Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


В. Н. Пластун Советские послы в воюющем Афганистане




Скачать 459.13 Kb.
страница1/2
Дата21.07.2017
Размер459.13 Kb.
  1   2
В. Н. Пластун
Советские послы в воюющем Афганистане
В конце 80-х годов XX века для Советского Союза на внешнеполитической арене складывалась исключительно сложная обстановка, что, в конце концов, вылилось в «плавный» переход от разрядки ко второй «холодной войне». Внутриполитические игры в США и СССР доминировали над внешней политикой. По мнению академика Г. А. Арбатова, работавшего в своё время в Международном отделе ЦК КПСС, «немало осложнений возникало в результате американской политики… в региональных конфликтах». В то же время сказывались «политические просчёты» и со стороны Москвы, которые были связаны «с излишней заидеологизированностью внешней политики, а также чрезмерным упором на военный фактор в деле обеспечения безопасности, что вело к выходу из-под политического контроля военной политики и оборонных программ».1

События в Афганистане можно признать одним из самых существенных факторов, повлиявших на процесс развала СССР. Распад Советского Союза повлёк за собой возникновение на его обломках целого ряда межнациональных и межэтнических конфликтов, которые тлеют до сих пор. Вряд ли можно сомневаться в том, что в международном плане к такому развитию событий активно вымащивали дорогу американские и западные спецслужбы, используя некомпетентность, ошибки и разногласия по внешне- и внутриполитическим проблемам в руководстве КПСС. Сказалось также в пренебрежение результатами разведданных спецслужб, мнений отдельных мыслящих личностей из советского генералитета, в игнорировании аналитических выводов специалистов-востоковедов. Последних так вообще в упор не видели, хотя востоковедение в целом, и афганистика в частности, в те годы были на высоком уровне.

Думается, что термин «некомпетентность» – слишком мягкое определение для действий в отношении Афганистана партийных функционеров со Старой площади. Как вспоминает бывший заместитель министра иностранных дел СССР Г. Корниенко, «когда переворот [«Апрельская революция» 8-го саура 1978 года] стал совершившимся фактом, наши партийные идеологи и международники в лице прежде всего М. А. Суслова и Б. Н. Пономарёва сразу же стали рассматривать Афганистан как ещё одну социалистическую – в близкой перспективе – страну». Он же приводит содержание диалога, состоявшегося на одном из совещаний в ЦК КПСС, когда Г. Корниенко задал заведующему Международным отделом ЦК вопрос: «Неужели можно всерьёз считать Афганистан созревшим для социализма?». И далее сообщает, что тут «поторопился ответить Р. А. Ульяновский (правая рука Пономарёва по странам “третьего мира”), который назидательно изрёк: “Сейчас в мире нет такой страны, которая не созрела бы для социализма”».2

Война продолжалась, а обстановка в стране и НДПА становилась всё более сложной. Анализ ситуации заставлял думать, что «раздрай» в партии будет не просто продолжаться, но и углубляться из-за некомпетентного вмешательства различных сил в Москве, где каждый «тянул одеяло на себя»: ЦК КПСС, МИД, Министерство обороны, ГРУ, КГБ, МВД.

Бывший шеф советской внешней разведки, востоковед, генерал Л. В. Шебаршин, подводя итоги своей поездки в Афганистан в 1984 г., писал: «Шло беспрерывное выяснение вопроса, кто же стоит во главе всего огромного предприятия непосредственно в Афганистане – посол СССР, главный партийный советник, главный военный советник, специальный представитель Министерства обороны, представитель КГБ? Каждый представлял своё ведомство, каждый давал “советы и рекомендации” Б. Кармалю, причём не всегда в корректной форме. Огромная мощь распылялась, тонула в бестолковщине… Советские товарищи одобряли или не одобряли кандидатов на выдвижение на любой военный, партийный или государственный пост. На этой почве нередко возникали острые конфликты между советскими ведомствами. Интрига стала неотъемлемым и важным компонентом всех наших действий в Афганистане».3 Об этом же писал известный журналист Артём Боровик, но, увы, – за месяц до окончательного вывода наших войск.4

К тому же надо было учитывать (а об этом факторе тогда вообще не думали, а сейчас – «забыли») настроения в пограничных с Афганистаном союзных республиках. Там ведь тоже поддерживали контакты со своими одноплеменниками и единоверцами «за речкой» (узбеки, таджики, киргизы, туркмены), и помогали (влияли) не только на союзном уровне, но и на своём – местном. Исходя, как всегда, из лучших побуждений, но не зная реальную обстановку в Афганистане, в Москве стремились направлять в качестве партийных, административных, военных, административно-хозяйственных советников в афганские провинции преимущественно представителей среднеазиатских республик. Подобные решения, видимо, мотивировались тем, что «местные товарищи», во-первых, единоверцы-мусульмане, во-вторых – близки этнически к населению соседней страны, в-третьих, обладая опытом партийно-хозяйственной работы советского «разлива», смогут быстрее и эффективнее найти там общий язык с теми, кто объявил о намерении строить общество, «свободное от эксплуатации человека человеком». Однако очень часто получалось так, что советские среднеазиатские «национальные кадры» оказывались далеко не на высоте в деле оказания помощи при решении «афганских проблем». Зачастую они сами являли собой пример коррупции, взяточничества и непотизма. (Об этом см. в главе «Остракизм»).

