Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


В. В. Короткая картина мира в повести б. Зайцева «преподобный сергий радонежский»




Скачать 262.39 Kb.
Дата25.06.2017
Размер262.39 Kb.
В. В. Короткая
КАРТИНА МИРА В ПОВЕСТИ Б. ЗАЙЦЕВА
«ПРЕПОДОБНЫЙ СЕРГИЙ РАДОНЕЖСКИЙ»

В основу повести «Преподобный Сергий Радонежский» Б. Зайцев положил «Житие Сергия Радонежского» Епифания Премудрого, творчество которого принадлежало к культуре «Slavia Ortodoxa». Характерно, что древнерусский писатель создал в своем произведении образ мира, одновременно похожий на жития современников и отличающийся от них: в традиционное повествование он вносил переработанные религиозно-философские, социальные, художественные, бытовые представления, новые детали и краски. Ему не удалось написать житие «по ряду», т. е. дополнять и отделывать старые свитки и тетради, поэтому расположение отдельных «главизн» по сохранившимся спискам не соответствует порядку рассказываемых событий, что затруднило его использование как исторического источника [5: 71]. Учитывая эту особенность, Б. Зайцев обращался не только к «Житию Сергия Радонежского» Епифания Премудрого, но и к трем редакциям жития, написанным Пахомием Логофетом, а также сведениям, которые писатель почерпнул из трудов митрополита Макария, В. О. Ключевского, И. Иловайского, иеромонаха Никона, митрополита Филарета, П. С. Казанского, Е. Е. Голубинского [2: 236]; архиепископа Никона (Рождественского), императрицы Екатерины II, Бориса Шергина, князя Евгения Трубецкого, священника Павла Флоренского и других [4: 208]. Это помогло писателю расположить события жизни Преподобного в хронологическом порядке настолько, насколько он владел материалом. Придерживаясь канонов житийного повествования, не упуская ни одного важного момента, Б. Зайцев создал повесть-житие, в которую включил собственные мысли, рассуждения, исторические сведения, комментарии, что определило картину мира и оказало серьезное влияние на жанрово-стилевую специфику произведения.

Картина мира в повести «Преподобный Сергий Радонежский» может быть рассмотрена в трех аспектах: структурном, семантическом и формальном.



Структурный план повествования представлен пространственно-временной системой, где пространство имеет два уровня: а) реальный, имеющий соотношение с действительностью, социальной сферой, миром природы; б) идеальный, включающий в себя духовный мир персонажа и высшие нравственно-эстетические ценности. При этом Б. Зайцев использует дополнительные пояснения (в самом тексте и в комментариях в конце текста), относящиеся к разным временным пластам: прошлому, настоящему, и будущему.

К прошлому относятся моменты биографии, факты жизни Преподобного, которые частично или вовсе отсутствуют у Епифания, но комментируются Б. Зайцевым: «Есть колебания в годе рождения святого: 1314 — 1322. Жизнеописатель глухо, противоречиво говорит об этом» [2: 189]. «Братья продолжали жить на своей Маковице. Но жизнь их совсем не ладилась. Младший оказался крепче и духовней старшего. Стефану пришлось трудно» [2: 195], поэтому он оставил Сергия и ушел в Москву. После этого описывается пострижение Преподобного: «Недалеко от пустыни жил игумен-старец Митрофан, которого Варфоломей, по-видимому, знал и ранее… Игумен Митрофан 7-го окт. постриг юношу» [2: 196]. Также прошлое включает и известные исторические факты: встреча Преподобного с митрополитом Алексеем, благословение Дмитрия Донского на битву с Мамаем, победа войска, «преставление» Сергия и др.

К настоящему относятся высказывания автора типа: «Через столетия сохранил облик плотника-святого, неустанного строителя сеней, церквей, келий, и в благоуханье его святости так явствен аромат сосновой стружки» [2: 195] и описания моментов быта, актуальных для современников: «В Лавре сохранились до сих пор бедные деревянная чаша и дискос, служившие при литургии, и фелонь Преподобного — из грубой крашенины с синими крестами» [2: 202]. Или: «Образ северный, быт древний, почти дошедший до нас: русская изба с лучиной с детства нам знакома и в тяжелые недавние годы вновь ожила» [2: 202]. К настоящему относится и целая глава «Дело и облик», в которой говорится о том, что оставил Сергий будущему поколению: «Присмотримся, что же он оставил. Прежде всего — монастырь. Первый крупнейший и прекрасный монастырь северной России» [2: 231]. Таким образом автор «сокращает расстояние» между Сергием и современниками.

К будущему автор обращает читателей в косвенной форме: «Через пятьсот лет, всматриваясь в его образ, чувствуешь: да, велика Россия. Да, святая сила ей дана. Да, рядом с силой, истиной, мы можем жить» [2: 235]. Данные строки говорят о том, что мы можем быть уверены в этом и через шестьсот, и через семьсот лет. «Не оставив по себе писаний, Сергий будто бы ничему не учит. Но он учит именно всем обликом своим: одним он утешение и освежение, другим — немой укор. Безмолвно Сергий учит самому простому: правде, прямоте, мужественности, труду, благоговению и вере» [2: 235]. Автор адресует свое произведение и будущему поколению, а не только ободряет современников, изгнанных за пределы родной страны.

