностные, сложные и необыкновенные характеры, трагические судьбы не просто отобразили, но глубоко раскрыли реальность, в них выступила сама истина человеческой личной и общественной жизни.

Но когда Бальзак, так хорошо разбиравшийся в своем искусстве во всех производственных, юридических, бюрократических и нравственных проблемах своего времени, в людях, в их психологии и отношениях, попытался в своей собственной жизни осуществить разного рода издательские, торговые, строительные и другие проекты (как мы сказали бы теперь, бизнес-начинания), он неизменно терпел полный крах во всех без исключения своих коммерческих предприятиях. Все они оказывались авантюрой, оборачивались банкротством, кончались долгами и бегством от кредиторов. Создавая в своем воображении сложные миры, художественно постигая реальность во всей ее глубине и тончайших хитросплетениях, он был не в состоянии обустроить в соответствии со своими желаниями и предпринимательскими проектами собственную жизнь. Его творческая гениальность и жизненная беспомощность лежали как бы в разных плоскостях.

Даже женитьба Бальзака, знатока человеческой души, на богатой барыне Эвелине Ганской, которую он во многом выдумал, оказалась вымыслом, обернулась авантюрой и, если и дала ему несколько моментов воображаемого счастья, то окончилась возрастающим непониманием, отчуждением и одинокой смертью при полном равнодушии отвернувшейся от него жены. Все это замечательно описано в бальзаковских биографиях Стефана Цвейга, Андре Моруа и других.

В известном смысле подобные противоречия закономерны. Жизнь в художественных вымыслах и жизнь реальная у творца искусства почти никогда не совпадают. И потому художник нередко предстает перед окружающими его людьми как из ряду вон выходящая личность, иногда в положительном, но чаще в отрицательном смысле.

В конце XIX века психиатр Ломборзо написал книгу «Гений и безумие» (1892), в которой доказывал, что подлинная гениальность сродни сумасшествию. Мир художника отличается от мира среднего человека, и в этом смысле он аномален, патологичен и почти все художники – это писхопатические личности.

В советское время теорию эту жестоко критиковали и объявили ненаучной. Известная крайность в указанной постановке вопроса, вероятно, есть. Но есть и рациональное зерно. Художественная одаренность всегда выше психической нормы, свойственной среднему человеку. И в характере художника нередко закономерно обнаруживаются черты, отличающие его от других людей, которым эти черты кажутся выходящими за пределы общепринятого и в этом смысле ненормальными. Достаточно вспомнить, например, Гоголя с его странностями, необычным поведением и загадочной смертью. Подобные примеры могут быть значительно умножены.

В советское время власти проводили политику стандартизации и уравнивания всех деятелей культуры. Обладай марксистско-ленинский мировоззрением, соблюдай моральный кодекс коммуниста, будь послушным членом партии и добропорядочным семьянином, плюс обладай, конечно, некоторыми художественными способностями, и ты будешь создавать хорошее искусство, нужное властям, и процветать в жизни. Таковы установки. С точки зрения науки, все это совершенная чепуха, не выдерживающая никакой критики, а на практике все это давало лишь процветание посредственности. Дело обстоит гораздо сложнее и серьезнее.

Были, конечно, и в советское время художники, искренне верившие в возможность создания нового светлого мира и стремившиеся его воспеть. Вместе с тем было и немало карьеристов, приспособленцев, угодников, лишь делавших вид, что они во что-то верят, и смотревших на творчество только как на способ существования и зарабатывания денег. Зазора между их бытием и творчеством, вероятно, не было. Но и подлинных художественных достижений не было. Наоборот, множились диссиденты. Художественные же достижения возникали там, где творчество было искренне и свободно, где художники творили по велению сердца, что могло совпадать, или не совпадать, или совпадать только частично с официальными требованиями. Крупных, незаурядных личностей в изобразительном искусстве было мало. А когда они появлялись, путь их был мучительным и сложным, несмотря на вынужденные компромиссы.

