Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


В. Н. Терский игра. Творчество. Жизнь




страница3/3
Дата09.03.2018
Размер0.62 Mb.
1   2   3
. От сознания, что мне доверяют 25 тысяч рублей, я наполнился таким чувством собственного величия, что даже плюхнулся животом на стол. Вдруг Антон Семёнович говорит: — Пожалуйста, принеси мне подушку. — Есть! А чью подушку — Пожалуй, лучше если свою. Уже у двери у меня возникло какое-то предчувствие, я почувствовал, что это не зря ему подушка понадобилась. Я тихо спросил: — А зачем вам, Антон Семёнович, подушка — Да мне она не нужна. Это я о тебе забочусь. Ведь стол жесткий. Я положу подушку на стол, и когда тебе придется вот так же плюхаться на стол, локтям будет помягче и вообще удобнее. Я чувствовал, что буквально сгораю. А Антон Семёнович как ни в чём не бывало спокойно продолжал: — Лошадь напоил — Напоил... — Пойди сам напейся. Едва дождавшись чека, я пулей вылетел из кабинета. Другой эпизод: был у нас воспитанник Гриша Бурун, который очень горбился, очевидно, привык к такой повадке за время воровской жизни. Однажды Антон Семёнович говорит ему: — Пойди, пожалуйста, к Семёну, скажи ему, чтобы он вырезал прямоугольный треугольник, две стороны которого по 6 сантиметров. Гриша пришел в мастерскую, боднул меня низко наклоненной головой и сказал: — Сделай Антону треугольник. Он, конечно, не догадывался, для чего это нужно. Я понял, что это неспроста, и с увлечением принялся за дело. Через несколько минут Гриша вышел во двор, а мы все, кто был в мастерской, бросили работу и прильнули к окнам: «Что-то будет!» Принёс, а Антон Семёнович и говорит: — Давай, Григорий, подними голову. Поносишь этот подбородник и выровняешься. Я боюсь, что ты, такой интересный, красивый мужчина, и вдруг останешься горбатым. Гриша воскликнул: — Я и так теперь никогда не буду горбиться! Мастерская содрогалась от нашего хохота, рвавшегося во двор. Антон Семёнович повернулся и ушел. После этого Гриша стал ходить очень стройно, и, когда он потом учился в инженерном институте, его выдвинули в военно-инженерную академию именно потому, что он был всегда строен, подтянут1. Вообще чувство юмора — великий союзник педагога. Интересно об этом рассказывает в своих воспоминаниях о Макаренко Елена Пихоцкая. «Антон Семёнович,— вспоминает она,— был очень живым, остроумным человеком. Свой природный юмор он часто использовал для педагогических целей. Находчивость и выдумки Макаренко поражали подчас всех, а шутки его были понятны даже самому маленькому коммунару. Нельзя без смеха вспомнить «Музей древних находок», устроенный Антоном Семёновичем у себя в кабинете. На «стендах» этого «музея» мы могли видеть пустую коробочку из-под крема для обуви, старую зубную щетку, носок, чулок, резец для токарного станка. Все эти вещи Антон Семёнович обнаруживал во время обхода спален после генеральной уборки. Он молча забирал их. Сначала мы не знали для чего. Но вскоре в кабинете появилась эта странная выставка с надписями: «Руками не трогать», «Экспонат XVI века», «Экспонат XVIII века» и т. д. В кабинет началось паломничество коммунаров. Каждый хотел взглянуть на диковинную выставку, кое-кто узнавал здесь свои вещи и, потупив взор, покидал кабинет. Макаренко никого не стыдил, не укорял, не называл фамилий ребят, у которых были взяты эти вещи. Но для всех это был памятный урок. Каждый стал следить за чистотой в тумбочках и шкафах: никому не хотелось пополнять «музей» новыми экспонатами»2 (курсив мой.