Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


В. П. Макаренко политическая бюрократия и народная разведка в статье анализируются сложившиеся в нашей стране традиции власти. Особое внимание уделено особенностям формирования и функционирования бюрократии в нашей с




страница1/4
Дата26.04.2017
Размер0.52 Mb.
  1   2   3   4
Макаренко В.П. Политическая бюрократия и народная разведка
В. П. Макаренко

ПОЛИТИЧЕСКАЯ БЮРОКРАТИЯ И НАРОДНАЯ РАЗВЕДКА

В статье анализируются сложившиеся в нашей стране традиции власти. Особое внимание уделено особенностям формирования и функционирования бюрократии в нашей стране в советский и постсоветский период.
Ключевые слова: бюрократия, Россия, легитимность власти, государство, бюрократия.

«Пристрелка» когнитивной территории


В итоге 20-летнего исследования проблемы бюрократии (государственной службы, государственного аппарата) нами были сформулированы следующие постулаты: ни политическое руководство бывшего СССР, ни правительство современной России даже не пытались извлечь практических выводов из разработанной мной теории бюрократии; в России веберовская концепция «рациональной бюрократии» используется для апологетики существующего режима и манипуляции обществом; современное российское законотворчество не выражает интересы населения, а обслуживает произвол верхушки и прочих звеньев государственного аппарата; этот аппарат раскололся на несколько клик, ни одна из которых не выражает общие интересы населения страны; политическая система России (комплекс политических институтов, включая партии, избирательные блоки, парламент и т. д.) устарела, а так называемая «оппозиция» была и остается частью властно-политического истеблишмента; сам способ постановки и обсуждения социальных и политических проблем в современной России является разновидностью манипуляции обществом со стороны власти, ее специальных и идеологических служб (см.: Макаренко, 1985; 1987; 1989; 1992; 1993; http://portal.rsu.ru/science/modernisation/L_M/Makarenko/%E3% C9%CB%CC%20%D2%C1%C2%CF%D4%201985-2000%20%C7%C7.doc).
Разумеется, с этими положениями были согласны не все коллеги (Бюрократия, авторитаризм, 1993; Левинсон, 1994). На их критику данной концепции мы ответили разработкой теорий оппозиции, легитимности, власти, групповых интересов и т. д. (см.: Макаренко, 1996). Эта статья может рассматриваться как продолжение полемики в направлении, указанном в заглавии. Но вначале скажу об исходных посылках.
Специфика данного подхода к проблеме состоит в анализе государственной службы во взаимосвязи с проблемами политической оппозиции и легитимности. Бюрократия — это социальный организм-паразит на всем протяжении своего исторического существования, отражение социальных конфликтов и материализация политико-управленческого отчуждения. Любые государственные аппараты есть политические формы естественного (животного, биологического) состояния общества. Властно-управленческие формы политического отчуждения являются универсальными, но не создают ни материальных, ни моральных, ни политических, ни духовных ценностей. Базисные понятия теории («бюрократическое отношение», «государственный формализм», «политический рассудок») позволяют описать поведение бюрократии на уровне отношений, деятельности и сознания в мирные и революционные периоды развития, а также в периоды политических реформ.
Бюрократия царской, советской и нынешней России есть класс властителей-собственников, а связанные с нею круги интеллигенции — группа властителей-жрецов государства. Авторитарно-бюрократические тенденции русских революций — это воспроизводство силовых министерств и ведомств в процессе роста социальной и политической мимикрии, политической демагогии, бумаготворчества, реакционно-бюрократического контроля, политического консерватизма и иллюзий. Указанные тенденции привели к тому, что партийно-государственный аппарат СССР стал суперклассом, сосредоточил в своих руках экономическое, социальное, политическое и духовное господство. Аппарат нынешней России есть наследник данного суперкласса. В России/СССР сложилась и воспроизводится экономическая, социальная, политическая и идеологическая бюрократия. Политическая структура нынешней России включает все элементы бюрократических отношений, государственного формализма и политического рассудка и охватывает мнимо противоборствующие политические силы. В общем виде политическая оппозиция — партии, группы и движения, которые действуют организованно, стремятся взять власть из рук правящей бюрократии и передать ее другой политической силе. Оппозиция в той форме, в какой она существует в России, есть часть государственного аппарата.
Легитимность — такое состояние политической системы и всех ее элементов, когда они признаются и одобряются всеми (или большинством) граждан на том основании, что обладают политической правотой и научной истиной. Политическая правота и научная истина были и останутся дискуссионными, поэтому ни одно государство не является абсолютно легитимным. Легитимизация власти есть процесс завоевания доверия у граждан, а не трансляции традиционалистских и навязывания авторитарно-бюрократических представлений о легитимности.
