Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


«В стороне от больших дорог»




страница1/8
Дата25.06.2017
Размер1.16 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8
П.В.Клушанцев

1994 год
«В стороне от больших дорог»


Предисловие
Я в прошлом кинематографист, но работал не в игровом, а в научно-популярном кино. Сейчас мне 84 года. Где-то далеко кипит жизнь. Соратники почти все ушли из жизни... . Одиночество и почти полная потеря зрения. Отсюда нередкая стариковская болезнь – воспоминания, второе проживание своей жизни, а, нередко, потребность писать мемуары. Кому это нужно? Старики оправдываются вечной истиной: «Не зная прошлого, не построишь будущего.» Вероятно и я уже впадаю в это состояние «сходящих с ума». Но что поделать, уж очень хочется высказаться, хотя и есть ощущение, что говорю в пустоту...
Родился я 12 февраля (по теперешнему календарю 25 февраля) 1910 года, в Петербурге, на Петроградской стороне, на Большой Монетной улице.

Вскоре после моего рождения, родители переехали в Царское Село (теперь Пушкин). Там мы прожили несколько лет в «доме Урусова» около вокзала, на Широкой улице (потом ул.Ленина).

Жили в достатке. Помню красивую обстановку, полно игрушек, книг, картины на стенах. Об отце я мало что могу сказать, т.к. он умер в 1919 году, когда я был еще мальчишкой. По скупым и редким рассказам матери, знаю, что он был на 10 лет ее старше. Родом из городка Старицы Тверской Губернии, где почти все жители носили фамилию Клушанцевы. Отец окончил Петербургский университет и до женитьбы много лет работал земским врачом, а потом, ко времени моего рождения, перешл на работу в Министерство Торговли и Промышленности. Кем – не знаю. За работу (очевидно в этом Министерстве) получил личное дворянство.

Со мной отец контактировал очень редко. Он всегда был чем-нибудь занят. Видел я его только по вечерам. Иногда он сажал меня к себе на колени, шутил и подбрасывал, изображая, что я скачу верхом на лошади. Мне кажется, что он все-таки очень меня любил.

Мать не работала, вела хозйство, растила меня. Когда началась война (1914 год) в одном из домов Урусова (Урусов имел группу домов, кирпичных многоэтажных, со всеми удобствами) организовали латарет для раненых и многие женщины из числа жильцов этих домов стали там работать в качестве «сестер милосердия». В их числе и моя мать.

Примерно в 1915 году мы вернулись обратно в Петроград (так тогда он назывался), снова на Петроградскую сторону, но на Зверинскую улицу. Там, во дворе огромного серого дома, кажется N 31 или 33, у нас была 5-ти комнатная квартира. Большая, просторная. Хорошо ее помню.

Помню частые посещения Зоосада, который был недалеко от нашего дома.

Помню постоянный визг девчонок, доносившийся со стороны «Американских гор», находившихся за Зоосадом. Аттракцион это действительно создавал очень сильные ощущения. Меня катали. Тут все время было страшно. Но это и привлекало. Всегда стояла очредедь. Горы были деревянные и потом сгорели. А жаль.

Мне купили трехколесный велосипед. Я ходил с ним кататься на проспект Добролюбова (прежнего названия не помню). Та мбыл хороший ровный асфальтовый тротуар, велосипед на нем не прыгал и можно было разогнаться во всю. В то время тротуары в городе, в основном, были выложены квадратными плитками из известняка (панелями). Лежали они неровно и кататься по ним было неудобно.

Вообще в городе было просторно и тихо. Пешеходов мало, траспорта мало, хулиганья и пьяных, в центре города, во всяком случае, нет. Поэтому меня, пятилетнего, весьма «домашнего» мальчишку, отпускали одного за несколько кварталов от дома, да еще с велосипедом.

С четырех лет я начал читать и писать.

Однажды мать дала мне тетрадь и приказала писать дневник. Я не знал, что писать. Тогда она подсказала: «Вот мы были сегодня в Зоологическом саду и ты капризничал. Напиши, отчего ты капризничал». Я написал «Мы были в Зоологическом саду и я капризничал, потому что хотел пить.» Потом помню еще одну запись: «Сегодня я съел тарелку полезной репы». Но дальше дело не пошло. В этом возрасте дневник вести еще рано. Потом, лет через десять, дневник у меня все-таки появился и я вел его много лет.