— С. К.). Однажды мы шли с Антоном Семёновичем вместе и вдруг он обратил мое внимание: — Смотри, говорит, Семен, это же живой человеческий организм. Я поглядел: лежит какая-то бесформенная куча тряпья. Антон Семёнович подошел к ней и говорит: — Послушайте, здесь очень неудобно лежать. Я думаю: «С кем это он разговаривает» Вдруг из-под тряпья хрипло прозвучало: — Проходи мимо. Мне и здесь хорошо. Еще интеллигент,— заслонил мне солнце! Антон Семёнович написал на бумажке адрес нашей колонии и оставил его возле «философа». Мы пошли дальше. Это было в марте, а в ноябре появился этот парень и, придя в кабинет к Макаренко, сказал: — Это вы заведуете колонией А я — «живой человеческий организм». Помните Это был Вася Гуд, тог самый Вася Гуд, который перед приездом А.М. Горького в колонию предложил сшить ему сапоги, но мы отвергли это предложение и написали Горькому свои биографии... Как-то раз девочки прибежали к Антону Семёновичу и сообщили, что Вася ругался; все мальчики, мол, уже не ругаются, а Вася так ругался, что даже ласточка выпала из гнезда на землю от его ругани. Антон Семёнович немедленно вызвал Васю к себе. Я побежал за Гудом. Он спрашивает: — За что Так у нас повелось, что если вызывают «к Антону», — значит, в чем-то провинился, а если «в кабинет», то можно спросить — по какому делу. Глаза у Васи были какие-то бездонные, зрачки без ободка, а ресницы таким веером — только бы девушке подстать. Но Вася не подозревал о красоте своих глаз и не пользовался этим. Антон Семёнович говорил, что иногда полезно испугать даже ребёнка. Разве иногда матери не говорят своим детям, что в шкафу баба-яга живет и т.д. Чувство страха может затормозить развивающийся у ребёнка каприз, прихоть. «Чувство страха — это естественное чувство»,— говорил Антон Семёнович. (Я не боюсь об этом говорить, хотя чувствую, что кое-кто готов будет за это в меня вцепиться...) И вот только Вася на порог — Антон Семёнович вдруг гак эффектно встал, так эффектно стукнул по столу, что Вася остановился на пороге и его прекрасные глаза вытянулись в два испуганных восклицательных знака. Не давая ему опомниться, Антон Семёнович закричал: — Как смеешь ты осквернять прекрасный русский язык! И неожиданно перейдя на какой-то зловещий шепот, добавил: — Пойдем со мной в лес сейчас же! Мы все испугались. Девочки уже пожалели — зачем они сказали Антону Семёновичу, что Вася ругался. Не давая атмосфере разрядиться, Макаренко быстро вышел из кабинета, а Вася за ним. Мы все перепугались не на шутку: что же будет Метрах в шестистах от двора колонии на небольшой полянке они остановились. Антон Семёнович указал: — Здесь!.. Затем снял часы и протянул Васе: — Вот, возьми. Сейчас двенадцать. До шести часов сиди на этом пне и ругайся. Я тебя не наказываю. Ты любишь ругаться, вот я для твоего сквернословия и создаю специальные условия. И ушёл. Мы так волновались, что я не мог больше вынести, побежал на полянку. Вижу: Вася сидит на пне... Через минуту все население колонии покатывалось от смеха: как же — сидит парень на пне в лесу и ругается. Между тем Вася не ругался, а скорее проклинал свой «махновский» язык и давал клятву больше не сквернословить. Он просидел положенное время, а в шесть часов пришел, принес часы и сказал: — Уже. Больше никогда в жизни не буду ругаться. И действительно, в колонии наступила такая благодать, что только кто-нибудь заикнется началом нехорошего слова, так другой сразу ехидно заметит: — Наверно, в лес захотел... Антон Семёнович всегда подчеркивал, что в наказании, с одной стороны, должна быть известная традиция и норма, а с другой— оно должно быть чрезвычайно индивидуальным. Главное же в наказании — учёт общественного мнения коллектива. Прощая своим воспитанникам, часто просто превращая в шутку