Немалая часть вины за подрыв авторитета нашей страны лежит на советских партаппаратчиках из «центра». Большинство из них направлялось в Афганистан или «на исправление», или из-за «профнепригодности» на своей работе, или же становилось жертвой интриг в высших партийных кругах... Это они нередко диктовали афганским партийцам такие абсолютно неприемлемые установки как ускоренный призыв в партию (НДПА) к очередному съезду КПСС, предложения о наказаниях для семей афганских военнослужащих, обвинявшихся в дезертирстве и т. п.

Упоминавшийся выше Г. Корниенко писал: «С подачи наших советников в новую афганскую конституцию было переписано – одно к одному – положение о том, что правосудие в стране осуществляется исключительно судами. И это в средневековой мусульманской стране, где муллы (их в Афганистане насчитывалось четверть миллиона) традиционно исполняли, помимо прочего, функции мировых судей. Попытки лишения их этой функции не могли не озлоблять их, хотя бы потому, что подрывали их и без того небогатую материальную базу».5 Это только один из тысячи примеров советнической «некомпетентности».

Некоторые наши военные деятели, вернувшиеся после «афганской эпопеи», увешанные советскими и афганскими орденами и медалями и звездами героев Советского Союза, пренебрежительно говорили, что генсек НДПА, председатель Ревсовета ДРА Бабрак Кармаль, мол, не заслуживал доверия ни со стороны афганцев, ни со стороны советников. Б. Кармаль в одном из последних интервью напомнил, что это советские советники «должны были завоевывать доверие со стороны афганского правительства и народа, а никак не наоборот».6 И здесь он был прав.

Самым трудно объяснимым фактом для автора (и, очевидно, для многих) остаётся назначение на должность чрезвычайных и полномочных послов СССР в Афганистан людей, не имеющих никакого отношения ни к дипломатии, ни к Афганистану, ни к Востоку вообще. Страна находится в состоянии войны, и по логике, казалось бы, именно сюда и должны быть брошены именно карьерные дипломатические кадры с востоковедным образованием, которых у нас было (и есть) в достатке. Но нет – присылали бывших партийных функционеров.

Посольская «чехарда» в годы войны просто поражает:

Пузанов А. М. 03.10.1972 – 10.11.1979

Табеев Ф. А. 10.11.1979 – 13.08.1986

Можаев П. П. 13.08.1986 – 15.03.1988

Егорычев Н. Г. 15.03. – 14.10.1988

Воронцов Ю. М. 14.10.1988 – 15.09.1989

Пастухов Б. Н. (после вывода ОКСВ) 15.09.1989 – 22.02.1992

Итого, за всё время войны в Афганистане и в годы правления режима президента Республики Афганистан М. Наджибуллы Чрезвычайным и Полномочным Послом СССР работал (менее года) только один карьерный дипломат – Ю. М. Воронцов, остальные получали этот ранг за должность.

Остался загадкой и ещё один факт – предварительная «обкатка» некоторых кандидатов на Афганистан в Королевстве Дания. Н. Егорычева после снятия с должности «первого» в Москве направляют сначала в Данию, потом – в Афган. Его место в Дании занимает бывший комсомольский активист Б. Пастухов, который затем также отправляется в Кабул. В 1999 г. кандидат в преемники Б. Ельцина генерал-полковник Н. Бордюжа после нескольких зигзагов в карьере оказывается сначала в числе слушателей Высших курсов Дипломатической академии РФ. В июле-декабре 1999 г. он стажируется в качестве посла по особым поручениям МИД РФ, а с декабря 1999 г. по апрель 2003 г. генерал становится послом РФ в Королевстве Дания. Вероятно, по логике вещей, и его ждал пост посла в неспокойной Исламской республике Афганистан, но он предпочёл должность генерального секретаря ОДКБ. Даже если бы и стал послом в Афганистане, то у него, по сравнению с его предшественниками, было какое-никакое преимущество – в возрасте 51 года он получил-таки диплом о наличии начального дипломатического образования.

К слову, не обошёл Датское Королевство стороной и дипломат-востоковед Дмитрия Рюрикова. Однако, в отличие от других, получавших направление «с бала на корабль», т. е. из Дании в Афганистан, он сначала прошёл настоящую «обкатку» в воюющем Афганистане (1976-1980 и 1982-1985), но не на посольской должности. Пройдя через многие ступени карьеры при М. Горбачёве, Б. Ельцине и В. Путине, он только в июле 2003 г. попадает «с корабля на бал» – в тот самый Копенгаген.

