Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


В. Н. Терский игра. Творчество. Жизнь




страница2/3
Дата09.03.2018
Размер0.62 Mb.
1   2   3
ВИНОВНИК — БЕСПОРЯДОК О воспитании вообще и о трудовом воспитании в частности сказано много мудрых слов. Полностью же решить этот важнейший вопрос можно только при охвате всех смежных вопросов, которые лишь недальновидным могут показаться второстепенными. Не будем спорить, если кто-либо заявит, что у стола самой важной частью является верхняя поверхность, на которую мы ставим посуду, когда едим. Пусть так, пожалуйста. Но без ножек-то стол стоять не будет, а их у обычного стола целых четыре. Не доделай одну — и вся еда полетит на пол вместе со столом. Так что если мы хотим сделать прочный стол, то должны ясно представить себе всю его конструкцию в целом, не пренебрегая никакими несущественными деталями, а также понять взаимосвязь всех его частей. В процессе воспитания, как и в процессе изготовления стола, важно рассматривать все необходимые детали в одном большом целом. Если же хоть одна деталь оказалась негодной или пусть даже все части хороши, но собраны неправильно, результаты воспитания могут быть самые неожиданные. Может быть налицо и учебный процесс, и трудовое воспитание, и кружки, и все, что полагается, а нужных результатов нет. Если потом «воспитанник» оказывается на скамье подсудимых, то неизвестно, кто именно сделал брак, кого винить. А виною всему является отсутствие системы, порядка коллективной работы. Значит, виноват беспорядок. Но где же беспорядок Где кроется «подсудимый» Он кроется в плохой, нерациональной с точки зрения наших воспитательных целей организации всех видов деятельности детей в учебе, труде и отдыхе. Вопрос трудового воспитания связан с организацией отдыха детей, без которого нельзя успешно осуществлять их трудовое воспитание. Зависимость трудового воспитания от отдыха так велика, что нельзя рассчитывать на эффективное воспитание, если отдых построен неверно. А между тем такой наивный просчёт иногда бывает налицо. Некоторые педагоги искренне стараются отлично осуществить трудовое воспитание, а отдыху не уделяют должного внимания. В результате досуг детей организован неверно, иногда просто плохо, беспорядочно, бессистемно, хаотически. Или он перегружен до степени лихорадочной суетливости и пресыщает детей изобилием разных удовольствий, или же он просто трафаретно скучен, беден формами и убог по содержанию. Важно напомнить, что у замечательного советского педагога А.С. Макаренко во внеклассной работе никогда не было бес порядка. При всем многообразии непрерывно менявшихся форм и методов занятий с детьми не бывало ничего случайного, непродуманного. Это проявлялось в четком и точном, до минуты рассчитанном расписании занятий кружков, развлечений, игр, экскурсий, выставок и т. д. Как на уроках, так и в отдыхе всегда было что-то новое. Каждый коммунар всегда мог прочитать, что именно будет, например, через три недели в пятницу в 18 часов 20 минут, какие запроектированы удовольствия, работы, развлечения, сколько времени будет длиться то или иное занятие, где оно будет происходить, что лично он будет делать, кто будет руководить. И каждый знал, что этот план-расписание воспитательной работы, как и расписание уроков в школе, будет выполнен и что тут никаких беспорядков, срывов, опозданий, переносов, истерик и тому подобного никогда не будет. И никогда не было в этом расписании ни тени демагогии, пи тени насилия или бездушного формализма со стороны педагогов. Всё было построено на базе интересов каждого учащегося, которые подчинялись интересам всего коллектива в целом. Так что интересы коллектива стояли всегда выше личных. Этот план-календарь вёл вперед, а не копировал желания каждого. Когда есть чёткий порядок (который можно изменять хоть каждый день, если это надо), когда есть система работы, режим, определяющий все на 24 часа в сутки, а не только на время уроков, тогда можно успешно развивать и воспитывать учащихся. Если чёткого порядка нет, если временем швыряемся непродуманно, тогда очень трудно успешно воспитать детей, развить их творческую активность. Если нет порядка, могут получиться такие, например, безобразнейшие явления, когда одного и того же ребёнка преподаватель физкультуры накачивает идеей создания спортивной площадки, а учитель физики вдохновляет на изготовление пособия по физике, в то же время этот же ученик с преподавателем музыки сочиняет песни, с художником творит картины и т.