многие проделки, Макаренко был беспощадным и до конца последовательным в наказании, когда дело касалось воровства, обмана. Вот как вспоминает о двух случаях наказания бывший колонист Федор Шатаев: «Один тихий, но, как потом выяснилось, чрезвычайно хитрый парень возил у нас в колонии молоко. Как-то была замечена недостача молока, затем это снова повторилось, и, наконец, воришка был уличен: он приловчился пить молоко из бидона через соломинку... По предложению Антона Семёновича совет командиров постановил: выделить ему в столовой отдельный стол и три раза в день — на завтрак, обед и ужин — ставить на стол... ведро молока. Так продолжалось день, два, три... «Молочник» уже на молоко смотреть не мог. В столовой, когда он проходил, стоял неудержимый хохот. В один из дней Антон Семёнович появился в столовой, подошел к нему и сказал: — Ты почему не пьешь — Не могу больше, Антон Семёнович... — Ну, раз так — проси прощения у колонистов!»1. Или вот случай с Горовским, страстным любителем голубей, взявшим однажды со склада без спроса доску для голубятни. За неуважение к коллективной собственности Антон Семёнович дал Горовскому приказ: «В течение месяца являться со взятой доской в столовую, спальню, кино — везде». И вот бедняга целый месяц маялся со своей тяжелой ношей. Выполняя приказ Макаренко, он без доски нигде не появлялся. Хлопцы наши даже говорили: «Хорошо еще, что доску взял, а если бы мешок картошки»2. Однажды в колонии два здоровых хлопца пахали, заспорили о чем-то и начали драться. Откуда ни возьмись — Калина Иванович, и говорит: «Ишь, паразиты, дерутся да ещё в присутствии скотины дерутся! Идите к Антону Семёновичу!» Явились в кабинет. Вот, мол, Калина Иванович нас прислал. Мы немного поборолись, подрались. Антон Семёнович спрашивает: — Кто вы такие есть — Воспитанники-колонисты. — Нет, вы живете под одной крышей, едите за одним сто­лом, кто же вы такие — Мы — братья. — А как братья должны жить — Дружно. — Так ты его любишь, Галатенко — Люблю. — А ты, Приходько — Так и я же его любя, Антон Семёнович... — Вот и поцелуйтесь, дорогие братья. И поцеловались. Что станешь делать В поле работа ждёт, лошади стоят. Антон Семёнович объявил: — Кто хочет драться — идите на хутор, что в семи километрах. Кто пойдет драться в такую даль Споры разрешались мирно, и после этого случая в колонии никогда не было драки. Я всё рассказывал об индивидуальных атаках, которые так мастерски проводил Антон Семёнович, а вот образец его атаки на толпу колонистов, которая, по-моему, именно после этого случая стала ощущать себя коллективом. Я расскажу о факте, который не нашел места в «Педагогической поэме». Этот случай запомнился мне и моим товарищам на всю жизнь. Осенью 1921 года у нас остановился эскадрон буденновцев. Этот день был объявлен нерабочим. Мы помогли конникам выстирать их обмундирование, ухаживали за лошадьми, варили праздничный обед и т.д. За этот день мы очень сроднились с кавалеристами. Под вечер они собрались уезжать. Антон Семёнович выстроил нас в развернутую линию перед торжественно застывшим эскадроном. Макаренко и командир эскадрона обменялись приветственными речами. Старшина эскадрона преподнес в дар колонии 150 копчёных кур. Должен сказать, что голод в это время вокруг нас был страшный, да и у нас с едою было худо. Часто мы выходили на большак и отдавали свою тощую краюшку хлеба умирающим от голода детям, плетущимся по дороге. А рядом на хуторах жили кулаки; у них тысячи пудов хлеба гнили в земле, но несчастным голодающим они не давали ни крохи. Бывало и так, что мы иногда у этих кулаков кое-что «занимали» для голодающих и для