До ввода наших войск в Афганистан почти семь лет послом был Александр Михайлович Пузанов (1906-1998). Пиком его карьеры был пост председателя Совмина РСФСР, Но вскоре он попросил освободить его от должности, заявив, что «для выполнения больших и сложных задач... целесообразно иметь на [этом посту] другого товарища, обладающего большим опытом государственной и хозяйственной работы». Отставка была принята Верховным Советом РСФСР. Занимал пост первого зампреда Совмина РСФСР и был членом Бюро ЦК КПСС по РСФСР. В 1957 г. его перевели на дипломатическую работу, и больше он никаких должностей в руководящих партийных органах не занимал. После пребывания в должности посла в КНДР, Югославии и Болгарии в 1972 г. получил назначение в Афганистан. Таким образом, имел довольно длительный опыт работы на дипломатическом поприще.

До ввода советских войск работалось при Александре Михайловиче спокойно, хотя чувствовалась напряжённая обстановка в стране. Известие о Саурском перевороте 27 апреля 1978 г., для нашего Посла, по свидетельству директора по научно-исследовательской работе Норвежского Нобелевского института А. В. Одда, «явилось такой же неожиданностью, как и для зарубежных дипломатов в афганской столице».7 Посольству СССР срочно требовалось дать анализ ситуации и доложить в Москву свои предложения. По данным вышеупомянутого А. Одда, пользовавшегося документами «советских представителей в Кабуле», А. М. Пузанов «в первом же аналитическом донесении в Москву после переворота… дал трезвую оценку новому режиму и его приходу к власти».8 Посла очень беспокоила «бесконечная фракционная борьба внутри самой НДПА» между «Хальк» и «Парчам», что и было доложено московскому руководству. Основной заботой стала попытка преодолеть трения между фракциями НДПА и укрепить единство в партии.

Как известно, несмотря на все усилия советских представителей «трения» преодолеть не удалось, единство не укрепилось, разногласия лишь обострились. И вряд ли в этом можно винить самого А. М. Пузанова: в самих верхах руководства КПСС по этому вопросу не было общего мнения, поскольку члены Политбюро, принимавшие решение по «афганской проблеме» мало что соображали об истинной расстановке сил в Афганистане.

Они мыслили в рамках классической схемы поддержки национально-освободительных движений, которые в те годы кое-где имели успех. По мнению цитировавшегося выше академика Г. Арбатова, это привело к тому, что для политического руководства Советского Союза «стало трудным воздерживаться от соблазнов, чрезмерных обязательств, втягивания в сложные внутренние дела других стран, столь сложные, что мы их подчас не понимали». Терялось ощущение предела и границ возможного и необходимого, когда «речь шла уже не о национально-освободительном движении, а о вмешательстве во внутренние дела в связи с борьбой различных политических сил за власть, даже в территориальные и племенные раздоры».9

Прибегнуть же к консультациям профессиональных востоковедов-афганистов на Старой площади, по-видимому, считали ниже своего достоинства. Меры, принимавшиеся для достижения единства в партии, оказались, как упоминалось выше, безуспешными, а путь к нему – тупиковым. Расплачиваться за просчёты Кремля пришлось А. М. Пузанову.

Мои впечатления от редких встреч с Александром Михайлович вполне положительные. Огромного роста, грузный, спокойный. Видел и замечал многое. На одном из совещаний в Посольстве он резко и раздражённо заявил: «Вчера в посольском магазине нашим сотрудникам выдавали сливочное масло. По нормам! А сегодня, как мне доложили, это масло – в той же упаковке, с теми обозначениями – оказалось в местных лавках. Ведь самим не хватает!». Потом тяжело и как-то безнадёжно вздохнул и добавил: «Буду принимать решение о высылке в Союз в 24 часа тех, кто будет уличён в перепродаже продуктов». Не выслали, конечно, никого. Поймать трудно. А воровали просто отчаянно… При всех послах и при всех режимах…

В неофициальной обстановке Посол мог выпить рюмку-другую и «стоп», просит чаю, приговаривая: «Мне – без уважения…». Значит, наливай чайку не по восточной традиции – полчашки, а до краёв, по-русски…