Но не будем отвлекаться здесь на другую, большую и сложную проблему «художник и общество». Вглядимся несколько пристальнее в отношения личности творца и его творений.

В русском изобразительном искусстве XIX века были, пожалуй, Александр Иванов и Михаил Врубель. Большинство же художников было людьми довольно элементарными, что не мешало многим из них быть великим мастерами. Уже это одно говорит о неравнозначности человека, создающего искусство, и самого этого искусства. Но есть и более разительные, в известном смысле даже парадоксальные примеры.

Классик французской литературы XX века Жан Жене в жизни как человек был, что называется, подонком. Он был бродяга, обитатель притонов, вор, неоднократно судимый и половину жизни проведший в разных тюрьмах. Но его литературные произведения полны такой незамутненной искренности и страстной исповедальности, такой силы чувства и своеобразия мысли, написаны таким блестящим литературным стилем, что остается только удивляться: откуда это все?

Очень многие русские писатели XIX века были людьми с очень трудными и тяжелыми характерами, независимо от того, сложно или благоприятно складывалась их жизнь. Это можно сказать и о страдальце Федоре Достоевском, и о благополучном Льве Толстом.

Исключение из многих художественных судеб представляет собой композитор Петр Ильич Чайковский. Не только его музыка, но и его письма, и воспоминания современников о нем рисуют его как удивительно привлекательную личность. Он был человеком мягким, деликатным, доброжелательным, широко образованным и интеллигентным. Все соприкасавшиеся с ним люли свидетельствуют о его необычайном личном обаянии. Он был гений и прекрасно сознавал цену и значение своей одаренности, но при этом был очень скромен и даже застенчив. Они никогда никому в жизни не сделал зла. Он был чуток, душевен, сердечен в отношениях с людьми.

Но при этом он был человеком нетрадиционной сексуальной ориентации, и это составляло трагедию его жизни, тяжело им переживавшуюся, о чем говорят его дневники, ряд писем, а также его музыка.

В русской музыке XIX века было два композитора с трагедийным содержанием творчества – Мусоргский и Чайковский. Они не симпатизировали друг другу и неодобрительно относились к музыке друг друга, хотя ссор или столкновений между ними не было.

Но трагедийность музыки каждого имела разные истоки. У Мусоргского она шла, главным образом, от тяжелых страниц русской истории, от народных страданий и судеб (в его музыкальных драмах), а также от его одиночества, бесприютности и болезни (в более поздних вокальных циклах). У Чайковского – от современных нравственных и психологических коллизий, неразрешимых противоречий в духовном мире человека и в отношениях между людьми, от размышлений о трагедиях личной жизни человека и о крушении счастья, о судьбе и роке, которые тяготеют над людьми, от дум о жизни и смерти, о сложностях человеческой натуры, близких психологизму Достоевского.

Трагедийность музыки Чайковского, конечно, в чем-то питалась и личными переживаниями, противоречиями и трагической стороной его собственного существа, душевными страданиями, которые сопровождали его всю жизнь. Но не только. Значение ее, конечно, шире. Музыка эта отразила те философские и нравственные проблемы бытия, которыми мучилась лучшая часть интеллигенции его времени, но также выразила и ее благородные чувства, светлые мечты, надежды и идеалы.