д. Юного творца перегружают, рвут на части и сообща таким образом творят безобразие. А жертвой безобразия могут быть, и чаще всего бывают, самые лучшие дети, самые активные, готовые на всё. И в то самое время, когда этих активистов так дико разрывают на части, менее активные дети, которые особенно нуждаются в воспитании и развитии, в помощи педагога, остаются без внимания, потому что с ними много работы, а иным педагогам нужен показной результат их труда, а не воспитание всех детей. Например, руководитель хора. С него требуют выступление хора в концерте, и он тянет к себе активных детей, с которыми он скорее и с большим блеском сделает то, что от него требуют. Поэтому у него нет времени, да и намерения увидеть Чайковского среди детей, так как этот будущий Чайковский не всегда сам проявляет свой талант. Его надо и заметить, и пробудить, и вырастить, не жалея на то ни сил, ни времени. Кто виноват в этом Прежде всего опять-таки беспорядок, который внешне может выглядеть как самый образцовый порядок, а быть беспорядком по существу. Но бывает и организованный беспорядок. И это, пожалуй, самый страшный беспорядок. Вот, например, провели мы беседу о Владимире Ильиче Ленине. Она произвела глубокое впечатление. И только что мы кончили, детей торопят купаться или играть в баскетбол. А вот девочка задумалась и... опоздала на соревнования. И уже её бранят. Когда все сразу вскочили и побежали, мне стало не по себе и я невольно подумал: «Вот нарисовали в душе детей прекрасный образ великого человека, но его стерли этим криком. Если и не совсем, то размазали». Зачем этот порхающий темп Он не всегда хорош. Этот темп Макаренко именовал «темпом угорелых кошек». Вялость, медлительность тоже нехороши, надо воспитывать находчивость, быстроту мышления и действия. По, воспитывая эти качества, надо следить за тем, как бы на крутых поворотах вас не снесло в сторону. Особенно тяжело сказывается этот темп «угорелых кошек» на творческой работе с детьми. Бывает так: только подошли к решению сложной творческой задачи, а тут бежит дежурный какой-то, кричит: «Клоун приехал! Будет медведь что-то на чём-то вертеть!..» И всё бросили, побежали. Это уже беда. Погоня за мероприятиями, за количеством — это бешеная скачка с препятствиями, нагороженными тем же беспорядком и сутолокой. А в результате — скучища страшная, рты дерёт зевота. Потом опять — нагромождение событий. В практике А.С. Макаренко план-расписание внеклассных занятий нес детям радость, сулил много нового, интересного, увлекательного. И это не были только развлечения и наслаждения. План проектировал напряжение творческих сил, стимулировал ребят на активные и полезные действия. Как глубоко был прав Макаренко, когда обращал особенное внимание не только на хорошее качество выставок, концертов, спектаклей, но и на вовлечение всех детей во внеклассную работу. Макаренко категорически требовал от меня (о чем он пишет в «Марше 30 года») планов и точного учета занятий каждого воспитанника вне школы на каждый день. Таким образом, не только в часы занятий в школе и работы на заводах, но и в любую минуту досуга мы знали, кто из коммунаров в эту минуту где находится и чем занят. Если бы такого порядка не было, то в последние годы, когда количество коммунаров достигало 960 человек, мы, безусловно, не смогли бы удачно организовать воспитательную работу. Ни трудовое воспитание на заводах, ни воспитание на уроки в процессе учёбы, ни один из этих главнейших процессов