Уважали его и «альфовцы», прибывшие после революционного переворота охранять Посольство и лично Посла, когда обстановка стала тревожной. На выездах, когда Посол вёл тяжёлые переговоры с афганским руководством, они обычно дежурили у дверей резиденции Н. М. Тараки и Х. Амина, сопровождали его на различные официальные приёмы иногда по два, а то и по три раза в день. Однажды по дороге «Мерседес» Посла и машину прикрытия заблокировала «агрессивно настроенная толпа». «Провокаторы» стали кидаться на машины, лупили по ним металлическими предметами. «Альфовцы», как они вспоминают, «действовали жёстко и решительно. Может, кого и задели капотом или крылом. Не до сантиментов было. Короче, вырвались». А. М. по возвращении в Посольство пригласил к себе и разлил по рюмкам «Русский бальзам»: себе чуть-чуть, «спасителям» больше. Но рабочий день Посла ещё не закончился: «Ближе к вечеру отправились на приём в посольство ФРГ. Между тем, информация о нападении на советского посла уже распространилась по Кабулу. Как всегда, сработал эффект испорченного телефона: Пузанов ранен или… убит… Ближе к вечеру отправились на приём в посольство ФРГ. Когда небольшим опозданием подъехали, то нас встретили явно взволнованные дипломаты, ходившие взад-вперед. Увидев Пузанова в добром Александр Михайлович спокойно – ни здравии, они явно были удивлены. Поздоровался один мускул не дрогнул на его лице, о том, что произошло утром со всеми, он не обмолвился ни словом.

После описываемого инцидента Пузанов позвонил Председателю КГБ Ю. В. Андропову и выразил свою благодарность за решительные и профессиональные действия его сотрудников».10

По возвращении из Афганистана А. М. Пузанов ушёл на пенсию, скончался в 1998 г. на 82-м году жизни.

Его сменил Фикрят Ахмеджанович Табеев (1928 - ). Казанские источники на своих сайтах именуют его немного по-другому – «ТАБЕЕВ (Табиев) Фикрят Ахметжанович».

В 1960-79 гг. – 1-й секретарь Татарского обко­ма КПСС. Член ЦК КПСС в 1961-90 гг. В 1979 г. «переместили» на дипломатическую работу. В одном из интервью в 2000 г. он так объяснял своё назначение: «[У] меня самого было такое желание. Если бы я не захотел, то никто меня туда не послал бы. В Афганистан хотели назначить послом не просто человека с партийной работы, а ещё чтобы он был мусульманином. Прежнего посла Кузанова [Пузанова] сняли, потому что он расскандалился с Амином. А назревала война, назревал ввод войск… Много было кандидатур. Но из руководителей азиатских республик в Афганистане никого не воспринимали, и тогда приняли решение назначить послом меня… Прежде чем принять его на Политбюро, со мной беседовал Суслов. Я согласился. Согласился ещё и потому, что двадцать лет руководил республикой, – а сколько можно было руководить? Надоело. Двадцать лет руководить – тяжело».11

Итак, по словам Ф. Табеева, он стал послом потому, что: 1) у него «самого было такое желание», а представителей советских среднеазиатских республик афганцы «не воспринимали»; 2) уговорил его Суслов; 3) его не назначали, а он «согласился», поскольку ему «надоело» руководить Татарстаном в течение двадцати лет. Вывод: усталость и уговоры Суслова вынудили его «поруководить» Афганистаном.

Дело, скорее всего, не в том, что Ф. Табеев устал от партийной работы. В СССР на дипломатическую работу за рубеж чаще всего отправляли три категории партийно-хозяйственных деятелей: 1) не проявивших должной лояльности к руководящей верхушке; 2) проворовавшихся или не справившихся с порученным делом; 3) имевших связи во влиятельных кругах. Сами просились на посольские должности те, кто ощущал под собой шатание кресла.

Объясняю. В 1983 или 1984 году мне довелось в течение нескольких лет работать на полставки на Факультете повышения квалификации (ФПК) КГБ СССР. Слушателями были офицеры, проходившие двухгодичную подготовку для работы в Афганистане. Мой курс назывался СД-16. Звучит, на первый взгляд, очень таинственно даже после расшифровки аббревиатуры – «Специальная дисциплина-16». На самом деле преподавал я страноведение по курсу «Афганистан»: история, отношения с сопредельными странами, экономика, народности, внутренняя политика и т. п. Во время одной из лекций один слушатель неожиданно задал вопрос: «Каково Ваше мнение о нынешнем нашем после в Афганистане Фикряте Ахмеджановиче Табееве?». Вопрос к теме лекции непосредственного отношения не имел, и я предложил продолжить разговор во время перерыва. В «курилке» ко мне подошли уже двое слушателей (кстати, оба по национальности татары), один из них – тот, кто задавал вопрос. Говорит, что оба они из Татарстана, сотрудники местного Управления КГБ и задают вопрос потому, что, по их словам, якобы чуть ли не основной их обязанностью по службе было вытаскивание из различных «переделок» сыновей Ф. Табеева, которые устраивали пьяные дебоши в ресторанах с драками, похищения и изнасилование девушек и т. п. Это происходило во времена пребывания Ф. Табеева на должности 1-го секретаря Татарского обкома КПСС (до ноября 1979 г.). Поскольку подобных сведений на этот счёт у меня не было, то я так им и ответил.