При анализе проблемы легитимности следует исходить из различия между реальной властью и официальной легитимностью. Из концепта «легитимность» надо исключить насилие, манипуляцию, материальное процветание общества, организационно-управленческую эффективность власти и политическую пассивность граждан. Любой из указанных параметров содержит опасность отождествления легитимности с существующим государством и политическим режимом.
Любое государство и любая власть никогда не могут быть полностью легитимными. Концепт «частичная легитимность» позволяет изучать: классические и современные объекты и субъекты легитимизации; степень согласия граждан с аргументами, которыми пользуются политические клики и государственные аппараты для оправдания своей власти; степень и конкретные проявления самооправдания клик и бюрократии; процессы обретения и потери легитимности.
Обычно государства и государственные аппараты признаются субъектами и объектами внутренней и международной политики. Мы строим теорию политических типов на методологии, отвергающей классические концепции субъекта и объекта. В соответствии со спецификой политической грамматики все проекты переустройства общества по любым рецептам (либеральным, социалистическим, консервативным, националистическим, этническим или их комбинации) и вытекающие из них концепции легитимной власти являются либо ложными, либо к ним неприменимы критерии истины и лжи.
Если применить нормативно-элиминационную и конструктивно-генетическую установку к анализу политических фактов и политического языка, то исходная альтернатива теории легитимности заключается в следующем: 1) она может основываться на самопризнаваемом логическом круге и продуцировать парадоксы социального и политического бытия граждан и государств; 2) она может базироваться на утверждении о собственной достоверности, продуцировать догмы для культивирования естественного догматизма большинства людей, включенных в социальные и политические процессы, и усиливать данные догмы в деятельности и сознании властно-управленческих аппаратов.
Проблема «истинности» любых концепций легитимной власти зависит от аксиологического и политического выбора, но никаких универсальных правил такого выбора не существует. Поэтому все концепции легитимной власти являются разновидностями идеологии, их научный статус был и останется дискуссионным. Для анализа меры идеологичности любых государств и концепций легитимности используем понятия «политическое отчуждение», «гражданское отчуждение» и «гражданское сопротивление» в их пространственно-временных характеристиках (см.: Макаренко, 2006).
В рамках цивилизационных циклов любая власть является легитимной и нелегитимной одновременно. Никаких абсолютных критериев для измерения пропорции между легитимностью и нелегитимностью власти не существует. Любые соображения о легальных (формально-правовых), традиционных, харизматических, символических, исторических, философско-исторических, религиозных, национальных, этнических, «консенсусных», «архетипических» и прочих основаниях доверия к власти (такой список обычно приводится в большинстве работ по проблеме легитимности) являются разновидностью мифологизации (см.: Макаренко, 1998).
Ниже приведем примеры эвристичности постулатов и посылок.
Мы уже применяли теорию бюрократии для анализа связи между группами интересов и правительством современной России, показал, что корпоративные, клиентельные и парантельные отношения групп интересов с госаппаратом не отражают общие интересы населения страны и не являются правовым взаимодействием между системой социальных интересов и властью. Госаппарат также не выражает общие интересы. Поэтому общие интересы населения страны не выражаются и в российском законодательстве. Таков парадокс постсоветской трансформации: вмешательство правительства в социальную жизнь увеличивает стремление групп интересов изменить перераспределительную политику в свою пользу, одновременно увеличивая сферу неправового взаимодействия групп интересов с госаппаратом и социальную роль правительства (см.: Макаренко, 1996а; 1997; 1999). Эта тенденция усилилась на протяжении последнего десятилетия (см.: Фурман, Морозов, Прибыловский, Петров, Коргунюк, Блюм, 2004, http://magazines.russ.ru/nz/2004/38/ref3-pr.html).
Роль госаппарата растет по мере того, как он оккупирует все социальные территории. Эту меру до сих пор определяет правительство, поскольку оно не отказалось от регламентации экономических, властно-управленческих, электоральных, политических и идеологических процессов в свою пользу. Поэтому правительство России — особая группа интересов: «Современное российское государство сохранило символический фасад государственности, но прекратило существование с точки зрения ключевых внутренних функций — охраны, сбора налогов, обеспечения правопорядка; это — частное охранное предприятие, которое располагает офисом в Кремле; определенные группы контролируют средства организованного насилия и называют себя “Российским государством”» (см.: Волков, 1998, с. 46–47).