формирования советского человека не мог бы проходить отлично, если бы отдых не был построен педагогически правильно, упорядоченно, продуманно, так как отдых готовит детей к успешному труду на заводе, к отличной учёбе в школе, к полнокровной жизни строителя коммунизма. Настроить, подготовить к труду и жизни человека с детства — задача очень важная. Прекрасный человек замечательного будущего — это, очевидно, человек могучий, очень умный, несомненно, всесторонне раз витый, с широким полетом мысли, с большими дерзаниями и проектами новых и новых открытий и достижений на благо человечества. Такого человека и создавала педагогическая система Макаренко. И её надо брать на вооружение, совершенствовать, развивать! С.А. Калабалип САМАЯ РЕШАЮЩАЯ ВЕЩЬ1 Откровенно говоря, я не совсем подготовлен для разговора на такую ответственную тему: о педагогическом мастерстве Антона Семёновича Макаренко. К моему сожалению, я не учился в педагогическом вузе, а закончил инженерно-мелиоративный институт. Но я считаю, что при желании воспитателем может быть каждый человек, который овладеет педагогическими знаниями и умениями. Педагогику я очень люблю и приношу ей низкий поклон. Эту любовь я унаследовал от Антона Семёновича Макаренко. Некоторые считают, что Антон Семёнович неприязненно относился к педагогике, но это неверно: он неприязненно относился не к педагогике, а к отдельным «толкователям» её, которые такую преподают «педагогику» и так подают её, что сразу же пропадает вкус, пропадает любовь к науке. Я как-то слушал одного оратора, который говорил о красоте русского языка, о красоте украинского языка, о языке вообще, но говорил он так, как будто набрал полный рот немытой шерсти и жевал её. Вот так иногда подают и педагогику. А.С. Макаренко имел педагогическое образование. С 1905 по 1920 год он работал только учителем, но с первых же дней учительской практики был и воспитателем. Я очень хорошо знаю Антона Семёновича не только как воспитателя, но и как учителя. Мы, первые воспитанники, вступили в колонию малограмотными и чудовищно невежественными людьми, подростками и юношами от 12 до 20 лет. Несмотря па это, Антон Семёнович ухитрился за два года подготовить нас к поступлению на рабфак. Это, несомненно, нужно отнести за счёт учительского мастерства его и двух воспитательниц — Лидии Николаевны и Елизаветы Федоровны. (Елизавета Федоровна здравствует и поныне, а Лидия Николаевна умерла.) Колония вначале именовалась колонией правонарушителей, даже преступников. Только с 1923 года мы стали называться детской колонией имени А.М. Горького. Мы нигде этого не оформили, а сами стали себя так называть и переделали штамп и печать. Кроме 4—5 часов работы в школе, такого же количества времени в мастерской или в поле, Антон Семёнович с группой воспитанников, которых готовил к поступлению на рабфак, занимался ещё по четыре часа в день дополнительно. Всё это — не считая большой работы по самообслуживанию в колонии. И вот так, усталые, не всегда сытые, мы сидели вечерами на кроватях и при свете каганцов готовились к поступлению на рабфак. Знаете ли вы, что такое каганец В разбитом черепке горело вонючее масло — вот и каганец. Не очень-то хорошее освещение, но Антон Семёнович умел так излагать предмет, так увлекал нас, выходя далеко за рамки учебника, что учёба не была для нас обузой, — это были чуть ли не спортивные, весьма увлекательные занятия. Все мы были взрослые люди, и Антон Семёнович иногда не стеснялся говорить со мной в таком тоне: — Красивый ты, Семён, и стройный, но дурак невероятный. И так он произносил эти слова, что я не обижался и спрашивал: — А что нужно делать, чтобы не быть дураком — Нужно учиться. — Так я же учусь. — Нет, нужно не просто «учиться», а учиться буквально каждую минуту и на каждом квадратном метре нашей необъятной земли. Нужно уметь читать. Вот прочитай мне такую-то книгу и перескажи то, что прочитал. Я начинал пересказывать, и оказывалось, что я действительно не умею читать. И Антон Семёнович не просто учил нас, а учил читать, видеть, понимать — учил учиться. Зажег он в нас жажду к знаниям — спасибо ему за это великое! Осилив поистине невероятную академическую нагрузку, мы подготовились к поступлению на рабфак. Мы понимали, что не одни мы испытываем тяжесть этой нагрузки, терпим лишения в смысле полного отсутствия свободного времени и т.