В художественном пространстве повести главное место занимает Троицкий монастырь. Он является смысловым и композиционным центром, вокруг которого разворачивается повествование. Следует обратить внимание на то, что в произведении Б. Зайцева всего десять условно названных глав, в девяти из которых говорится о Сергиевой обители, о событиях, переменах, происходивших в ней. Б. Зайцев, как и Епифаний, передает процесс преобразования, становления и упрочнения обители, распространения сведений о ней и ее игумене. Развитие образа преображаемого места достигается автором с помощью фиксирования происходящих преобразований.

Создание будущего монастыря реализуется через изображение изменений ландшафта и бытовых зарисовок.

I. Изменения ландшафта:

1) выбор места для строительства будущей церкви. Это была небольшая площадь в десяти верстах от Хотькова, со всех сторон окруженная лесом, позже названная Маковицей. Летопись же утверждает, что вообще это особенный пригорок: «Глаголеть же древний, видяху на том месте прежде свет, а инии огнь, а инии благоухание слышаху» [2: 194 — 195];

2) первые строения на Маковецкой земле: шалаш, «келийка» и церквица», «освещение которой произошло в 1340 г. уже при великом князе Симеоне Иоанновиче Гордом» [5: 41]. «Даже пройти к ним было нелегко — дорог да и тропинок не было» [2: 195];

3) первоначальный вид монастыря: двенадцать келий, «обнесенных тыном для защиты от зверей» [2: 198 — 199]. Все же «монастырь рос, сложнел и должен был оформиться» [2: 200];

4) рост обители: в пятидесятых годах к Сергию пришел архимандрит Симон и принес средства, на которые была построена более обширная церковь св. Троицы: «С этих пор стало расти число послушников. Келии пришлось ставить в некотором порядке» [2: 201];

5) оформление монастыря в Лавру. Это уже известное место, куда едут не только простые люди, иноки, князья, бояре и вельможи, но и сам Дмитрий Донской для того, чтобы просить благословение на битву с Мамаем. Б. Зайцев не описывает этот момент подробно;

6) современная Лавра. Этот период относится ко времени жизни Б. Зайцева и его современников, поэтому у Епифания он отсутствует. Автор подводит итог всему сказанному: «До Преподобного на Маковице был лес, вблизи — источник, да медведи жили в дебрях по соседству. А когда он умер, место резко выделялось из лесов России. На Маковице стоял монастырь — Троице-Сергиева Лавра, одна из четырех Лавр нашей родины. Вокруг расчистились леса, поля явились, ржи, овсы, деревни» [2: 231].

II. Ряд бытовых зарисовок:


  1. поселение на Маковице Стефана и Сергия, тяжесть существования. Б. Зайцев не находит ответа на вопрос, кто научил братьев плотничать: «Знали ли плотничество? Вероятно, здесь, на Маковице, пригласив плотника со стороны, и учились рубить избы “в лапу”. В точности мы этого не знаем» [2: 195];

  2. когда Сергий стал настоятелем «малой общины, апостольской по числу своему», произошли изменения в быте: «Келии стояли под огромными соснами, елями. Торчали пни только что срубленных деревьев. Между ними разводила братия свой скромный огород» [2: 199]. Несмотря на то, что Сергий (по настоянию братии) стал игуменом, он нисколько не изменил собственную жизнь: так же продолжал быть «купленным рабом» для братии [2: 201];

3) быт монастыря после прихода Симона: «несмотря на постройку новой церкви, на увеличение числа монахов, монастырь все так же строг и беден. Тип его — “особножитный”. Каждый существует собственными силами, нет общей трапезы, кладовых, амбаров» [2: 199]. И далее: «Огромную роль играл черный труд, без которого погиб бы он сам (Сергий. — В. К.), и монастырь его» [2: 202];

4) когда образовалось общежитие, монастырь уже так не нуждался, как прежде, но «нужно было строить новые здания — трапезную, хлебопекарню, кладовые, амбары, вести хозяйство и т. п. Порядок жизни остался прежний: молитва и работа» [2: 212];

5) последнее, о чем мы говорили, рассматривая ландшафтные изменения, — это известность монастыря, следовательно, — изменение окружающего мира. Несмотря на то, что в монастыре уже есть все необходимое, Преподобный все же приветствует бедность и скромность. Обитель стала духовным центром, куда съезжались все, кто нуждался в помощи и поддержке.

Как видим, для своего подвига будущий Троицкий игумен избирает «чистое» пространство, «не тронутое» человеком, и здесь, по воле Создателя, начинает строить свою обитель. Мотив поиска места очень важен для общей идейно-эстетической концепции автора: это сфера, наиболее благоприятная для утверждения нравственного идеала Б. Зайцева. Выдвигая мысль о необходимости изменения несовершенной действительности, он создает образ мира идеального, показывает, что может и должно стать для людей подлинным духовным центром.

Воплощение устойчивого агиографического мотива Епифания Премудрого является особенностью творческой манеры Б. Зайцева, который неуклонно следовал за текстом древнерусского агиографа, создавая свою повесть.

Для современного автора Преподобный Сергий — идеальный религиозный деятель, который способен преобразить, изменить окружающий мир: «Преподобный Сергий вышел, во влиянии своем на мир, из рамок исторического. Сделав свое дело в жизни, он остался обликом. Ушли князья, татары и монахи, осквернены мощи, а облик жив, и так же светит, учит и ведет» [2: 235].