Кстати. В 1984 г. мне пришлось побывать в Казани с лекциями по линии Общества «Знание». Во время одного из выступлений (в областном театре Татарстана), кто-то из задних рядов задал вопрос: «Правда ли, что Фикряту Ахмеджановичу присвоено звание Героя Советского Союза?». Отвечаю: «Я такого не слышал». Задавший вопрос остался недоволен, пробурчав: «Вы лектор из Москвы и обязаны знать». Пришлось объяснить, что в таких случаях газета «Известия» публикует (публиковала) указы Президиума Верховного Совета СССР о присвоении званий и награждениях. В отношении Ф. Табеева, я такого указа не читал.

Во время одной из неофициальных бесед в кругу сотрудников Посольства Ф. Табеев откровенно рассказал о своей карьере. Излагаю своими словами, придерживаясь речевого стиля посла. Партийным работником, рассказывал Ф. Табеев, я стал случайно. Преподавал в Казанском университете, и когда пошла волна борьбы с национализмом, я понял, что наступил мой час. Выступил на партийном собрании и сказал: «Куда мы денемся от Пушкина, Лермонтова, от великой русской литературы?! Те, кто предлагает почитать и выдвигать только татарскую интеллигенцию – националист в самом худшем смысле этого слова». Меня заметили и отметили. Вот так я стал постепенно крупным партработником.

В дни проведения операции «Шторм-333» (штурм дворца Х. Амина 27 декабря 1979 г.) я с семьёй, по указанию офицера по вопросам безопасности С. Бахтурина, перебрался на территорию Посольства. Пока ночью вокруг Посольства всё грохотало и сверкало, несколько дипломатов сидело в на 1-м этаже в приёмной Посольства и занималось переводом речи Бабрака Кармаля, с которой он выступил якобы в Ташкенте перед прилётом в Кабул, объявив о свержении «фашистского режима Хафизуллы Амина». Зашёл к нам Посол, одобрительно посмотрел на нашу работу (меня тоже пригласили в помощь) и пошёл осматривать своё хозяйство. Спокойно и выдержанно, хотя у многочисленных советников и специалистов, которых свозили в Посольство с их семьями из городских домов, где они до этого безмятежно проживали, чувствовался налёт нервозности и лёгкой паники. Ведь никто практически не знал, что группа «Альфа» КГБ и «мусульманский батальон» штурмуют дворец Амина «Тадж-бек» и выдерживают ожесточённое сопротивление аминовской гвардии.

Помню, как после полуночи (уже 28 декабря) в ворота Посольства въехал БТР, из него выкарабкался генерал КГБ Б. Иванов, очень странно выглядевший в помятой фетровой шляпе, подошёл к Послу и они вместе пошли в служебные помещения…

Впечатление автора от общения с Ф. Табеевым было таково: решительный в оценках, без грубости в обращении с людьми, рассудительный; по всему видно – имеет большой опыт в отношениях с людьми разного рода. Например, когда на заседании партийного бюро сотрудников оперативно-дипломатического состава Посольства рассматривался отчёт о моей работе как директора Советского культурного центра в Кабуле, один советник Посольства заявил, что не видит в моей работе «широкого размаха» (что имелось в виду, он не уточнил). Я поблагодарил и сказал, что всегда готов выслушать предложения и попросил высказать предложения по улучшению работы среди афганцев. На это тот самый советник ответил с усмешкой: «Тебя назначили, ты и крутись, а наше дело спрашивать за работу, а не подсказывать». Меня такой выпад смутил, поскольку всегда полагал, что в любой работе, а тем более за рубежом, нужно оказывать посильную поддержку коллегам. Присутствовавший на заседании бюро Ф. Табеев тут же заметил, что всем нам приходится работать в сложных условиях, незнакомой обстановке, и необходимо внимательно относиться к работе всех сотрудников Посольства, оказывая взаимную поддержку. Отчёт закончился нормально, оценку дали положительную, «вредных» для меня последствий не предвиделось. Правда, как показали следующие события, успокоился я напрасно...

Кстати. Тот «широкоразмахивавшийся» советник прибыл в Афганистан прямо из Парижа, где занимался культурными связями по линии Франция-СССР, о чём старался постоянно напоминать. Насколько могу понять, чтобы попасть из Парижа в Кабул, нужно очень «постараться» самому (если где-то в чём-то провинился), или же если за тебя «постарался» кто-то из тех, кому ты не угодил. Поскольку в такую «дыру» как Афганистан чаще всего «ссылали».

…Иногда Посла «заносило». На одном совещании заявил, что он сам мусульманин-суннит, разбирается в мусульманских обычаях и традициях и может ещё поучить кое-кого. Подобное заявление свидетельствовало о весьма поверхностном понимании Послом ислама в его религиозном, традиционном и политическом «раскладе». В этой религии насчитывается более семидесяти сект, толков, школ и направлений. А в Афганистане необходимо учитывать ещё и тот факт, что титульной нацией считаются пуштуны, а у них, когда они вышли «на тропу войны», наблюдается довольно своеобразное обращение с исламскими традициями. Ислам – это действительно образ жизни, но пуштунский ислам до определённой степени отделяет бытовой ислам от племенных традиций, особенно – в военное время.