себя... Кладовщиком у нас был в это время колонист Иван Колос. Антон Семёнович передал ему подаренных кур, а на следующее утро Ваня заявил, что одной курицы уже нет и что это — он уверен — работа наших хлопцев. Антон Семёнович вызвал Вершнева (теперь это — выдающийся врач) и приказал ему дать сигнал немедленного сбора. По сигналу мы мгновенно собрались и выстроились на плацу двора. Вышел Макаренко, и по тому, как он шел, мы почувствовали, что он сердит и здорово сердит. Мы подобрались, насторожились. Антон Семёнович заговорил с нами примерно так: — Как же могло случиться, что нам, как коллективу от коллектива, воины, впроголодь живущие, может быть, идущие на смерть, подарили этих несчастных кур и у кого-то из нас, имеющего чёрную душу, душу спрута, в черную ночь протянулась черная рука, и этой черной рукой, черными пальцами украл он у нас — не курицу, нет! — а доверие друг к другу, не курицу украл, а недоверие посеял. Вот каждый из вас теперь посмотрит на другого и подумает: «Я люблю этого человека, а, может быть, это он курицу украл!». Кто украл Я не вор, и вы не должны быть ворами. Воровство — это страшный, злой микроб, и я не хочу, чтобы этот микроб пожирал вас и меня. Моя ненависть к воровству поможет мне найти вора! Я сейчас пойду перед строем и буду смотреть каждому в глаза, а вы смотрите в мои глаза и думайте о курице! Смотрите мне в глаза! Должен сказать, что, когда Антон Семёнович прошел мимо меня, я обрадовался: слава богу, миновало. И у меня мелькнула мысль: «Не найдет он вора, зря вся эта затея». И вдруг слышу крик, который показался мне очень страшным: — Выйди вон из строя! И уже сожрал, подлец! Выступивший из строя Ваня Химочкин (а это был он) дрожащим голосом воскликнул: — Нет, я не съел, я закопал её в песок! — Принеси! Мы так и ахнули. Нашел, кто украл! Но как Увидел по глазам! Невольно каждый из нас потихоньку побожился, что воровать больше не будет. Мы подумали, что Антон Семёнович, наверное, гипнотизер. Химочка побежал за курицей. Костя Ветковский, стоявший у меня слева, толкнул меня и попросил посмотреть ему в глаза. Я, конечно, ничего в его глазах не увидел, хотя и знал, что если бы я обладал даром Антона Семёновича, то должен был бы увидеть мешок с яблоками, который Костя принёс в колонию дня два тому назад. С той же просьбой и я обратился к Ветковскому. Он тоже ничего не обнаружил в моих глазах. Между тем дня за два перед этим я «прогуливался» вдали от колонии на кулацких хуторах, «замечтался» и свалился в погреб. Выбираясь из него, я захватил кусков пять сала и горшок сметаны. Принес я все добро в колонию и разделил на 64 доли, по числу хлопцев... Кое-кто мне, правда, сказал: — До каких же пор, Семён, ты будешь воровать Ведь ты же на рабфак собираешься и в комсомол вступать... Но сметану и сало съели... И мы с Костей пришли к такому выводу, что то, что украдено и уже съедено, в глазах не показывается даже и гипнотизеру. А вот Химка не успел съесть курицу, она и показалась в его глазах. Принес Ваня курицу, завернутую в лопух. Антон Семёнович предложил Колосу водворить её на место. Но Колос запротестовал: — Хорошенькое дело, он её где-то глодал, елозил, а теперь положить её рядом с нормальными курами! Пусть сам её доедает. — А и верно, — говорит Антон Семёнович, — ешь, Химочкин. Ты у нас самый голодный. Ешь. Но одно дело — насладиться в одиночку ворованной курицей, и совсем другое — съесть её перед строем на глазах у товарищей. Проходит минут 10, а Химочкин не ест. Мы уже несколько расслабленно стояли пассивными свидетелями этого поединка. Тогда Антон Семёнович скомандовал: — Колония, стоять смирно, пока