Когда в 1917 году произошла революция – жизнь наша резко изменилась. Отец потерял работу, квартира на Зверинской стала нам не по карману. Мы переехали на Васильевский остров, на 12 линию, дом 31, если не ошибаюсь, рядом со Средним проспектом. Новая квартира была трехкомнатной, но во дворе, в полуподвальном помещении. Окна были на уровне земли. Удобств, кроме туалета, никаких. Темно, холодно, неуютно.

Отец стал работать контролером на Мурманской железной дороге, а мать устроилась делопроизводителем в школу Мая на 14 линии. Туда я и пошел в первый класс. Вернее он назывался «приготовительным», а мы, соответственно, «приготовишками». Школа была образцовой, великолепное здание, во всем порядок.

Из занятий мне больше всего запомнились два предмета – Закон Божий и Труд.

На Законе Божьем священник рассказывал про всякие добрые дела и учил молитвам. А на Труде, в прекрасно оборудованной мастерской, нас учили столярному мастерству. Мы научились вполне профессионально пилить доски ленточной пилой, строгать их, соединять шипами. Делать полочки, шкатулки, табуретки и другую бытовую мелочь. Как это мне пригодилось потом!

Вообще в школе были великолепные учителя, старой дореволюционной закалки, умеющие заинтересовать предметом, увлечь. Учителя, которых любишь, которых понимаешь и на всю жизнь запоминаешь.

И в о же время в стране разруха. Одеты мы в дранье, едим скудно, в основном «Пша» (пшено) и чечевица.

Но в городе – чистый воздух. Машин мало. Трамвай – бесплатный. Поэтому, в свободное время, мы с ребятами совершали иногда довольно далекие путешествия по городу. Нам это разрешали. Мы путешествовали по всему Васильевскому острову, от Невы до острова Голодай. Тогда это был совершенно голый пустырь до самого моря.

Бегали на набережную Невы, где на берегу лежал огромный белый лайнер «Народоволец».

Мы смотрели как ставились лебедки для его подъема. Самого процесса подъема мы не видели, но знаю, что операция удалась.

Трудностей жизни мы, ребята, не замечали. Это был удел родителей. Нам было весело.

В 1919 году умер отец. Некоторое время мы с матерью прожили в нашем подвале. Но, когда в этом же году закрыли (почему не знаю) школу Мая, мать устроилась воспитателем детского дома. Это устраивало ее тем, что там обеспечивали бесплатным жильем (комната) и бесплатным питанием нас обоих. Детских домов тогда было много, профессиональных воспитателей не хватало и приглашали на эти должности всех мало-мальски интеллигентных женщин.

Детский дом, куда поступила моя мать, получил в свое пользование особняк на 3-ей линии Васильевского острова. Это заметное красное кирпичное здание между Большим и Средним проспектами. Потом там после нас обосновался, если не ошибаюсь, Гидрографический институт.

А тогда это был роскошный особняк, брошенный его владельцами в дни революции в спешке, со всеми вещами. Дом долго стоял закрытым и каким-то чудом не был разграблен.

Прекрасные залы, зимний сад, кухня, полная роскошной посуды, мебель, библиотека.

Детей разместили в больших комнатах, воспитателей – в маленьких, где, по-видимому, жили гувернантки и прислуга. Мать получила такую комнату с трельяжем из карельской березы с полным набором парфюмерии и белья.

Первое, что совершила администрация детского дома – выбросила во двор дома почти всю библиотеку. Я на всю жизнь запомнил эту гору книг. Метра три в основании, метр высотой. В прекрасных переплетах, с изумительными иллюстрациями.

Мы, мальчишки, скорее, пока книги не сожгли, перерыли сколько смогли, вырывая наиболее интересные картинки. Я взял себе одну книжку целиком. Роскошно изданное «Руководство по парусному спорту», Это было описание парусных яхт, их устройства и плавания на них. Я не порвал эту книгу. Я ее подробно изучил. Яхтсменом я потом не стал, но научился читать чертежи, увлекся техникой, хорошо освоил конструкцию яхт, системы их парусных вооружений и способы управления ими. Поскольку к этому времени я уже научился кое-что мастерить, то, естественно, начал строить кораблики. Сначала самые примитивные, а потом и более сложные. Были у меня впоследствии и суденышки, плавающие с помощью винта, вращающегося от механизма будильника, были и парусники. Высшим моим достижением была яхта 60 см в длину, с пятью парусами, выполненная со всеми мелочами, вплоть до блоков на тросах. Все строго по чертежам.