д., но и Антон Семёнович был страшно перегружен. Мы поневоле стали участниками его педагогического подвига, совершаемого изо дня в день без какой-либо рисовки или позы. А.С. Макаренко в то время сам преподавал историю, русский язык, немецкий язык, черчение, рисование, математику и даже музыку. Он рисовал хорошо! Я помню прекрасный портрет девочки его работы, который находится в настоящее время в мемориальном музее. Так вот, он преподавал различные предметы, но я никогда не видел его на занятиях с учебником. Он сам — всегда спортивно подтянутый, бодрый, одухотворенно красивый— был самым ярким, самым умным учебником. Мы считали, что Антон Семёнович абсолютно всё знает, всё умеет. Его собственно воспитательское мастерство мне ближе и понятнее, чем учительское. Об этом великом, замечательном искусстве, основанном на науке — педагогике (подчеркиваю — суверенной науке о коммунистическом воспитании), я могу рассказать больше, но не в форме теоретических рассуждений, а приводя в качестве примеров различные эпизоды, участником которых я был вначале лишь как «жертва» той искусной воспитательной атаки, которую развернул А.С. Макаренко в битве за человека новой эпохи. Антон Семёнович не применял каких-либо «особых» мер. Он всегда оставался самим собой и влиял на нас своим человеческим достоинством, человеческой прелестью, любовью к детям и прежде всего громадной требовательностью. Нужно вам напомнить, что то были годы великих событий, которые переживало наше племя с начала гражданской войны. Некоторые из нас стали порочными людьми больше всего потому, что были оскорблены, измяты, поражены, изранены этими событиями и стали жертвами их. Теперь под «трудными» детьми понимают другую породу — трудными детьми называют тех, кто не вмещается в общественные нормы поведения, как мы себе их представляем. Но в тот период эти же условия, эти же лишения, эти же удары воспринимал в такой же мере и наш советский педагог-воспитатель. Разрешите перейти к рабочим эпизодам, присущим Антону Семёновичу как человеку, обладавшему «даром божим», который был в конечном счёте результатом его исключительно высокой человеческой культуры. Первые воспитанники Макаренко, как правило, были квалифицированными уголовниками и не только уголовниками бытового плана, но и участниками уголовных и политических банд. В 1920 году, 20 декабря, я впервые встретился с Антоном Семёновичем в тюрьме. Он пытался забрать меня раньше, но его предупредили: «Возьмите Калабалина позже, мы и в тюрьме с этим Семёном никак не справимся». Однако Антон Семёнович решил иначе. Привели меня в кабинет начальника тюрьмы. Раньше, когда меня надзиратель вводил в кабинет начальника, он всегда сильно толкал при этом в спину, а я не обижался, считал, что это у него такая толкательная специальность. Хотя на этот раз он меня слабо толкнул, я, увидев в кабинете постороннего человека, не пахнущего тюремным запахом, протестующе оглянулся на надзирателя, и только из этого движения моего Макаренко заключил, что перед ним мальчик гордый, у которого есть самолюбие. Он подошел ко мне и несколько наивно спросил: — Правда, что тебя Семёном зовут — Правда. — Так это чертовски здорово, что тебя Семёном зовут! Мы с тобой почти тезки — меня Антоном Семёновичем зовут. Это было сказано так хорошо, так по-человечески, подкупающе звучало! Антон Семёнович продолжал: — Ты меня извини, голубчик, это из-за меня тебя сюда попросили. Слово «голубчик» я воспринял как иностранное слово, потому что до сих пор я слышал только всякую ругань. Ко мне обращались в тюрьме только с такими словами: «бандюга», «ворюга», «негодяй» и