Автор присутствовал на совещании у Посла по поводу событий 23-24 февраля 1980 г. в Кабуле («хазарейский мятеж»). Никто из присутствовавших (включая самого Посла) не мог внятно и чётко внести предложения по стабилизации обстановки в столице, советники, секретари, представители ведомств или отмалчивались или молчаливо поддерживали заветную идею военных «давить мятежников» танками. Только один человек, случайно оказавшийся в эти дни в Кабуле и приглашённый на совещание как профессиональный востоковед, высказался в тактичной, но довольно резкой форме. Смысл его короткого, но энергичного выступления был таков: если Саурская революция – это народная революция и ей противостоит реакция, то надо организовывать народные отряды самообороны защитников революции. Это был ныне покойный, бывший заведующий Отделом Ближнего и Среднего Востока МВ АН СССР профессор Ю. В. Ганковский. Мне запомнилась одна фраза, он почти выкрикнул: «Ну хоть что-то нужно же делать!». Никто не возразил, но и не поддержал. Промолчал и Посол. Да никто и не знал, что нужно делать…

Отряды самообороны, правда, впоследствии всё-таки появились, но уже после того, как «поезд ушёл» и исламская оппозиция с помощью США и Запада на саудовские деньги значительно укрепила свои не только военные, но и идеологические позиции. Так что, инициатива ушла в воздух и растворилась. Зато появилась «галочка» в перечне мероприятий по «борьбе с контрреволюцией».

Сказывалось, у Ф. Табеева, видимо, инерционное мышление партийного функционера. Тем более что Татарстан (и не только он) всегда был «вотчиной» местных партийных лидеров – нетитулованных «царьков» под московской «крышей».

Есть основания полагать, что Ф. Табеев был информирован о предстоящем вводе войск и операции по устранению Х. Амина. Г. Арбатов в своих мемуарах пишет: «Из рассказа Табеева, назначенного послом в Афганистан в октябре 1979 года, можно было понять, что вопрос о вводе войск был тогда уже практически предрешён. Ему предписали ничего в Москву не сообщать, никаких оценок не посылать, ничего не предлагать вплоть до особого распоряжения (курсив – Г. Арбатова)».12

Вопрос о «секретности» информации о вводе советских войск – отдельная тема. Здесь же приведу лишь два дополнительных факта.

Начальник группы советских военных советников в Ливии генерал Николай Тараненко писал: «У ливийцев очень сильные спецслужбы. В 1979 году они мне в подробностях рассказывали о ходе подготовки к вводу наших войск в Афганистан. Благодаря ливийской разведке, я знал то, что скрывалось от многих маршалов в Москве».13

Контр-адмирал О. Кустов: «По роду своей деятельности более четырех лет я был непосредственным участником тех событий (с ноября 1979-го по март 1984-го). Кроме того, я был посвящен во все перипетии, связанные с вводом советских войск в Афганистан в конце декабря 1979 года и с акцией по устранению председателя революционного совета ДРА, лидера страны Хафизуллы Амина и его окружения».14

Попытки руководства КПСС скрыть намерения о военном вмешательстве сейчас выглядят довольно неуклюже. Например, 23 декабря 1979 г. (за четыре дня до ввода войск!) в «Правде» опубликована статья А. Масленникова, в которой в частности говорится: «В последнее время западные, особенно американские, средства массовой информации распространяют заведомо инспирированные слухи о некоем “вмешательстве” Советского Союза во внутренние дела Афганистана. Дело доходит до утверждений, что на афганскую территорию будто бы введены советские “боевые части”. Всё это, разумеется, чистейшей воды вымыслы…».

А через четыре дня…!!!…

В дни проведения операции «Шторм-333» (штурм дворца Х. Амина 27 декабря 1979 г.) меня с семьёй, по указанию офицера по вопросам безопасности С. Г. Бахтурина, переселили на территорию Посольства. Пока той ночью вокруг Посольства всё грохотало и сверкало, несколько дипломатов сидело в на 1-м этаже в приёмной Посольства и занималось переводом речи Б. Кармаля, с которой он выступил якобы в Ташкенте перед прилётом в Кабул, объявив о свержении «фашистского режима Хафизуллы Амина». Задействованы были дипломатические работники, ставшие в большинстве своём впоследствии послами России, Д. Рюриков, М. Пешков, Б. Хакимов, Ю. Мишин, автор этого материала и другие. Зашёл к нам Посол, одобрительно посмотрел на нашу работу и пошёл осматривать дальше своё хозяйство. Всё – спокойно и выдержанно, хотя у многочисленных советников и специалистов, которых свозили в Посольство с их семьями из городских домов, где они до этого безмятежно проживали, чувствовался налёт нервозности и лёгкой паники. Ведь практически никто не знал, что группа «Альфа» КГБ и «мусульманский батальон» штурмуют дворец Амина «Тадж Бек», выдерживая ожесточённое сопротивление аминовской гвардии.