Не помню каким образом, но эта моя модель потом долго стояла в витрине игрушек в Гостином Дворе на Невском проспекте.

Зимой 1921-22 годов мы с матерью снова поменяли свое место жительства. Она, по ходатайству своей старой знакомой, перешла работать воспитательницей в интернат, который помещался в здании бывшей Мариинской женской гимназии на Кирочной улице (теперь Салтыкова-Щедрина).

Новое заведение было куда более мощным. Огромное здание гимназии, рядом флигель, где проживали сотрудники. За домом огромный сад, спортплощадка, хоздвор, баня. А через дорогу, за музеем Суворова, в середине квартирала – огромный огород. На нем, кроме основного интернатского участка, были небольшие грядки для служащих. И здесь интернату досталось кое-что от бывших владельцев. Так, все девочки интерната носили платья бывших воспитанниц – темно-бордовые с белыми передниками.

В интернате жили и мальчики, и девочки. Человек двести. Возраст от 4-х до 16-ти лет. В главном здании помещались и спальни, и школьные классы.

Мы с матерью получили 18-ти метровую комнату, окнами в сад. Переезжали зимой. Хорошо помню технологию этого переезда. Из-за отсутствия денег на транспорт, все наши скромные вещички перемещались по городу вручную волоком. А поскольку санок у нас тоже не было, то мать использовала в этом качестве большой поднос из-под самовара, привязав к нему веревку. Сколько рейсов сделала она через весь город? Не помню. Но так или иначе мы перебрались.

Начался новый этап моей жизни.

Я был тогда, если не ошибаюсь, в 5-ом классе. Это был период огромной мальчишеской активности. На что мы только не тратили свои силы? Зимой бегали в Таврический сад. Разбежавшись, бросались животом на санки и мчались с горок, соревнуясь, кто лучше маневрирует ногами. На замерзшем пруду катались на коньках, веревками привязанных к драным валенкам. Летом часами играли в лапту, футбол и попа-загонялу. А потом, на полдня, большой группой уходили купаться куда-то за Охту, к даче Долгорукого. Осенью много времени уходило на огород.

Хочу сказать несколько слов об учебе в этой школе. Общий стиль преподавания и здесь был гораздно выше современного. Прекрасные учителя. Особенно запомнился физик. Он учил нас самих «открывать законы природы», наблюдая явления в окружающем мире, находить в них закономерность. Вместе с нами он делал несложные приборы, проводил опыты. Все кругом в наших глазах становилось совершенно иным, понятным, интересным. Именно он заставил меня заинтересоваться физикой.

Но, пожалуй, самым значительным из наших увлечений того времени было занятие пиротехникой. Как-то нам в руки попала книжка, чуть ли не 18-го века – руководство по изготовлению фейерверков. Там было подробно описано и как делать ракеты, и как делать цветные огни, вращающиеся «солнца» и т.п. Но, главное, конечно, как делать порох, вернее «пороховую мякоть», которая, сгоря, движет ракету. Мы, по этой книжке, изготовили набор круглых стержней, с помощью которых мотали из оберточной бумаги на клейстере гильзы, обжимая у них концы, чтобы оставить только «выхлопное отверствие». Делали состав из селитры, серы и угля для получения «ракетного топлива», а с добавлением солей стронция, бария и чего-то еще, не помню, получали составы, ослепительно горящие всеми цветами радуги. Делали и фитили для поджигания ракет и станочки для их запуска.

Конечно, самым сложным было добывание химикатов. Кое-что мы покупали в магазинчике на Садовой улице, где торговали химикатами для химических классов школ. Но главным нашим снабженцем был школьный химик, который приносил нам многое из необходимого.

По вечерам, на радость всем ребятам и педагогам, мы устраивали фейерверки. Наши ракеты поднимались вверх метров на 50, взрывались там и рассыпали во все стороны разноцветные звезды; вращались, рассыпая искры «солнца», мчались бесхвостые горизонтальные ракеты. Все были довольны зрелищем, но почему-то никому в голову не приходило, что это очень опасно. Ведь мы большими дозами терли в ступках порох, молотками забивали его в гильзы. Достаточно было небольшой искры...! Как мы остались живы и здоровы, я до сих пор не понимаю.