Однако граница между государственным насилием и частнопредпринимательской «уголовщиной» постоянно нарушается следующими тремя процессами:
1. Власть обычно делегирует кому-то часть своих силовых функций, которые не может (или не хочет) сама выполнять (взимание налогов, охрана рубежей, организация торговых компаний, колонизация и проч.). Этим объясняется относительность всех норм и законов.
2. В эпохи социальных изменений политическое и уголовное насилие переплетаются. После победы революции или проведения реформы связь между политическим и уголовным насилием становится основанием силового сектора новой власти.
3. В периоды социальной нестабильности государство использует «насилие снизу» (неформальные структуры под контролем полиции, службы безопасности внутристрановых и транснациональных корпораций) для выполнения задач, которые по политическим и/или иным причинам оно не может или не хочет брать на себя. Такое насилие служит прикрытием для деятельности и операций спецслужб, выдается за стихийные акции народа.
Третий процесс в последние 15 лет стал повседневной практикой: «Фактически складывается своеобразный “круговорот” государственных и частных, официальных и теневых, правовых и противозаконных форм насилия, которые могут и должны по-разному оцениваться с позиций, действующих в данной стране и в данное время норм закона, морали, идеологии, политики» (см.: Косолапов, 2004, с. 73)[1]. Проблема смещается к описанию конкретных форм круговорота насилия.
Советская власть на всем своем протяжении усиливала авторитарно-бюрократические тенденции революций (см.: Макаренко, 1989, с. 42–102). В постсоветской России причиной авторитарных тенденций является связь экономики и политики. Под предлогом модернизации власть транслирует монархически-советскую связь политического угнетения с экономической эксплуатацией людей и природы. Главная драма посткоммунистической трансформации — борьба между сторонниками рынка и рантье. Последние поставили задачей переходного периода сохранить условия для извлечения ренты (см.: Макаренко, 2002, с. 190–224).
Интересна фигура отца Звездония — генерал-майора религиозной службы в рясе с лампасами: «Составные нашего пятиединства: народность, партийность, религиозность, бдительность и госбезопасность» (см.: Войнович, 2004, с. 137). Значит, В. Войнович предугадал национальную идею нынешних «государственников» и ее конкретное воплощение. А Д. Норт показал, что армия, церковь и бюрократия — главные действующие лица латиноамериканского пути зависимости экономики от траектории предшествующего развития. В результате испаноязычные страны навсегда отстали от других стран Запада (Норт, 1997). Движение России по латиноамериканскому пути подтверждено (см.: Авторитаризм развития, 2005; Шевцова, http://www.ieras.ru/journal/ journal4.2000/3.htm). Предпосылки для анализа влияния армии, Церкви и бюрократии на социальную жизнь страны уже появились. Ниже дан их предварительный эскиз.
Полицейская культура России базируется на культах репрессивного закона, военщины, политического сыска. Эти качества государства воспроизводились на протяжении столетий — от Тайной канцелярии до КГБ/ФСБ (см.: Анисимов, 2001). Армия и органы госбезопасности способствовали тому, что госаппарат России/СССР культивировал холопство на протяжении столетий, включая советское время и современный этап (см.: Хелли, 1998, с. 19). В российском обществе до сих пор господствует репрессивное сознание, отождествляющее экономический и административно-полицейский порядок. Составным элементом такого тождества является «народная любовь к армии и чекистам», недоверие к суду, воздействие на власть через родственно-дружеские и криминальные сети: «В результате молодая Россия (слой современных российских предпринимателей. — В. М.) выступает сегодня… в роли главной наследницы и продолжательницы советского образа жизни эпохи разложения» (см.: Клямкин, Тимофеев, 2000, с. 129). Далее будут описаны механизмы воспроизводства такого разложения.
Вся история России/СССР — это процесс многократного образования и распада империи (см.: Геллер, 2001). Но в рамках империй невозможно ни разрешить универсальные проблемы (появление класса государственных чиновников, торговля государственными должностями, конфликт центра и периферии, использование финансов и кредита для колонизации новых и удержания за собой прежде завоеванных пространств), ни устранить особенности распада империй: возникающие на развалинах империй государства обладают большой силой самосохранения даже при неблагоприятных обстоятельствах; на протяжении периода распада империй эти государства превращаются в «змеиный клубок интересов», зависимостей и карьер; государство становится самодовлеющей ценностью и теряет способность решения социальных проблем; зато оно удовлетворяет материальные интересы все большего слоя людей, не создающих ни материальных, ни духовных ценностей; по мере распада империй новые правящие клики преобразуют государство в сословный институт (см.: Макаренко, 2001). Под углом зрения «змеиного клубка интересов» можно рассматривать деятельность всех государственных ведомств и институтов.