И вот что удивительно. Трудно назвать композитора или даже поэта, который с такой художественной силой и выразительностью, как Чайковский, воспел бы любовь, великую любовь мужчины и женщины, которой сам композитор в жизни был лишен. И в операх, и в романсах, и в симфонической музыке этого композитора любовь выступает как самое светлое и возвышенное, облагораживающее и поднимающее человека чувство, когда расцветают все его душевные силы и раскрывается лучшая часть его существа. Любовь звучит в произведениях композитора, словно радужная мечта, светлая греза, возвышенный идеал, окрыляющий человека. Часто она побеждается и низвергается вторжением злого рока, трагическими обстоятельствами жизненной судьбы. Достаточно напомнить симфонические поэмы «Ромео и Джульетта», «Франческа да Римини», три последние симфонии, оперу «Пиковая дама» и многое другое. Лишь в некоторых романсах, поскольку это небольшие произведения, как правило, с одним настроением, Чайковский воспел счастливую и даже торжествующую любовь – в большинстве случаев юношескую влюбленность («То было раннею весной», «Уж гасли в комнатах огни», «День ли царит» и другие). В его же крупных оперных и симфонических произведениях любовь и связанное с ней счастье почти всегда оканчиваются катастрофически. Но, тем не менее, в ней выражается высший подъем духовного существа человека. Чайковский, как никто, воспел красоту и вдохновенную силу любви, ни разу в жизни не испытав женской любви. как это возможно? Оказывается, возможно. Остается только сказать словами Чехова: «Тайна сия велика есть».

Соотношение личности и творчества художника таит множество психологических загадок. Поэтому не надо упрощать дело. Между личностью и творчеством не обязательно должно быть разительное противоречие. Часто они бывают близкими по своему характеру. Но тождества и полного совпадения не бывает никогда. Великое искусство не всегда создается людьми, столь же великими в жизни, как их творчество. Это надо учитывать и избавиться от до сих пор бытующего примитивного представления, что каков человек, таково и его творение. Это верно лишь отчасти и притом не всегда. Подобно тому, как балетные артисты, кажущиеся невзрачными в жизни, становятся божественно прекрасными на сцене, художник из обычного, а нередко и ущербного человека в жизни превращается в гения лишь в процессе творчества.

Все сказанное не значит, что личность художника нам не интересна. Пушкин и Достоевский, Гюго и Байрон, Бетховен и Вагнер, Врубель и Серов, да и вообще все, в принципе, великие художники весьма интересны всем последующим поколениям не только своими произведениями, но и как живые люди. Именно в качестве таковых они многое помогают понять в их творчестве. Поэтому о них пишутся биографии и создаются романы.

Но все-таки как люди они интересны, прежде всего, потому, что создали великое искусство, и личности их исследуются ради более углубленного его понимания. Творчество в этом отношении имеет приоритетное значение. Без него миллионы, быть может, не менее интересных людей остаются в забвении. Искусство же поднимает личность, но вместе с тем и поднимается над нею.

Известно, что гениальные творцы искусства никогда не бывают полностью поняты своими современниками (в отдельных случаях вообще остаются непонятыми). Но возникает также вопрос о самосознании и самооценке самого творца искусства, разумеется, прежде всего, как создателя художественных произведений.

Насколько сам художник сознает величие и историческое значение своего творчества? Тут дело обстоит неоднозначно. Свое значение разные деятели искусства осознают в разной мере. Это значение выявляется только в процессе исторического развития общества, культуры, искусства.

Недаром классическая эстетика, начиная с Шеллинга, определяла природу художественного творчества как единство сознательного и бессознательного. Под этим подразумевались не только взаимосвязь интуиции рационального момента в творческом процессе и не только превышение объективного содержания художественного произведения над субъективным замыслом, но и никогда не могущая быть предвиденной художником его роль в истории культуры.

Пушкин прекрасно и глубоко осознавал культурное и общественное значение своего творчества, о чем свидетельствует его знаменитое стихотворение «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…». Но и он вряд ли полагал, что станет «солнцем русской поэзии», которое осветит все ее развитие, в том числе и в наши дни, а творчество его составит неиссякаемую основу истории отечественной музыкальной культуры: по его произведениям будут созданы десятки опер, балетов, симфонических сочинений, написаны тысячи романсов.