В 1924 году мать из интерната ушла, но на этот раз не в другой интернат, а вообще с работы. Почему – не знаю. Ей ведь было тогда всего 47 лет. Как бы то ни было, а комнату мы должны были освободить.

Мать сняла комнату на Фонтанке, 75 (около Гороховой улицы). Неплохая 20-ти метровая комната, окнами на Фонтанку. Там мы прожили 14 лет. Здесь совершенно изменился наш образ жизни. То, что я перешел уже в четвертую школу, не беда. Я быстро сошелся с новыми ребятами. Важно другое – мать перестала получать зарплату. На что жить? Она обратилась за помощью к своим четырем братьям. Они посовещались между собой и обещали давать ей ежемесячно по 10 рублей каждый. Давали, но не аккуратно и не все. Надо было зарабатывать. Мне было 14 лет, мать никакой специальности не имела.

Этот момент моей биографии можно считать переломным. Детство кончилось. Я понимал, что с детскими развлечениями теперь покончено, все, что я смогу делать, должно быть направлено на заработки. К счастью, я многое уже умел делать своими руками. Вывод был однозначный – буду помогать матери, а если смогу, то и кормить ее.

После нескольких проб мать научилась шить матерчатую обувь. Женскую, для дома и для сухой погоды. Материалом служили куски более-менее прочных тканей, а подошву она делала веревочную. Фасоны были самые разные. От «тапочек» и «лодочек» на плоской подошве, до туфель на каблуках и ботинок на шнуровке. Конечно, все это происходило с моей помощью. Я делал из березовых поленьев колодки и каблуки. В магазинчике на Садовой, где продавалась разная мелочь для сапожников, покупал обрезки кожи, из которых делал задники, стельки и набойки. А если обувь была со шнуровкой, то ставил на нее «колечки», в этом же магазинчике купленные. Постепенно выросло и число заказчиков, преимущественно пожилых людей. Обувь эта была очень удобна, дешева. Ноги в ней не уставали. Купить же заводскую, кожаную обувь было в то время непросто, а многим и не по средствам. Постепенно основным источником средств для жизни стал мой труд, хотя совмещать его с учебой в школе, а затем и техникуме было трудновато. Как же я зарабатывал в те годы?

Было, например, обыкновенное репетиторство. Приходила скромная девочка с зажатым в кулачке полтинничком и я объяснял ей как решать заданные на дом задачки и примеры по математике. Кроме того, я проводил электрические звонки в квартирах, переплетал старые книги и комплекты журналов. Научился даже переплетенное обрезать и делать золотой обрез.

Я ремонтировал мебель – расшатавшиеся стулья, незакрывающиеся шкафы и тому подобные мелочи. Но делал и крупные работы. Так, однажды, меня попросили «укоротить диван», так как он не помещался в отведенное для него место. Укоротил. Даже обеденный стол один раз сделал.

Заниматься столярными работами приходилось, конечно, в той же комнате, где мы жили. Поэтому рабочий стол и часть комнаты рядом с ним вечно были в опилках и стружках. Материал – доски – покупал на лесоторговой базе, не то в Кировском, не то в Московском районе. На плечах нес через весь город, распиливал во дворе, потом заносил домой и там обрабатывал. Делал на заказ полочки, табуретки и т.д. Изготовил себе деревянный токарный станок, приводимый в движение педалью от ноги. Он позволял вытачивать из дерева небольшие изделия. На нем из березы, иногда из груши, я точил шахматные фигурки. Заливал их у основания свинцом для устойчивости, подклеивал снизу суконку. Продавал комплектами. Один такой комплект у меня сохранился.

Работал я и для организаций. Так, для одной из школ сделал комплект разных геометрических фигур для демонстрации ученикам.

Очень много было работ чертежно-графических. Писал плакаты, рисовал диаграммы, таблицы и всякие схемы для лекций в институтах. Очень большая и длительная работа была для НОТ («Научная организация труда»). Я делал для них десятками нечто вроде палитр художников – планшетки с зажимами для листа бумаги и секундомера. Сотрудники НОТ часами стояли с этими «палитрами» около рабочих и заисывали по секундам и минутам на что у них в течение дня уходит время.