28 декабря «Правда» публикует «Обращение к народу» Б. Кармаля, в котором говорится о существовании «единой народно-демократической партии Афганистана».

29 декабря опубликовано поздравление Л. Брежнева Б. Кармалю с избранием последнего генеральным секретарём ЦК НДПА, председателем Революционного совета и премьер-министром Демократической республики Афганистан. На стр. 2 – сообщение о заседании Политбюро ЦК НДПА и пункт о том, что «революционный суд» приговорил Х. Амина к смертной казни и приговор приведён в исполнение.

Но самое поразительное – 31 декабря в «Правде» появляется статья А. Петрова (псевдоним зам. зав. Международным отелом ЦК КПСС Р. А. Ульяновского) «К событиям в Афганистане», в которой говорилось о «вымыслах империалистической пропаганды о причастности советского воинского персонала к внутренним событиям в этой стране»! Этот «вымысел» был опубликован через три дня после того, как я побывал в подвальном помещении под Мраморным залом Посольства среди «альфовцев», которые только что вышли из боя после штурма дворца Тадж Бек. При таких пропагандистских «выкрутасах» оправдать внешнеполитическую деятельность Советского Союза не смогли бы даже десять табеевых…

Внешне спокойно выглядел Ф. Табеев и 21-22 февраля 1980 г. во время «хазарейского» мятежа в столице Афганистана, когда снайперы обстреливали с крыш близлежащих домов здание самого Посольства и пули цвиркали по вымощенному мраморными плитками посольскому двору с фонтаном в центре. Посол стоял рядом с нами на ступеньках здания, не прятался, безмятежно курил. Потом обратился к стоявшему рядом генералу КГБ Б. Иванову и сказал досадливо, кивнув в сторону домов, откуда велась стрельба: «Да уберите вы этого стрелка». Тут же из ворот выкатился дежурный БТР и через несколько минут очередью снёс башенку-надстройку с дома, расположенного на противоположной стороне проспекта Дар-уль-Аман. А нас – зевак, наблюдавших за этой сценой, – Посол также просто и спокойно загнал в помещение.

«Афганец» генерал-полковник В. Меримский о Ф. Табееве высказывается так: «Посол Ф. А. Табеев, бывший первый секретарь обкома Татарской АССР, приехал в Афганистан недавно, а поэтому обстановкой еще полностью не владел, но оценивал ее как сложную и острую… Все выступления посла и особенно его выводы носили категоричный характер. Чувствовалось, что говорит человек, привыкший повелевать.

Я не раз задумывался над тем, почему у нас в стране считалось – если человек находится на посту секретаря обкома, то он универсальная личность. Он мог назначаться Министром или на другую высокопоставленную государственную должность, а в случае провала дел в области переводился на дипломатическую работу. А ведь посол это лицо, которое кроме специального образования должен обладать еще и врожденным даром дипломата, что бы успешно отстаивать интересы державы. Кроме того, мне кажется, что своей внешностью, манерой поведения и интеллигентностью он должен привлекать к себе внимание и вызывать уважение собеседника к своей особе.

К сожалению, при комплектовании нашего дипломатического корпуса эти факторы не учитывались. Этим вероятно и объясняется то, что среди наших дипломатов много не профессионалов. В последующие годы я не раз, и не два встречался и решал вопросы с Ф. А. Табеевым в различных ситуациях… Табеев до назначения послом пользовался репутацией высокопоставленного кадрового партийного работника, обладавшего в республике огромной властью, привыкшего к ней и беспрекословному выполнению его указаний. Он внутренне был убежден, что со своим опытом он успешно справиться с обязанностями посла. В своей работе он переоценивал значение политического решения и силового давления и недооценивал профессионализм. И здесь, в Афганистане, он продолжал себя чувствовать секретарем обкома больше чем послом. По завершении своей дипломатической карьеры был назначен первым заместителем Председателя Совета Министров РСФСР. Что общего между этими должностями – не представляю».15

Я – тоже.     

При встрече с Ф. Табеевым обращала на себя его высокая статная фигура, уверенные жесты, спокойная речь, внешне вполне доброжелательное отношение к сотрудникам. Фикрят Ахмеджанович общался с людьми запросто, но без панибратства, не чурался добротного русско-советского (не татарско-мусульманского) обычая крепко выпить. Генерал-майор КГБ В. Н. Спольников, в те годы возглавлявший представительство Комитета в Кабуле, рассказывал автору о своём знакомстве с Ф. Табеевым, которое также не обошлось без выпивки в личном буфете Посла. Выпили «на стояка» бутылку водки из двух полных фужеров, запили «минералкой» и абсолютно трезвые вернулись к обсуждению важных вопросов.