т. д., а тут вдруг такие речи: «голубчик», «извини»... — Извини, что я тебя побеспокоил. — Ничего, — говорю. Антон Семёнович продолжает: — Видишь ли, я организую очень интересное дело и хочу, чтобы ты принял в нём участие. Должен прямо сказать, что мне сразу понравился этот человек. Особенно понравился мне его нос: очень большой, такие у нас на Руси редко бывают. Понравилось и его пенсне в золотой оправе, и его спортивное изящество. И я подумал: «Надо согласиться с просьбой такого приятного человека». Я сказал: — Согласен. Он говорит: — Вот хорошо, вот спасибо. Если есть у тебя вещи, забирай их и пойдем. Я ответил, что у меня всего два чемодана, причём оба при мне и оба пустые. И я показал на свою голову и живот. — Очень удобно. Попрощайся с начальником и пойдем. Я сделал какое-то неопределенное движение ногами и сказал: «До свидания». Я ещё не верил тогда, что всё так будет, что я навсегда ухожу из тюрьмы. А Антон Семёнович говорит: — Действительно, у тебя чемоданчик верхний пустой. Ты что, думаешь ещё сюда вернуться — Нет, нет! И я поспешил сказать: «Прощайте!» Так оно и получилось: я на всю жизнь распрощался с тюрьмой, и это только благодаря Антону Семёновичу, с первой минуты сумевшему разглядеть во мне под блатной шелухой юношескую гордость, чувство собственного достоинства. Вы посмотрите, как он вёл себя! Ведь тут, в тюрьме, на столе начальника лежало мое толстое дело, и Макаренко мог поступить совершенно по-иному. Каждый раз, когда начальник тюрьмы вызывал меня к себе, он, имея перед глазами это дело, все же громко и грубо кричал: «Как фамилие!» А тут — ни звука о моем прошлом, ни намека на какие-то обязательства быть «хорошим мальчиком», «исправиться» и т.п. Мы вышли из ворот тюрьмы, а я всё ещё не верил, что действительно вышел из тюрьмы с этим человеком, который мне так понравился. Я оглянулся и посмотрел: не идёт ли за мной надзиратель, но никого не было. И вот во мне вспыхнуло громадное чувство благодарности к этому человеку, и захотелось быть поближе к нему, чтобы он чувствовал, что я рядом. А он как будто ничего не видел, не замечал. Он просто был человеком, а рядом с ним и я почувствовал, что я — тоже человек. Уже тогда подумал: «От этого человека никогда не уйду, не сделаю ему неприятного». Когда мы пришли во двор наробраза, он меня поразил ещё раз. — Вот, — говорит, — это наш конь, а это наш шарабан. У меня к тебе, Семён, есть просьба: много у меня всяких дел, а нужно получить продукты. Так вот, ты получи продукты, а я отправлюсь по разным делам. Достает из кармана документы. Спрашивает: — Ты грамотный Сможешь расписаться — Могу, — говорю. Я действительно ухитрился, несмотря па свое покалеченное детство, кончить четыре класса приходской школы да полтора года в тюрьме — это уже почти среднее педагогическое образование. Должен сказать, что мне стало нехорошо. Думаю: «Очевидно, он хочет меня испытать». Он подал мне бумаги и ничего не сказал, где и что получать, наверно, с расчётом на то, что у меня всё же есть мозги. Соображу, мол, сам... Я говорю: — Хорошо, получу. Но, уже уходя, Антон Семёнович небрежно бросил такую фразу. — Знаешь, Семён, меня, как правило, весовщики обвешивают и обсчитывают, так ты там смотри. Я пошел получать и сообразил, как и что получить. Пришел Антон Семёнович. Я ждал, что он будет проверять, взвешивать, но он сказал только: — Получил Вот и хорошо. Давай поедем. Я стеснялся сесть с ним рядом, но он сказал: — Садись, я около тебя погреюсь. Вынул он семечки и говорит: — Грызи. Я отказался. Неудобно мне было у интеллигентного человека брать семечки. Он сухую шелуху бросал от каждого семечка, а я так не умел — не привык. Я привык по 20—30 семечек сразу разгрызать, но это было в присутствии Антона Семёновича как-то неудобно. А он вдруг заявил: — Ну и скупой же ты, Семён, семечки не берешь. — Я скупой! — Конечно! Через три года у каждого из нас будут шоколадные конфеты, и вот я приду к тебе тогда и попрошу конфет, но как вспомню, что ты семечек