Химочкин не съест курицу! И сам встал в строй по стойке «смирно». Мы стоим, а Химочкин не ест. Кто-то из нас не вытерпел и показал кулак: до каких же пор, мол, мы будем стоять — страдать! Это оказалось очень убедительным, и Ваня доел остатки курицы. Антон Семёнович дал команду разойтись. Перед ужином Галатенко подошел к Химочкину и говорит: — Отдай мне свой ужин, ты уже курятины наелся. Химочкин отдал, а Галатенко, видимо, устыдившись, спрашивает у меня, что же ему делать. Я посоветовал: — Пойди к Антону и скажи: «Я —дурак». Он так и сделал. Но, конечно, без особого энтузиазма. Антон Семёнович выслушал его и сказал: — Хотя ты, Вася, и нехорошо поступил, упрекнув товарища в прошлом деле, нарушил традицию колонии, но, очевидно, ты понял свою ошибку и даже мне рассказал. Молодец. Так поступай и впредь. Я очень рад, что ты поумнел, Вася. — Так это же мне Семён сказал, чтобы я пошел к вам. Сам бы я — не. — Так это ты не сам так придумал — Не... — Значит, ты еще, Галатенко, и вправду дурак. Иди и поумней, наконец!1 ...Сколько у нас дней было испорчено, сколько раз мы не пошли в театр и лишились других удовольствий из-за чьей-либо провинности. Антон Семёнович говорил нам, что «страдание» всех из-за одного и одного из-за всех — великая сила человеколюбия, сила настоящего коллективизма, упражнение настоящей воли и настоящего мужества... Химочкин первым из воспитанников колонии вступил в партию. Он был начальником пограничной заставы, женился, и его жена как-то писала моей жене, что, мол, вот наши мужья — колонисты, с таким горьким прошлым, а оказались они хорошими людьми, хорошими мужьями, детей своих любят и их очень любят дети, но все-таки мой Ваня какой-то странный: он почему-то курятины не ест. Антон Семёнович был великим мастером-педагогом, но его мастерство приносило такой блестящий эффект только благодаря тому, что он любил свою работу. Делу воспитания он отдал всю жизнь, работая в сутки около 20 часов, всегда и во всем являясь для нас великим примером. Он имел право говорить и воспитателям, и родителям: «Ваше собственное поведение — самая решающая вещь». Все свои горести и радости он делил с нами, и мы даже боялись: а что, если он вдруг женится, как будет тогда Не изменит ли он нам Так вот все это вместе взятое, этот лучший пример человеческой любви, благородства души, требования к себе и к окружающим и есть то, что мы называем педагогическим мастерством, и это то, на чем покоится нравственное благополучие выкованных им из человеческих осколков ребят, которые и до сих пор полны благодарности и любви к своему наставнику, чего я и вам желаю. Если будут вопросы, я на них отвечу. Вопрос. Как Антон Семёнович передавал свое мастерство молодежи С.А. Калабалин. Я с ним работал очень близко и долго (кроме того, что был воспитанником). Макаренко не собирал нас специально на какие-то занятия, а говорил по поводу того или иного факта, привлекая нас как будто случайно к анализу и самого поступка, и меры воздействия, и полученного эффекта — результата принятой меры. Антон Семёнович подчеркивал, что в основе методики воздействия не какие-то «рецепты», а немедленный анализ и немедленная реакция воспитателя. Часто такие «случайные» собеседования проводились с педагогическим коллективом по поводу техники ведения уроков, организации перемен в школе и других вопросов повседневной работы. Много говорили о взаимоотношениях с ребятами, задушевных, почти интимных соприкосновениях с отдельными воспитанниками, группами, парами или целыми первичными коллективами: отрядами, бригадами, классами. Место и время таких бесед тоже подбиралось очень остроумно: то на работе, то па привале во время похода, то во время игры в лесу. Самым эффектным средством передачи мастерства молодым было, как мне кажется, то, что Антон Семёнович каждое свое рабочее мгновение освещал ярким примером-призывом. Иные же призывают, поучают жить красиво, общественно активно, но не убеждают в этом своим личным примером. Это не наука, а ханжество. Макаренко всё делил с нами. «Меня и моих друзей-куряжан, — вспоминает Михаил Сухорученко, ныне председатель колхоза, — больше всего поразило то, что Антон Семёнович, когда это нужно было, работал вместе с нами засучив рукава. Необходимо было лес заготовить — Макаренко брал топор в руки и шёл вместе с нами... Эта простота Макаренко делала с нашими душами чудеса»1. ...В феврале 1921 года все наши воспитанники (30 человек) заболели тифозным сгустком (брюшной, сыпной, возвратный). Не заболели только Антон Семёнович, завхоз Калина Иванович, воспитательница Елизавета Фёдоровна, я и конь. Хлопцы лежали в холодных спальнях, голодные. Мы с Антоном Семёновичем и Калиной Ивановичем пилили дрова, топили печи, помогали Елизавете Фёдоровне готовить тощую пищу. Елизавета Фёдоровна понемногу и врачевала. Вечерами Антон Семёнович развлекал больных чтением, рассказами и мечтами. Когда все здоровые расходились, Антон Семёнович подходил к каждому, кого ободрит словом, кому улыбнется, на ком поправит одеяло, а к отдельным, застывавшим в тифозном беспамятстве, ложился, чтобы своим телом отогреть, то же делал и я. С ним же мы возили наших тифозников в полтавские тифозные бараки, решительно требовали от врачей обязательного излечения, Антон Семёнович был уверен, что ни один колонист не умрёт. И мы были уверены, что выздоровели все только потому, что так хотел Антон Семёнович. Как он сам не заболел — просто чудо. Это ли не пример Это ли не «передача опыта» Это ли не воспитание самим собою Таким он был, таким он оставался всю свою жизнь. Таким он остается и теперь— после своей физической смерти — в своих делах, думах и страстных словах «Педагогической поэмы» — поэмы о жизни, законах жизни коммунистического коллектива. Он обладал самой нужной «специальностью» — он был «настоящим человеком, большим человеком». Он был «Человечищем, и как раз из таких, в каких Русь нуждается», как сказал однажды в своем письме к Макаренко А. М. Горький. Публикуется по А.С. Макаренко. К 75-летию со дня рождения. Сборник. – Учпедгиз, Москва, 1963. 1 А.С. Макаренко, Соч., т. II, изд. 2, изд. АПН РСФСР, стр. 448. 1 Стенограмма беседы С.А. Калабалина с группой учителей московском школы № 27, сотрудников и актива редакции педагогики Учпедгиза 2 октября 1962 г. (Прим. ред.) 1 См. Сборник «Удивительный человечище». Воспоминания о А.С. Макаренко, Харьковское книжное издательство, 1959, стр. 38—40. 1 Григорий Супрун — полковник Советской Армии, воевал всю Отечественную войну, умер от ран вскоре после войны. (Прим. автора.) 2 Сборник «Удивительный человечище», Харьковское книжное издательство, 1959, стр. 52. 1 Сборник «Удивительный человечище», Харьковское книжное издатель­ство, 1959, стр. 77—78. 2 Там же, стр. 78. 1 В годину Отечественной войны Вася Галатенко был замечательным фронтовым поваром и геройски погиб в схватке с фашистами (Прим.автора.) 1 Сборник «Удивительный человечище», Харьковское книжное издательство, 1959, стр. 22. – –
1   2   3

  • Макаренко, Соч., т. II, изд. 2, изд. АПН РСФСР, стр. 448. 1 Стенограмма беседы С.А. Калабалина с
  • Сборник «Удивительный человечище». Воспоминания о А.С. Макаренко, Харьковское книжное издательство, 1959, стр. 38—40.
  • , Харьковское книжное издательство, 1959, стр. 52.