Внутри общих описаний содержится частная информация: место действия локализуется с помощью включения в текст реальных географических названий, биографических сведений, исторических фактов. Все это воспринимается автором и читателем как единое целое — как история христианства. Географические названия, связанные с тем или иным местом, придавали древнерусскому житию черты исторического повествования. Б. Зайцев придерживается стиля древнерусского книжника, но идет намного дальше своего предшественника, используя дополнительные исторические факты, что свидетельствует о серьезной осведомленности писателя в этой области.

Б. Зайцев описывает местность с помощью разного рода дополнительных пояснений — временных, отвлеченно-географических, фактографических. Одним из принципов создания географических зарисовок становится непосредственное восприятие, основанное на впечатлении автора, его ориентация на объективность, изложение фактов, перерастающее в рассуждения на волнующие его темы; приходит к весьма интересным выводам.

В пространственных категориях воспринимается Б. Зайцевым и время (бытовое, онтологическое и аналитическое), заполненное событиями или характеризуемое и определяемое им.

Бытовое время, сферой которого становится повседневность, соотнесено с жизнью людей. Оно планируется, ожидается, заполняется различными делами и событиями, переживается, поддается измерению. Это жизнь Сергия в родном доме; поиск места для будущей обители; пострижение Преподобного; создание общины; уход Сергия из обители и строительство монастыря на реке Киржач; возвращение в Лавру; рассказ о митрополитах Петре и Алексии; встреча Преподобного с Алексием; битва с Мамаем, победа; рассказ о «преставлении» Дмитрия Донского; что Сергий оставил после себя людям.

Онтологическое время требует исключительности описываемого, поэтому изображаемые с его позиций события выводятся автором из круга повседневности. Они вневременны, уникальны, особо значимы для человека и связаны с сакральными представлениями. Повышенная эмоциональность здесь предполагает личную причастность автора к предмету описания, а сам этот предмет не ограничивается частным существованием человека. Сюда мы можем отнести историю с учением Сергия; искушение страхом: келия наполнялась один раз бесами, другой — змеями, но Сергий молился и верил в то, что он в силах выдержать эти испытания. Это говорит о стойкости духа, о том, что Преподобный, находясь в полном одиночестве среди лесов, не отступит от задуманного. «Другие искушения пустынников как будто миновали его вовсе» [2: 198].

Б. Зайцев передает описание четырех чудес, совершенных Сергием: чудо с источником; исцеление ребенка; рассказ о тяжелобольном, который «три недели не мог спать и есть» и которого исцелил святой Сергий, «окропив святой водой»; о бесноватом вельможе. Житие приводит два случая, когда через Сергия действовали силы карающие, их включает в свое повествование Б. Зайцев: о богатом, который отобрал у бедного свинью; рассказ о внезапной слепоте греческого епископа, который сомневался в святости Сергия.

Чудо — неотъемлемая составляющая любого жития (греки и римляне понимали под чудом явление или действие божественной или демонической силы. Чудотворцами могли быть не только боги, но и люди). Некоторые эпизоды Б. Зайцев также относит к разряду своеобразных чудес, называя «промыслом Божьим»: в монастыре два дня не было еды, монахи «зароптали». Сергий обратился к братии с увещанием, но не успел его окончить, потому что каким-то чудом раздался стук в ворота и монахи, открыв их, увидели повозку с едой. Благословение Дмитрия Донского, которому Сергий сказал: «Если так, — его (Мамая. — В. К.) ждет гибель. А тебя — помощь, милость, слава Господа». «И, наклонившись, на ухо шепнул: «Ты победишь» [2: 224]. Передавая рассказы Епифания о чудесах святого, «автор делает это с верою в то, что св. Сергию дана была способность прорывать будничный покров жизни. Но из этого не следует, чтобы каждый данный рассказ биографа о совершении чуда был безусловно точен и не содержал легендарных черт. Если мы видели, что утверждения Епифания не правильны для самых обычных фактов, то известный «коэффициент поправок» надо допускать и в изложении им «чудесных событий» [2: 238]. Сказанное относится и к видениям: даже когда Преподобный Сергий увидел образ Пречистой Богородицы с Апостолом Петром, Б. Зайцев установил примерные годы: «Посещение произошло рождественским постом, в ночь с пятницы на субботу — при колебании в годах: между 1379 — 1384» [2: 230].

Б. Зайцев верит, что трудный «путь самовоспитания, аскезы, самопросветления» приводит Сергия к чудесам и светлым видениям [2: 205], а также считает, что Бог поддерживает человека, который стремится к духовному просветлению сам. Заметим, что автор не включает в свой текст один важный момент, отсутствующий у Епифания, — описание двенадцати чудес, совершившихся «по открытии» мощей Сергия. Лишь вскользь он говорит: «Через тридцать лет по смерти были открыты мощи Сергия — и на поклоненье им ходили богомольцы нескольких столетий…» [2: 231]. Это еще раз доказывает, что Б. Зайцев в своей повести следует за Епифанием.

В сфере аналитического времени находятся стечения обстоятельств («жизненное или устроительное дело Сергия делалось почти само собой, без видимого напора. Иногда же… как будто против его воли» [2: 200]): 1) смерть родителей Сергия; 2) отказ Преподобного от митрополии: «И только выиграл на этом. Когда Алексий умер (1378 г.), началась десятилетняя борьба за митрополичью кафедру» [2: 219]; 3) приход к Сергию верующих, желающих спасаться вместе, — это говорит о том, что все уже было предрешено «на небесах» и начало благополучно осуществляться на земле.