у меня не брал, вернусь обратно. Тогда я сказал: — Давайте ваши семечки! Я их взял и стал целиком глотать. А Антон Семёнович спрашивает: — А что, Семен, если бы я тебе предложил жменю гаек, мог бы ты их погрызть — Мог бы! Тогда он очень мягко: — Выплюнь эту гадость... Только мы отъехали метров 200 — тёмный переулок. Антон Семёнович вдруг оглянулся и говорит: — На складе, очевидно, произошло какое-то недоразумение. Я туда забегал узнать, когда следующий день для получения продуктов, и вот кладовщики утверждают, что дали тебе на две буханки хлеба больше, чем полагалось. Тут мне впервые сделалось нехорошо, стыдно (совести у меня тогда ещё не было, но я испытал какое-то ощущение вроде стыда). Антон Семёнович продолжает: — Возьми, пожалуйста, эти буханки и отнеси на склад, я буду тебя ждать. Ты не беспокойся, я подожду обязательно! (А ведь ему бы надо побеспокоиться: вдруг я не вернусь!) Но я вернулся и очень торопился, чтобы у Антона Семёновича не возникло беспокойства, что я улизну... А с буханками этими дело обстояло так. Когда я пришел на склад, я вспомнил замечание Антона Семёновича: смотри, чтобы тебя не обвесили и не обсчитали. Вот я и постарался, чтобы меня не обсчитали. Гимнастика рук у меня была прекрасная, и две липшие буханки хлеба совершенно незаметно оказались в мешке. Я вернул буханки и прибежал к Антону Семёновичу. Думал, что он начнёт меня пробирать, по он этого не сделал. Мне даже хотелось, чтобы он меня отругал, очень хотелось. Но Антон Семёнович обманул мои ожидания... Много позднее я понял, что в этом незначительном, казалось бы, факте проявилась принципиальная педагогическая позиция Антона Семёновича, который был непримиримым противником пустопорожнего словесного морализирования. Вот приходит на память интересный случай, рассказанный Натальей Чудной, бывшей воспитанницей коммуны имени Ф.Э. Дзержинского (теперь она народный судья)1. — У нас в коммуне, — вспоминает она, — был неплохой фруктовый сад, гордость наших ребят. Мы заботливо ухаживали за деревьями, ежегодно собирали урожай яблок, слив и груш, который шел в нашу коммунарскую столовую. Но далеко не всегда кое-кто из нас мог дождаться созревания фруктов! Однажды я вместе со своей подругой Аней Красниковой взобралась на дерево, где не было еще ни одного созревшего яблока. Мы уютно умостились на ветках и рвали яблоки, складывая их в подолы платьев. Вдруг на аллее показался Антон Семёнович. «Антон идёт», — шепнула я. Мы обе замерли, затаив дыхание. Когда Антон Семёнович поравнялся с нашим деревом, у кого-то из нас выпало яблоко и покатилось прямо к его ногам. Ма­каренко поднял голову и увидел нас. Мы могли ожидать чего угодно, только не того, что произошло. Антон Семёнович спокойно приказал нам слезть и, видя, что взобрались мы довольно высоко, даже помог спуститься с дерева... Ну, думаем, сейчас Макаренко отчитает нас или скажет, что передаст вопрос на совет командиров. Но ничего этого не случилось. Антон Семёнович велел нам идти в корпус. Шли мы вместе с ним молча, он не проронил ни слова. В вестибюле он сказал: — Положите яблоки здесь и идите отдыхать... Шли дни, недели, а на совет командиров нас не вызывали. Мы с Аней были в полном недоумении: ведь рвать яблоки, а тем более зелёные, было в коммуне строго-настрого запрещено, и этот проступок сам по себе не являлся таким уж незначительным и незаметным, тем более что сам Антон Семёнович застал нас на месте «преступления»! Наше недоумение, однако, рассеялось. Когда созрел урожай, коммунары вошли в столовую и увидели, что на каждой тарелке лежат по два крупных отборных спелых яблока. На наших же тарелках — моей и Аниной — лежали по два сморщенных зеленца. Мы сразу поняли, в чем дело, и молча прикусили губы. Но ребята за соседними столами спросили дежурного по столовой: — Почему Наташе и Ане попались такие яблоки Дежурный ответил: — Антон Семёнович сказал, что они своим яблокам не дали вырасти... Могло ли какое угодно наказание быть сильнее по своему моральному воздействию.. А вот расскажу вам такой случай: по заданию А.