В эпоху разложения СССР вне критики полностью оставались деятельность органов управления высших уровней, госбезопасность, армия и внешняя политика. После 1991 г. шлюзы открылись. Теперь дипломаты критикуют военных и чекистов, военные и журналисты критикуют чекистов и дипломатов, чекисты критикуют дипломатов и идеологов, бывшие идеологи огрызаются вовсю, почти все плюются вслед ЦК КПСС, а сыновья стремятся выгородить своих папаш[2]. Накапливается громадный эмпирический и антропологический материал для анализа «змеиного клубка» политической бюрократии и применения к российским процессам теории политической критики (см.: Уолцер, 1999).
Перед перестройкой значительная часть комсомольских лидеров низшего и среднего звена перебежала в органы безопасности и более других воспользовалась (в личных целях) начавшимися в стране преобразованиями (см.: Грушин, 2006, с. 863, 878). Перебежчики всегда держали нос по ветру. Знали, что советское общество жило двойной жизнью, функционировало в двух параллельных мирах. Капитализм был первой социальной системой с двойным сознанием: «Американские финансисты начали пользоваться двойным языком — для внутреннего и для внешнего употребления. Последний имеет характер дискурса, адресованного общественному мнению, в котором успех финансиста представляется как типичный триумф сэлфмейдмена и условие благосостояния нации. Существование двойного языка — типичная реакция любого класса, который чувствует, что его престиж нарушен, а привилегии находятся под угрозой. Чтобы это замаскировать, он должен стремиться к отождествлению собственной судьбы с судьбой государства и нации. Такая модель может существовать на протяжении столетий» (см.: Braudel, 1971, S. 68). Попутная проблема состоит в анализе современных форм двойного языка, классификации групп населения и политических институтов России, которые настаивают на тождестве собственной судьбы с судьбой государства и нации.
Эту тему можно изучать на основе прозрений А. Платонова об универсальности двоемыслия. Он считал этот феномен следствием и причиной появления и поведения особого социально-антропологического типа, возникшего в СССР после революции. Далее приведем главные констатации А. Платонова.
Общая характеристика человека: «Типичный человек нашего времени: это голый — без души и имущества, в предбаннике истории, готовый на все, но не на прошлое». «Не Иван-дурак, а Иван-аспид, Иван-хитрец — вот сущий тип нашего времени». «Сознание себя Иваном-дураком — это самосознание народа (класса)». «Каждый человек с детства вырабатывает себе социальную маску, чтобы гарантировать себе наибольший успех. Уже с детства человек впадает в уродство: все люди на самом деле замаскированы» (Платонов, 2006, с. 42, 72, 78, 100, 102).
Связь революции и контрреволюции: «Революция была задумана в мечтах и осуществляема (первое время) для исполнения самых никогда не сбывшихся вещей». Таких мечтаний (в терминологии А. Платонова — тайных идей[3]) три:
а) устранение религии как народной религиозности[4] и как следствия нечистой совести: «Жизнь состоит в том, что она исчезает. Ведь если жить правильно — по духу, по сердцу, подвигом, жертвой, долгом, то не появится никаких вопросов, не появится желание бессмертия и т. п. — все эти вещи являются от нечистой совести»;
б) использование философии для освобождения человека: «Вся философия есть способ самозащиты угнетенных людей против угнетателей, путем поисков такого слова, чтоб их угнетали не до смерти, чтоб слово это подействовало на угнетателей особым, неизвестным магическим образом, — но черта с два это выйдет»;
в) не менее значима «мечта о государстве, где население бьет, издевается, колотит полицию, власть и проч. — и население наслаждается» (Там же, с. 141, 167, 171, 257, 157, 233).
Непосредственная цель революции — уничтожение буржуазии, этой «великой гниды земного шара». Средство сформулировано так: «Только деклассированные, выродившиеся из своего класса, “ублюдки” истории и делали прежде революции… Да здравствуют безымянные “ублюдки” и всякие “отбросы” человечества!» «Без мучений нельзя изменить общество: ведь социализм получил в наследство мещанство, сволочь… Страдание ототрет с таковых, размелет их разум, от которого можно застрелиться в провинции». «Сознание, не закрепленное в чувстве, — это действительно контрреволюция, т. е. непрочное слишком состояние». «Если нельзя сплотить людей на основе родства, то можно их соединить на основе мучительства».
На деле «великая гнида» и «ублюдки» играют роль исторического навоза, поскольку «в революцию выигрывает “боковая сила”, так как главные уничтожают друг друга, а боковая остается при здоровье и забывает все». «Мещанин, а не герой вывезет историю». Иначе говоря, реальная революция — это мучительство масс ради победы мещан под видом революционных преобразований (Там же, с. 159, 147, 44, 225, 68, 69, 72, 113, 176).