Сплетению событий и происходящим в природе изменениям соответствует «взгляд со стороны», характерный для исторических экскурсов Епифания Премудрого. К последним мы можем отнести отношения Сергия с митрополитом Алексием, рассказ о битве с Мамаем, уход Сергия из монастыря (сравнение поведения Преподобного с Феодосием Печерским — кто и как поступил бы в этой ситуации).

Итак, географические описания как форма пространственного обозначения мира расширяют границы действия либо, наоборот, «свертывают» их, включая в свое повествование и территорию, на которой происходит то или иное событие. В повести масштабные географические описания обрамляют действие, проецируют его на реальное пространство. Также Б. Зайцев включает в действие обширные территории, объединенные прежде всего перемещением героев. При создании геоописаний автор использует географическую символику, упоминает о конкретных лицах, говорит об их местонахождении, обозначает расстояние через время, затраченное на его преодоление. Из текста Б. Зайцева следует, что он воспринимает пространственно-временные категории как единый комплекс.

Семантический план повести Б. Зайцева «Преподобный Сергий Радонежский» включает феномены и явления, относящиеся к миру природы, людей, представлений и идеалов, осознанию человеком самого себя и своего места в мире.

Особое место в повествовательной структуре занимает образ автора. Авторское повествование включает в себя способы построения произведения, формы изложения материала и формы общения с воображаемой аудиторией.

«В древнерусских сочинениях читатель сталкивается с автором-повествователем, автором-историографом, автором-богословом, автором-описателем, автором-персонажем» [6: 9]. В эти авторские роли вжился и Б. Зайцев. Семантика образа автора изменяется в зависимости от характера изложения, эмоциональной оценки и обязательно отвечает целям прагматики. Как и Епифаний Премудрый, Б. Зайцев бережно относится к художественному слову — в его повести нет «лишней» информации, «ненужных» слов, — все продумано до мелочей. Писатель стремился наиболее точно передать смысл, отразить то, что он чувствовал, о чем думал, что хотел донести до читателей, выражая обширный спектр эмоций и мыслей в структуре повествования.

В повести Б. Зайцева происходит сращение двух способов повествования: нейтрального, представленного проницательным наблюдателем, историком, автором-повествователем (все моменты, касающиеся описания быта монастыря; рассказы об известных людях и событиях и т. д.), и эмоционального, представленного автором-персонажем, появляющимся в лирико-экспрессивных эпизодах (рассказ о жеребятах; как поступил бы Сергий, если бы ему пришлось довольно долго оставаться при родителях; размышление о том, как тяжело выбрать путь аскета и как трудно жить одному в лесах Радонежа; рассуждения о чудесном — что это значит для человека и т. д.).

План оценки в повести распадается на два уровня: 1) связан с главным героем и его духовным становлением; 2) касается характеристики отдельных событий. Для того, чтобы создать образ идеального героя, автору необходима смена изобразительного плана — изменение точки зрения (позиции, с которой ведется рассказ). Примером этому могут служить несколько эпизодов. Когда автор рассуждает о том, что если бы Сергию пришлось еще довольно долго оставаться при родителях, то он нашел бы способ, как «с достоинством» устроить их и удалиться без бунта. Или когда речь идет о назначении Сергия на митрополию, от которого Преподобный отказывается «наотрез», автор принимает это, дает позитивную оценку поступку, так как «Преподобный не был никогда политиком, как не был и князем церкви» [2: 221]. Однако встречается и отрицательное отношение автора к действиям Сергия, когда Преподобный уходит из монастыря после слов Стефана: «Кто здесь игумен? Не я ли первый основал это место?» [2: 214], чему Б. Зайцев дает свою оценку: «Поступок “нервный”, вызванный внезапным, острым впечатлением, совсем не идет Сергию — не только как святому, смиренно бравшему от Даниила гнилой хлеб, но и характеру его человеческому, далекому от неожиданных порывистых движений. С точки зрения обыденной, он совершил шаг загадочный… Оставил пост. Оставил и водительство. Трудно представить себе на его месте, например, Феодосия Печерского» [2: 214]. «Но все же Сергий побеждает — просто и тихо, без насилия, как и все делал в жизни. Победа пришла не скоро. Но была полна. Действовал он тут не как начальник, как святой. И достиг высшего. Еще вознес, еще освятил облик свой, еще вознес и само православие, предпочтя внешней дисциплине — свободу и любовь» [2: 216].

Читая текст, мы видим, что автор приложил максимум усилий, чтобы установить эмоциональную и интеллектуальную связь с теми, для кого создал свое произведение, вовлекая их в действие и очаровывая манерой повествования. Б. Зайцев рассчитывает на осведомленность читателя и его заинтересованность, поэтому разъясняет лишь отдельные моменты, например: «Митрополит Алексий — из сановного, старинного боярства г. Чернигова. Отцы его и деды разделяли с князем труд по управлению и обороне государства. На кафедре митрополита всероссийского Алексий шел воинственным путем, это “ecclesia militans”, преемственный советник трех князей Московских, руководитель Думы, дипломат в орде и ублажитель ханов, суровый и высокопросвещенный пастырь, карающий, грозящий отлучением, если надо» [2: 217]; в каких-то местах писатель спорит сам с собой, с историческими сведениями (год рождения Преподобного, «изведение Сергиева источника» — в повести и в комментариях).