С. Макаренко я в 1935 году организовал в Виннице колонию для рецидивистов — каждый из ребят имел не менее 3—4 судимостей. К 1937 году колония отличалась уже исключительной организованностью, жизнерадостностью, «мажором» макаренковского звучания. Было свое производство, и был коллектив самого приятного коммунистического стиля и тона, а работали в колонии только три воспитателя, не считая учителей школы. Был у нас великолепный духовой оркестр на 64 инструмента, играли классические вещи. Вышел я как-то во двор и слышу: со стороны парка плывут звуки похоронного марша. Должен сказать, что наш оркестр рекомендовал себя хорошо и нас часто приглашали на похороны. Я пошёл в том направлении, откуда слышалась музыка. Музыканты настолько увлеклись, что даже не заметили моего приближения. Я подошел и увидел, что под большой ивой группа ребят что-то делала, а в центре, на возвышении, стоял воспитанник Лира. Этот Лира, начисто лишенный ораторского дара, вдруг заговорил, да как! — Дорогие ребята и вообще пацаны! Я как посмотрю на этот бездыханный труп, так вся душа дрожит и аж сердце кровью обливается. Но вообще давайте скорее закапывать, чтобы не наскочил Семён. Мне стало страшно: может быть, они ухлопали кого-то из ребят, закопают его и скажут, что он убежал. Я решил заявить о себе. Говорю: — Товарищи, разрешите мне слово. Подошел к пню, который служил трибуной Лире, и увидел такую картину. Стоит гроб, сделанный но всем правилам гробостроительной техники, даже отделанный рюшем из марли. В гробу лежит собака. Посмотрел я на ребят, а у них глаза, как у тоскующего быка. Что хотите, то и делайте с нами... И тут я понял, что вся эта история затеяна ими потому, что они давно не играли по-настоящему. Они познали многое: что такое разврат, лишения, картежные игры, тюрьмы и т.д., но они прошли мимо неповторимого творческого периода, когда дети сами выбирают для себя игры. А тут вдруг они решили оформить в такую игру гибель любимой собаки. При каких-то обстоятельствах эта собака, неизвестно откуда попавшая к нам, погибла. Её все в колонии любили. Ребята выкопали яму и хотели её туда бросить, но потом решили, что так неинтересно. Сделали прекрасный гроб, все приготовили как следует... И вот со мной произошло какое-то странное «педагогическое замыкание». Отстранив Лиру, я влез на возвышение и сказал: — Как же мы — 300 человек — не могли уберечь драгоценную для нас жизнь этого пёсика, нашего незабвенного Бобика! Давайте же все траурно гавкнем над его могилой. Ни один не «гавкнул». И только один, удивительно у нас «способный» мальчик, около 20 лет, из которых большую половину он успешно провёл в первом классе, раскрыл было рог, но его остановили. Уже после похорон я решил их несколько растормошить: — Любовь к животным — очень хорошая черта, но даже помещики не хоронили так своих собак, не отпевали их траурными мелодиями Бетховена— это уже нехорошо. Ведь может так случиться, что я завтра умру, и вы будете этот похоронный марш играть на моей могиле Тогда этот «способный» мальчик из первого класса сказал: — Нет, мы для вас другой марш сыграем. Когда я рассказал об этом эпизоде Антону Семёновичу, он здорово хохотал и сказал, что это прекрасно получилось. Ребята ждали моего гнева и готовы были воспринять любой мой протест в форме какой угодно кары, а я совершенно неожиданно для них включился в их игру. Макаренко утверждал, что если в природе можно насчитать миллион проступков, то мер воздействия должно быть два миллиона. И у него было два миллиона мер воздействия. За 19 лет жизни рядом с ним я не знаю случая, чтобы он повторился. Однажды Антон Семёнович вызвал меня и приказал: — Поедешь в банк! — Есть! — ответил я. Нужно было экипироваться, хорошо почистить лошадь. Через 10 минут я пришёл к нему. Он заполнял чек. Я посмотрел — чек на 25 тысяч. До этого я больше семи тысяч не привозил
1   2   3

  • С.А. Калабалип САМАЯ РЕШАЮЩАЯ ВЕЩЬ 1