Социальная основа нынешних преобразований формировалась так: «Советская власть опирается на приспособленческие элементы, страстно цепляющиеся за жизнь и готовые на все». «Удивительно, что люди жались к жакту, конторе, к справкам, хотя в городе были мировые театры и в мире вечные вопросы мучения». «Люди связаны между собой более глубоким чувством, чем любовь, ненависть, зло, мелочность и т. д. Они товарищи даже тогда, когда один из них явный подлец, тогда подлость его входит в состав дружбы. Отчего это? Оттого, что человек интересен лишь с “говном”. Устраивали праздники по случаю получения паспортов, справок, воинских билетов и т. д.».
Из всего перечисленного вытекает бюрократическая природа советского государства — это «государство, держащееся на чтении книг, газет». Жизнь в таком государстве есть беспрерывное напряжение приспособленчества и безошибочности. «Учреждения ничего не делают, сознавая бесполезность большинства дел, но взаимосвязь, прослежки, страх перед неисполнением пустяка такие сильные, что все плетется мелочью, трется и тихо выходит дело. Так что учреждения полезны, но не работой, а суетой». «В начале класса — чиновничий героизм; смерть на далеких бурьянных полях с портфелем и преданностью; героизм более мощный, чем военный, более глубокий и жуткий» (Там же, с. 108, 144, 106, 113). Бюрократический героизм в СССР стал массовым явлением: «Чтобы истреблять целые страны, не нужно воевать, нужно лишь так бояться соседей, так строить военную промышленность, так третировать население, так работать на военные запасы, что население все погибнет от экономически безрезультатного труда, а горы продуктов, одежды, малин и снарядов останутся на месте человечества вместо могильного холма и памятника». Как известно, все население страны не погибло, но СССР распался. Советская власть провозгласила «социалистическую» демократию, а постсоветская назвала ее «суверенной» (см., например: Суверенитет, 2006). Однако «происхождение демократии — это переодетая полиция, это штатскость — для конспирации наблюдения». В этом смысле А. Платонов оказался пророком (Платонов, 2006, с. 104, 150). Ни цель революции, ни тайные мечтания наших соотечественников не осуществились до сих пор.
В составе населения СССР различались три типа масс: представители рода homo sapiens жили в рамках первой реальности; представители рода homo соmmunisticus были сосредоточены в партийно-государственном аппарате и жили в рамках второй реальности; представители рода homo soveticus жили одновременно в двух мирах. У homo soveticus существовал чисто материальный интерес к «строительству нового общества». На этой основе в СССР появилась новая порода человеческих особей. Она сохраняла анатомию и физиологию homo sapiens, но отличалась от прародителей способом чувственного восприятия мира и логики суждений о нем. Этот менталитет передавался с молоком матери, поддерживался системой общественного воспитания и до поры до времени сравнительно бесконфликтно совмещал представления о «простой жизни» и «борьбе за коммунизм». Но разрыв во взглядах на мир между представителями homo соmmunisticus и homo sapiens свидетельствовал о глубокой трещине в структуре массового сознания. Широкие массы не поддались на удочку коммунистической пропаганды и не верили в возможность земли обетованной. Предпочитали реализовывать не общественные, а собственные жизненные цели — без «коммунистического труда» и без «коммунистической морали». Это обстоятельство породило в массовом сознании конфликты, чреватые серьезными негативными последствиями (см.: Грушин, 2006, с. 874–875).

«Кормушка» и воспроизводство интересов


Военно-служилое сословие образует социальную почву и политическую основу империй. В современной России оно сохраняет экономическую и политическую власть, дает заказы на выработку идеологии или само пытается ее сочинять (см., например: Алексеев, Каламанов, Черненко, 1998). Оно вмонтировало в социальные и политические преобразования механизмы обеспечения собственных экономических и политических интересов.
О. Крыштановская называет этот процесс «возрождением номенклатуры», которая пережила ужасы реформ 1990-х годов, перестроилась, сменила имидж, но осталась у власти. Восстановлен «табель о рангах», отстроены новые «дворянские гнезда», спецателье и спецтранспорт. Перелицована идеология: «Раньше жили по принципу “социализм для народа, капитализм — для элиты”, а теперь наоборот — “капитализм для народа, социализм для элиты”… Но суть та же: властью ни с кем не делиться, льготы — себе увеличить, а другим — отменить» (Крыштановская, 2005б, с. 7). Поэтому Российское государство парализовано множеством формальных и неформальных связей.
  1   2   3   4