Несмотря на то, что текст содержит достаточное количество рассуждений, события излагаются последовательно, сжато, предельно насыщенно. В этом плане Б. Зайцев близок и Пахомию Логофету: оба автора понимают, что для русской аудитории они «чужие, далекие», их знания по данному вопросу основаны на прочитанном, а не на личном опыте (как у Епифания). При этом Б. Зайцев, находясь вдали от Родины и русских святынь, пытается передать содержание так, чтобы, как и Епифаний, слиться со своей аудиторией и максимально сократить расстояние во времени между Сергием и современниками. Он старается всячески подчеркнуть истинность рассказа, выражая свое отношение к событиям, действиям, фактам.

Исторический план повествования в повести-житии имеет два уровня: прошлое и современность. Первый план однороден в повествовании Б. Зайцева: сюда включаются события, связанные с историей церкви и вехами легендарного прошлого Руси. Структура второго плана более сложная, так как она, в свою очередь, распадается на два уровня: период жизни святого и время создания повести. Однако оба эти момента непосредственно связаны между собой. Их объединяет образ автора — человека, полностью владеющего информацией о святом, о котором он пишет, что помогает совершать экскурсы в историческое прошлое, сопоставлять факты и лица и в то же время дает возможность передать особенности происходящего как бы «изнутри». Писатель своим доскональным знанием материала завоевывает доверие читателей и тем самым создает форму «задушевной беседы», устанавливает тесный контакт, вовлекает аудиторию в повествование, распространяя на нее собственное эмоциональное отношение.

Б. Зайцев рассказывает о жизни своего героя, исходя из своих представлений о святости, основанных на православном понимании этого феномена. Ему принадлежат и другие произведения о религиозных деятелях, канонизированных церковью, пользующихся авторитетом и почитаемых русскими людьми при жизни и посмертно: «Плач о Борисе и Глебе», «Алексий, Человек Божий», трилогия «Путешествие Глеба», «Сердце Аврамия». В контексте повести «святой» — это не агиологический термин, а определение, свидетельствующее о высокой нравственной оценке жизни православного человека. Приведем пример, доказывающий, что Б. Зайцев использовал для создания своей повести текст Епифания. У Пахомия Логофета святой — это церковный титул: он пишет о канонизированных подвижниках, что требует соблюдения основных правил. Ему не нужно доказывать достоинства своих героев, он должен показать, за что они были признаны святыми. Если Епифаний пытается обосновать справедливость своих суждений, то Пахомий из всего частного выбирает только относящееся к сакральному, свидетельствующему о высшей духовной власти своих героев, об их «богоизбранности». Для Б. Зайцева не были важны моменты сакральности, так как он стремится показать, что святой — это человек, который может жить среди нас и «сотворить чудесное»; может быть прост, беден, но иметь богатые душевные качества. Вот поэтому Б. Зайцев добивался максимального эффекта в своей повести: соединял сакральные и земные черты воедино.

Один из приемов, заимствованный Б. Зайцевым у Епифания Премудрого, — интерпретация мыслей и чувств персонажей, позволяет рассказать о том, как герой говорит, думает, как принимает решения, поступает в конкретной ситуации. Таким образом, мы видим, как происходит углубление мыслей и ощущений действующего лица моделированными идеями и чувствами автора-повествователя.

Отличительная особенность манеры Б. Зайцева — стремление к наглядности, активное использование исторических и агиографических источников, ситуативный психологизм, строгое соблюдение хронологии (что не присуще Епифанию), различие между фактическими и историческими сведениями, элементы различного сюжетного повествования, внутренняя целостность (несмотря на многочисленные отступления).

В повествовании писателя особую функцию выполняют цитаты. Первая, авторитетная, служит для подтверждения мысли автора, правильности его высказывания о том или ином событии, действии, явлении. Такие цитаты имеют указания на источник, но, используя их, автор полагается на фоновые знания читателей, которые помогут им без дополнительных сведений вспомнить контекст, в котором встречалось это высказывание. Ориентация на интертекстуальное прочитывание текста открывает для автора большие возможности, потенциально расширяя границы интерпретации. Об этом свидетельствует неоднократное обращение Б. Зайцева к читателям.

Вторая функция — компилятивная служит выражению собственных рассуждений автора, подтверждаемых дословным цитированием древнерусского источника (одно и то же звучит на разных языках, но последовательность текста при этом не нарушается): «Тогда вынес Даниил ему решето с кусками гнилого хлеба (“изнесе ему решето хлебов гнилых посмагов”)» [2: 203]. Или собственный текст продолжают цитаты древнерусского автора: «В грамоте ясно советовалось ввести общежитие (“Но едина главизна (правило) еще не достаточествует ти: яко не общее житие стяжасте”. И далее: “Потому же и аз совет благ вам даю: послушайте убо усмерения нашего, яко да составите общее житие”). Такая грамота укрепляла положение Сергия как реформатора. И он ввел общежитие» [2: 211].

Третья — ситуативная, или отсылочная — предполагает указание на источник, иногда с кратким его пересказом, и повествование об очередном случае из жизни святого. Ярким примером может служить рассказ о настоянии братии сделать Сергия игуменом, на что Преподобный отвечал: «Желаю, — сказал, — лучше учиться, нежели учить; лучше повиноваться, нежели начальствовать. Но боюсь суда Божия; не знаю, что угодно Богу; святая воля Господа да будет!» Сергий с двумя старейшими из братии пешком отправился к его заместителю, епископу Афанасию, в Переяславль-Залесский» [2: 200]. Б. Зайцев делает ссылку на комментарий в конце текста, где, опираясь на исследования историка Е. Е. Голубинского, решает с точки зрения исторических сведений вопрос о том, кто мог «поставить» Сергия игуменом: епископ Афанасий, Св. Алексий или митрополит Феогност. Рассуждения сводятся в пользу первого.