Фанеру целыми листами таскал с тех же лесоторговых складов. Тяжелое это было занятие!

Всевозможные инструменты и металлические изделия покупал на Александровском рынке – огромной барахолке, находящейся между Садовой улицей, проспектом Майорова и Фонтанкой. Там можно было купить абсолютно все, от любых инструментов до кур и свиней.

Наиболее крупными и престижными моими работами были макеты для Военно-санитарного музея. Я сделал для них три макета и все они были в музее выставлены.

Все мои заработки вместе взятые составляли более половины нашей с матерью доходов. Не голодали, но на одежду, конечно, не оставалось. Я носил обноски со своих дядей, мать донашивала оставшееся от прошлых времен, чинила, перешивала.

Теперь кое-что о школе. Помещалась она в переулке, что соединяет улицу Правды и Достоевского. Сразу за Владимирской площадью. Школа небольшая, но хорошая.

Учились тогда 9 лет. Мальчики и девочки вместе. Это позднее был период, когда ввели раздельное обучение. Поскольку твердых программ тогда в школах не было, а мне, по причине частой смены места жительства, пришлось сменить несколько школ, получилось так, что некоторые темы я проходил дважды и даже трижды, а некоторые вообще не проходил. В физике, любимом моем предмете, я, например, трижды прошел свет и оптику и ниразу не проходил звук. Может быть это как-то повлияло потом на выбор профессии.

О системе преподавания хочу сказать следующее: учителя старались предоставить учащимся как можно больше самостоятельности. Например, «географичка» не рассказывала нам содержание нового урока, а раздавала темы, по которыми мы сами собирали материал и делали доклады. Класс потом задавал докладчику вопросы, тот отвечал, а учительница только корректировала ответы, если находила это нужным. Было очень интересно и хорошо запоминалось. Вырабатывалось умение работать с книгой, лаконично и четко строить свое выступление и грамотно говорить.

Кстати, после одного моего доклада на уроке географии, учительница сказала: «Эх, Клушанцев, материал ты знаешь, но совершенно не умеешь выражать свои мысли». Я хорошо запомнил эту фразу и потом всю жизнь мысленно доказывал, что свои мысли выражать могу. Она завела во мне пружину, которая потом всегда толкала меня к литературной деятельности. Когда я, наконец, выпустил свою первую книгу, как мне хотелось найти эту учительницу и показать ей свое творение! Я все-таки умею выражать свои мысли! Умею!

В 1926 году я школу окончил. Год «проболтался», подрабатывая чем придется. А в 1927 году стал готовиться к поступлению в ВУЗ. Выбрал Технологический институт. Хотел стать инженером-конструктором. Подал заявление на механический факультет. Тяга молодежи к высшему образованию в те годы была огромна. В Технологическом институте конкурс был, не поверите, 29 человек на каждое место. Я благополучно сдал на пятерки физику и обществоведение. Математику, простояв у доски около 4х часов, сдал тоже на пять. А вот сочинение написал на четыре. Подвели запятые. Конечно, в институт не попал. Но, полагаю, не прошел бы и со сплошными пятерками. В анкете я не скрывал, что отец был врачом, а мать из дворянской семьи. В те годы это было несмываемым пятном на человеке.

Такой исход я предвидел и потому заранее подал копии документов в Ленинградский фото-кинотехникум, на факультет кинооператоров. Не потому, что кино меня тогда интересовало. Просто техникум был лизко к моему дому, а кинотехника, это все же техника.

Здесь тоже не все прошло гладко. Экзамены я сдал успешно. Но вот медицинская комиссия меня забраковала: физически не пригоден для работы кинооператором.

Дело в том, что в последнем классе школы я заболел костным туберкулезом. До этого я был весьма спортивным мальчишкой. Хорошо бегал, высоко прыгал, занимался на снарядах, играл с мячом. Поэтому записался в спортивную школу. Но, успев позаниматься там всего полгода, сильно простудился и оказался в больнице с жесточайшим эксудативным плевритом, который осложнившись перешел в костный туберкулез грудной кости. Болел потом до 24-летнего возраста. Пришлось уговаривать комиссию. Доказывать, что кино – моя мечта с детства. Поверили. Приняли.