Но бывают и гораздо более разительные случаи. Иоганн Себастьян Бах был глубоко и искренне верующим человеком, не помышлявшим о славе и известности в будущих поколениях, но всю жизнь посвятившим служению Богу. Почти все произведения он сочинял по заказу церкви или феодальных властителей, а многие опусы (двух- и трехголосные инвенции, пьесы для детей и даже гениальные «Хорошо темперированный клавир» и «Искусство фуги») писал всего лишь как педагогические упражнения. При жизни из всего его гигантского необъятного творчества было опубликовано только одно сочинение. На многие десятилетия после смерти он был забыт, а популярность его весьма средне одаренных сыновей во много раз превышала его собственную.

Возрождение И.С. Баха началось в XIX веке, и с тех пор до наших дней оно непрерывно идет по восходящей линии. Музыка этого гения оказалась фундаментом всей последующей музыкальной культуры. Без нее ныне немыслима музыкальная жизнь и профессиональное образование ни в одной цивилизованной стране. По частоте исполнения с И.С. Бахом трудно сопоставить кого-либо из композиторов-классиков. Скромный и непритязательный в жизни, И.С. Бах, конечно же, сознавал свою одаренность, профессиональное мастерство и был полон достоинства художника. Но, разумеется, он не мог предвидеть исторического значения своей творческой деятельности и всю ее посвящал Богу.

В Лейпциге около Томас-кирхе, где многие годы прослужил Бах, стоит неплохой памятник великому композитору. Фигура и портрет соответствуют его творческому величию. Но помимо этого на памятнике есть забавные, хотя выразительные и показательные детали. Один карман у Баха вывернут наизнанку, а одна пуговица на камзоле висит на ниточке. Этими деталями подчеркиваются действительным особенности жизни характера композитора. Пустой карман говорит, что Бах всегда нуждался в деньгах, а висящая на ниточке пуговица – о его пренебрежении в внешности, ибо композитора не интересовали быт и суета мира, он был полностью углублен в свое творчество, внутреннюю жизнь и помыслы о божественном.

Значение творчества художника в полной мере раскрывается лишь в истории. Сам же он сознает это значение лишь частично и далеко не всегда. Его дело творить, повинуясь внутренним импульсам души, даже если он творит по заказу (вспомним пушкинское: «не продается вдохновенье, но можно рукопись продать»). Художник может быть полон личного и профессионального достоинства, и сознавать свою одаренность, делающую его выше обыкновенных людей. Но зазнайство и высокомерие редко посещают подлинных гениев. Как бы ни были сложны, противоречивы, тяжелы во многих случаях их характеры, как бы ни проявлялись иногда черты экстравагантности, эгоцентризма и нетерпимости, для подлинного гения всего важнее самоуглубление в свое искусство. Им он живет, и творчество составляет доминанту его личности. Все остальное второстепенно и преходяще.

Человечество в процессе своего развития создало специальный орган для постижения целостной личности человека. Этот орган и есть искусство. Если каждая из гуманитарных наук, так или иначе касающихся личности, познает ее только с какой-либо одной стороны, раскрывает ее лишь в одних определенных отношениях, то искусство, и только оно одно, отображает личность как таковую в ее целостности, в сложном комплексе ее сторон и отношений. И даже кажется, что искусство делает это легко и свободно, просто и естественно, ибо это относится к самой природе, присуще ему по определению. Будучи отзвуком личности художника, оно вместе с тем проникает в глубины бытия и внутреннего мира других людей, а тем самым говорит об их времени и эпохе. Через личность человека к постижению мира в целом – таков путь искусства.



В науке же сложные и многогранные отношения личности художника и его творчества могут быть раскрыты только в результате комплексного изучения этой проблемы с участием философии, эстетики, психологии, социологии и искусствоведения. Творчество художника должно выступать в единстве с его биографией, а последняя невозможна без раскрытия личности создателя искусства.

Что же касается практической стороны дела, то, видимо, необходимо учитывать неординарность каждого большого художника и не спешить с выводами о его личности, независимыми от творчества, ибо только одно оно является оправданием его жизненной судьбы. Поистине тютчевское «нам не дано предугадать, как наше слово отзовется» выражает суть творчества подлинного художника.