Целостный план агиографического сочинения определяет два уровня житийной коллизии — внутренний, связанный с противоречием между стремлением героя к вечности и осознанием своей бренности («Не потому набожен, что среди набожных живет. Он впереди других. Его ведет призвание» [2: 191]; «…горестный вид жизни, ее насилия, неправды и свирепость лишь сильнее укрепляли его в мысли об уходе к иночеству». «Но представлял ли ясно, что задуманный им подвиг не одной его души касается? Что, уходя к медведям Радонежским, он приобретает опору для воздействия на жалкий и корыстный мир?») и т. д. [2: 192], и внешний, собственно событийный (путь и способы достижения задуманного, происходящие в связи с этим перемены в жизни Сергия и окружающих его людей).

Формальный план в повести Б. Зайцева касается способов и форм воплощения картин мира в древнерусском сочинении. Выделим в повести три типа сюжетного повествования: 1) авантюрный — описывающий приключения, похождения, с запутанной сюжетной линией, коллизиями и перипетиями, требующий напряжения воображения и додумывания: поселение Преподобного в лесах Радонежа; рост обители — увеличение числа учеников — возникновение новых монастырей при жизни Сергия и после его кончины; благословение Дмитрия Донского на битву с Мамаем, исход которой заранее был известен Сергию и др.; 2) подвижнический — представляет для нас в данном случае человека (аскета), который из религиозных побуждений подвергает себя лишениям, самоотверженно борется за достижение высоких целей на трудном поприще, несмотря на нехватку самого необходимого. Преподобный отказывался от земных благ, проводя ночи в молитве, преодолевая искушения страхом, постоянное недовольство учеников и т. д. Многие не смогли бы выдержать все это, но Сергий до конца был верен своему делу; 3) биографический — описание жизни Преподобного во временной последовательности (рождение, обучение грамоте, поселение на Маковице, пострижение, строительство монастыря, приход учеников, принятие игуменства и т. д.).

На основе наблюдений можно сделать вывод, что писатель заимствует у Епифания Премудрого не только отдельные факты из жизни Сергия Радонежского, но и манеру повествования.

В картине мира, воссозданной Б. Зайцевым, особое место занимает изображение природы, представленное анималистическими и «растительными» образами.

Автор, заимствуя текст Епифания Премудрого, создает пейзаж средневекового типа, стараясь передать отношение древнерусского человека (Сергия Радонежского) ко всему, что его окружало. Православие с его пониманием ценности устроенного Богом мира подразумевало вдумчивое отношение к природе, которая представля­лась как исполненное смысла пространство, окружающее и включающее в себя человека. Ландшафт вводился в иерархию реальных аналогий, в которой все существующее на земле по мере своих возможностей принимало участие в делах Божественных и имело религиозно-нравственные характеристики.

Художественное пространство повести включает описания территорий, складывающиеся в развернутый художественный образ, становящийся основой, вокруг которой строится повествование и разворачивается временная перспектива. Это земное проявление деятельности Преподобного, которое зримо передает силу величия святого, является центром духовной традиции, местом, где бережно хранится память о деле Сергия Радонежского; обобщенный образ его деяний, в какой-то мере ставший символом духовного подвига Преподобного, взятый за основу Б. Зайцевым.

Художественный образ Троицкого монастыря, реальный в своей основе, имеющий свою историю (автор отразил все этапы становления: желание Сергия стать аскетом, отдать себя служению Богу; создание монастыря, его название; возникновение, рост, процветание и известность обители), складывается из отдельных эпизодов-зарисовок, относящихся к разному времени существования Маковецкого поселения. Все, что было раньше, обобщается и самостоятельно дополняется автором.

Б. Зайцев, как и Епифаний Премудрый, дает обширные описания реальных территорий — Маковецкой пустыни (отражение ее поэтапного преображения), прилегающих территорий и др. Он пытается создать именно картины природы, фиксирует изменения ее состояния. Обозначенное место как бы «оживает» в подобных зарисовках. В этих эпизодах, обычно небольших по объему, но емких по содержанию, природа также становится действующим лицом. Описания, передающие эстетическое отношение автора к изображаемому, могут быть названы литературным пейзажем средневекового типа.

Отметим, что Троицкая обитель дает начало другим монастырям и церквям. Последователи Сергия Радонежского, как и их наставник, несут новое видение мира, поэтому они создают свои обители в различных местах, в том числе и в вотчинах московских князей.

Немаловажным фактором формирования уровня повествования является включение в него анималистичных персонажей. Образ животного (медведя) представлен в символическом и реальном планах. Звериная символика житий исходит из библейских текстов, искусно вплетенных в ткань повествования. В своей повести-житии Б. Зайцев дает образу животного новую художественную интерпретацию — сравнивает Сергия и Франциска Ассизского: «Молитвы, труд над грядкою с капустой и жизнь леса вокруг: он не проповедовал, как Франциск, птицам и не обращал волка из Губбио, но по Никоновской летописи, был у него друг лесной» (медведь. — В. К.) [2: 198]. Это сравнение имеет место только у Б. Зайцева, так как Епифаний, очевидно, не знал о Франциске Ассизском.