Стрелка была переведена и я покатился по рельсам советской кинематографии.

Итак, техникум! С каким теплым чувством воспоминаю я три с половиной года учебы в этом заведении. Высшем, хотя и именовавшимся тогда средне-техническим. Там готовили высоко квалифицированных специалистов с хорошим инженерным образованием. Мы проходили высшую математику и сопротивление материалов, ограническую химию, физику, электронику и множество других дисциплин, казалось бы совершенно ненужных работнику искусств.

Существует некоторая закономерность. На заре любой отрасли техники специалистов готовят так, чтобы он мог не только эксплуатировать данную технику, но и сам ее конструировать, строить, ремонтировать. Техника, в стадии становления, ненадежна и, чтобы она бесперебойно работала, надо «по шелесту ее шестеренок» понимать, чем она заболела и тут же оказывать помощь. Так и в кинематографии. Кинооператор в двадцатые годы мыслился не только как человек снимающий, но и как человек чинящий и совершествующий.

К тому же вполне разбирающийся в смежных профессиях: в технике и химии изготовления и обработке пленки, знающий все ее капризные свойства, разбирающийся в осветительной технике и в кинопроекционной.

Изучали мы, конечно, и вопросы фото и киноискусства, но все же выпускники техникума были подкованы технически куда больше, чем творчески.

Хотя я нисколько не жалею, что приобрел технических знаний больше, чем получают операторы в настоящее время. Это оказалось ближе к моим стремлениям и стало одним из факторов, позволивших мне стать потом специалистом комбинированных съемок и конструктором около трехсот различных технических приспособлений.

Основан Ленинградский фотокинотехнику был где-то в первой половине 20х годов и наш курс был не более, чем третьим в его истории. Старше нас шли, ставшие потом известными ленфильмовскими операторами, Левитин, Куликович, Бугров (впоследствии декан факультета). Со мной учились Долгов, Погодин, Володарский, Лаврентьев, Олег Иванов. Потом они, как и я, оказались на Леннаучфильме. На Ленфильм ушли мои однокурсники Максимов, Сысоев, Богданов. Курсом младше учились Васильев (брат Сергея Васильева) и Магид. В 1930 году операторский факультет техникума был переведен в Москву и лег в основу операторского факультета ВГИКа. Там много из технических дисциплин было заменено искусствоведческими.

Технически база техникума была смехотворно слаба. По линии фототехники это был, изумительный по обилию экспонатов, музей старинной фотоаппаратуры. Громадные деервянные стационарные фотоаппараты и, так называемые, «дорожные». Тоже деревянные камеры размером 13х18, из дорогих пород дерева, с блестящими черными кожаными мехами и тяжелыми штативами. Камер 9х12 не было. А уж о ручным «лейках», снимающих на кинопленку, не приходилось и мечтать. Эти аппараты, в то время, встречались лишнь на руках людей так или иначе имевших контакты с заграницей и были предметом нашей зависти и бессмысленной мечты.

Из киноаппаратуры были старый «ПАТЕ-верблюд» - черный прямоугольный ящик с наружными квадратными кассетами и ручкой на задней стенке, деревянный «Эклер» и, тже деревянный, «Дебри-А», предшественник «Дебри-ЖК», которые считались вершиной кинотехники и были лишь в нескольких экземплярах только на лучших студиях страны.

Из ручных камер были одна или две «Кинамо». Была небольшая кинолаборатория с проявкой на рамах (о проявочных машинах еще не было и речи).

Снимали на немецкой пленке «Агфа-специаль», ортохроматической, то есть чувствительной лишь в синезеленой части спектра, весьма малочувствительной. На натуре света хватало, а в павильоне требовалось много света дугового.


Каталог: data -> uploads
uploads -> Документальная история прошлого и настоящего гп «Новоорловск» 1
uploads -> Вопросы и задания к викторине по жизни и творчеству Серафима Алексеевича Попова
uploads -> Исследовательская работа «Родословная моей семьи через архивное исследование»
uploads -> Паспорт рабочей программы учебной дисциплины
uploads -> Конспект лекций Санкт-Петербург 2007 г
uploads -> Литературное наследие в трех томах
uploads -> Передача имен собственных и названий (транскрипция, транслитерация, перевод)
  1   2   3   4   5   6   7   8