Литературная анималистика имеет место тогда, когда автор-агиограф сознательно создает художественный образ того или иного животного. Б. Зайцев описывает медведя, приходившего к келье Преподобного, отмечает его повадки, делает умозаключения относительно его поведения. Сергий даже последнюю краюшку хлеба делил пополам, угощая лесного зверя. Через отношение святого к природе Б. Зайцев раскрывает его нравственную красоту. Способность героя принять окружающий мир свидетельствует о его внутренней сущности. Только сильный духом человек несет в мир добро. Животное изображено живо, красочно, автор очень точно характеризует его в нескольких строчках: «Сергий увидел раз у келии огромного медведя, слабого от голода. И пожалел. Принес ему из келии краюшку хлеба, подал — с детских ведь лет был, как родители, странноприимен». Мохнатый странник мирно съел. Потом стал навещать его. Сергий подавал всегда. И медведь сделался ручным» [2: 198].

Писателю удается соединить характерные для животного повадки с его внешним обликом. Следует заметить, что ни в одной из редакций Пахомия Логофета о дружбе Преподобного и медведя ничего не говорится, но Б. Зайцев неоднократно упоминает об этом даже в заключительной главе «Дело и облик»: «…неутомимый труженик и визионер, за много верст приветствующий Стефана Пермского, друг легкого небесного огня и радонежского медведя» [2: 235].

Б. Зайцев также использует в своей повести-житии традиционное для русской литературы сопоставление поведения отрицательных персонажей со «зверями неразумными». Бесы в его произведении заявляют о своем присутствии в форме, аналогичной повадкам зверей, что придает повествованию реальные, а не фантастичные черты: «Бесы были все в остроконечных шапках, на манер литовцев. Они гнали его (Сергия. — В. К.) прочь, грозили, наступали. Он молился» [2: 197]. Согласно Евгению Трубецкому: «Молитва, отгоняя бесов, укрощает хаос, побеждая ад, восстановляет на земле тот мир человека и твари, который предшествовал грехопадению» [4: 166]. Любой современник Б. Зайцева мог представить себе литовцев и бесов в остроконечных шапках, но сложно сказать, кого бы это сейчас испугало. Однако в XIV в. все было по-другому: «Простонародье ненавидело и боялось литовцев не меньше татар. Преподобный Сергий, вероятно, о них слышал, если даже в кротком уединении бесы примерещились ему в облике литовцев» [2: 238], — пишет Б. Зайцев в комментариях к своей повести.

Окружающий мир писатель изображает в динамике. Он подчеркивает взаимосвязь мира человека и животного. С восхищением говорит о том (словами Епифания), что Сергий Радонежский «пустыню яко град сотворил» [2: 195]. Приобщение человека к природе свидетельствует о его причастности к всеобщей гармонии.

Одной из повествовательных форм, в которой активно задействована растительная образность, является притча. Как и Епифаний Премудрый, Б. Зайцев включает в повествовательную структуру произведения такие притчи, как «Притча о добром семени», «Притча о сеятеле», «Притча о зерне горчичном».

В повести-житии притча выражается в иносказательной форме, при этом исходный текст полностью редуцируется. Последний вид сокращенной притчи наиболее часто становится основой реминисценции, и, наконец, наиболее интересный способ ее использования — это «обрастание» дополнительными толкованиями. В этом случае текст-первоисточник Б. Зайцев снабжает различными пояснениями.

Проследим особенности включения притчи в текст повести-жития. В Евангелии сказано, что «ко всякому, слушающему слово о Царствии и неразумеющему, приходит лукавый и похищает посеянное в сердце его: вот кого означает посеянное при дороге» [1: 15]. Преподобный хотел, чтобы те, кто приходили в его монастырь служить делу Божию, были твердо уверены в своем выборе: «Сергий постригал не сразу. Наблюдал, изучал пристально душевное развитие. “Прикажет,— говорит Епифаний, — одеть пришельца в длинную свитку из грубого, черного сукна и велит проходить какое-нибудь послушание, вместе с прочими братиями, пока тот не навыкнет всему уставу монастырскому”» [2: 201].

Далее в Евангелии говорится: «А посеянное на каменистых местах означает того, кто слышит слово и тотчас с радостью принимает его, но не имеет в себе корня и непостоянен» [1: 15]. Б. Зайцев пишет: «Однако — мы уже говорили — в этой чинной и спокойной общине не все шло гладко. Не все в братии были святые, как игумен Сергий…Ушел же некогда от него брат Стефан. Другие угрожали, что уйдут, когда он не хотел принять игуменства, когда бывало голодно в обители. Третьи ушли при введении общежития. Были недовольные и среди оставшихся» [2: 213]. Колебалась в своих убеждениях братия часто, так как не все могли выдержать долгое время без еды, без самого необходимого, из-за этого покидали обитель. Но если Сергий видел, «что который-либо инок опытен уже в духовном подвиге, того удостаивал схимы» [2: 201].

О тех, кто стал истинным последователем христианства, в Евангелии говорится: «Посеянное на доброй земле означает слышащего слово и разумеющего, который и бывает плодоносен. Так что иной приносит плод во сто крат, иной в шестьдесят, а иной в тридцать» [1: 15]. Таковыми являются многочисленные ученики Сергия, которыми и Преподобный, и мы можем гордиться. Они стали истинными последователями христианского учения, следуя примеру Сергия: «Андроник заложил монастырь на Яузе…Симонов монастырь за Москвой-рекой — дело рук преп. Феодора, племянника и любимого ученика Преподобного…Трудно перечислить все, и как прекрасны эти древние, густые имена основателей: Павел Обнорский, Пахомий Нерехотский, Афанасий Железный Посох, Сергий Нуромский» [2: 233]. Они — продолжатели дела Сергиева, они трудятся для того, чтобы просвещать «полудикарей» и дать миру новое доброе семя. Разве это не напоминает о добром сеятеле? Сергий «вдохнул» в русское общество чувство нравственной бодрости, духовной крепости: «В жизни русских монастырей со времени Сергия начался замечательный перелом: заметно оживилось стремление к иночеству. В бедственный век ига это стремление было очень слабо: в сто лет 1240 — 1340 гг. возникло всего каких-нибудь десятка три монастырей. Зато в следующее столетие 1340 — 1440 гг., когда Русь начала отдыхать от внешних бедствий и приходить в себя, из куликовского поколения вышли основатели до 150 новых монастырей» [5: 72]. Монастыри, основанные учениками Преподобного, составляли одну четвертую часть из числа новых монастырей во втором веке татарского ига.

Жизнь Преподобного Сергия Радонежского — «как зерно горчичное, которое, когда сеется в землю, есть меньше всех семян на земле» [1: 42]. Достаточно вспомнить все трудности, которые были пережиты Сергием, чтобы представить себе его нелегкий путь: от неумения читать до нежелания богатства и славы. Но «когда посеяно, всходит и становится больше всех злаков, пускает большие ветви, так — что под тенью его могут укрываться птицы небесные» [1: 42]. Как известно, к Сергию приходили не только последователи, основавшие монастыри, но и простые люди, и «бояре знатные»; знаменитый Андрей Рублев, а также известный древнерусский книжник Епифаний Премудрый жили и творили в обители Преподобного.

Окружающий мир в повести Б. Зайцева, как и в агиографии Епифания Премудрого, представлен пространством, заполненным людьми, животными. Все происходящее на земле подчиняется Божьим законам. Основной целью писателя становится создание образа идеального, гармоничного мира, где царствует добро и справедливость, где люди живут «по законам и преданиям отцов», сообразно с духовной традицией.

Создавая картину мира, Б. Зайцев следовал за Епифанием Премудрым, в точности передавая события и действия. Это можно подтвердить несколькими примерами. В редакциях «Жития Сергия Радонежского», принадлежащих Пахомию Логофету, описания Маковецкой «пустыни» вводятся агиографом для дополнительной характеристики святого, а не занимают центральное место, их намного меньше, чем у Епифания. Примечательно и то, что в вариантах Пахомия нет самого главного — единого образа Троицкой обители, а жизнь святого, все его поступки и деяния рассматриваются только как подтверждение его святости. В описаниях природы (как правило, это места, избранные святыми для строительства монастырей, либо изображения обители или церкви) Пахомий Логофет обращает внимание аудитории на эстетическое значение такого пейзажа: агиограф обязательно упоминает о красоте избранного места или созданного храма. Однако у него отдельные описания-изображения не складываются в единую картину преображенной местности, как это происходит в сочинении Епифания.

Таким образом, картина мира в повести-житии Б. Зайцева «Преподобный Сергий Радонежский» — это целостный образ действительности, передающий особенности отношения Сергия к окружающему миру (духовному пространству) и затрагивает все области жизнедеятельности человека (естественную, социокультурную, ментальную). В центре художественного пространства — человек (оно многогранно, включает в себя и его духовный рост). Особое место в нем занимают географические описания (мотив преображения местности в результате деятельности святого становится в повести-житии сюжетообразующим принципом). Авторское повествование, субъективность и эмоциональность личности писателя придают произведению внутреннюю целостность, связывают рассказ о святом и многочисленные отступления воедино. Таким образом, картина мира, отраженная Б. Зайцевым, органично впитала в себя признаки житийной литературы (рождение будущего святого у благочестивых родителей, необыкновенное обучение грамоте, возможность предвидеть будущее, творить чудеса, созерцать непостижимые человеческому разуму видения, лечить людей «словом Божьим» и т. д.), свидетельствует о том, что произведение писателя следует отнести к повести-житию.

Многие скажут: «Можно ли скопировать чувства древнерусского книжника так, чтобы переложить их на свои и результат этого смешения преподнести, как подарок, современникам?» И мы вам утвердительно ответим: «Можно, и тогда “невидевшие уверуют”, как верил, любил, чувствовал Борис Зайцев».

___________________________

1. Библия: Евангелие. Иерусалим, 1996.

2. Зайцев Б. К. Преподобный Сергий Радонежский // Улица Святого Николая: Повести и рассказы. М., 1989.

3. Зайцев Б. К. Странное путешествие. М., 2002.

4. Ключевский В. О. Древнерусское житие как исторический источник // Православие в России. М., 2000.

5. Ключевский В. О. Исторические портреты. М., 1990.



6. Кузьмина Н. В. Средневековая картина мира в агиографических произведениях Е. Премудрого: Автореф. дис. … канд. филол. наук. М., 2001.

7. Преподобный Сергий Радонежский: Жития, чудотворения, молитвы. М., 2002

  • ___________________________