У меня нет ни малейшего намерения очернить личность Ф. Табеева упоминанием о выпивке, тем более что это было не пристрастие к употреблению спиртного, а просто «рабочие моменты». Возмущает другое – попытка некоторых наших дипломатов и военных деятелей, отнюдь не трезвенников, вину за собственные ошибки и промахи в своей работе в Афганистане возложить на руководителей ДРА/РА, приписывая им пагубные пороки в виде беспробудного пьянства. Подобное обвинение против Б. Кармаля выдвигал также бывший командующий 40-й армией (ОКСВ) Б. Громов: «Разложение личности Кармаля усугублялось его неприкрытым пристрастием к спиртному».16

Дальше всех пошёл в подобных обвинениях бывший первый заместитель Главнокомандующего сухопутными войсками ВС СССР, назначенный главным военным советником в ДРА в 1980 г. генерал армии А. М. Майоров. Вся его книга пестрит бесконечными упоминаниями о коллективном пьянстве Б. Кармаля, Ф. Табеева, В. Спольникова, резидента КГБ В. Осадчего, командующего в те годы 40-й армией генерал-лейтенанта Б. Ткача и др.17 Почти на каждой странице натыкаешься на такие строки: «Бабрак хлёстко выпивал водку до дна, рюмку за рюмкой. Человек в сером костюме [полковник КГБ В. Осадчий] решительно следовал за ним», «Тараки барствовал во дворце, писал стишки, потешался с девушками», «Отметим? – возбуждённо предложил Табеев, и я почему-то представил, как хорошо, наверное, у него получалось это “отметим” на посту первого секретаря Татарского обкома КПСС» и т. п…

Известный востоковед-афганист, доктор исторических наук, полковник в отставке, советник при правительствах Афганистана, работавший в этой стране более 30 лет, М. Ф. Слинкин (к сожалению, покойный) категорически отвергал подобные нападки в отношении Б. Кармаля. Он в частности писал: «Б. Кармаль не был пьяницей, хотя такой ярлык, надо признать, на него упорно пытались навесить именно те находившиеся в Кабуле советские влиятельные деятели, прежде всего совпосол Ф. А. Табеев, которые, следует ради истины подчеркнуть, сами являлись закоренелыми поклонниками Бахуса, считали чрезмерное возлияние при любой встрече с афганскими должностными лицами непреложной нормой, эдаким шиком гостеприимства».18

Присоединяюсь к мнению М. Слинкина и считаю сведение оценки деятельности Б. Кармаля к подобным инсинуациям оскорблением видной политической личности Афганистана. Такие вымыслы, скорее всего, вызывались именно тем, что Б. Кармаля (и не только его) пытались приучить к знаменитой российской формуле «ты меня уважаешь?!», а вежливый отказ «тостуемого» влёк за собой соответствующие выводы в плане «свой-чужой». Автор был лично знаком с Б. Кармалем, встречался с ним в Москве, в Кабуле, в Мазари Шарифе. Обходились без застолий и без рюмок. Также абсолютно беспочвенны слухи о том, что Б. Кармаль умер якобы от цирроза печени. Официальный (и неофициальный) диагноз гласит о неизлечимом заболевании рака лёгких с обширными метастазами.

[На полях: По поводу выпивок советских граждан за рубежом можно говорить бесконечно, но нужно иметь в виду, что и в советские времена многое зависело от соблюдения «правил», изложенных в стихотворной форме знаменитым поэтом Расулом Гамзатовым. Сначала я их услышал от него в Тегеране в 1967 (68) г., когда он приезжал в составе большой делегации во главе с А. Н. Косыгиным. Мы сидели в конференц-зале Посольства СССР и слушали выступление нашего председателя Совета министров, когда Р. Гамзатов наклонился ко мне (я «на подхвате» обеспечивал «культурное сопровождение» делегации) и с сильным акцентом сказал: «Володя, я привёз с собой десять бутылок водки, они уже кончились... Пора брать билет на самолёт и.. обратно. Домой». Он, конечно, шутил. Вот тогда я от него услышал:



Пить можно всем…

Необходимо только

Знать:

Где, когда, и с кем,

За что и сколько…
Впоследствии я прочитал эти строки Р. Гамзатова, написанные им собственноручно на стене ресторана ЦДЛ (Центрального дома литераторов) на Герцена.

А тогда, в Тегеране, я ему ответил, что здесь на каждом углу можно купить сколько угодно местной водки (были шахские времена).

Что же касается Афганистана, то могу вспомнить немало эпизодов. Например, когда С. Бахтурин (офицер по безопасности нашего Посольства) наутро после официального банкета был обнаружен спящим на цветочной клумбе посла Ф. Табеева. Посол поморщился, ковырнул носком туфли тело и риторически спросил: «А это что такое?». Естественно, – никаких «санкций» не последовало. Во-первых, это – «свои», а, во-вторых, на одном из совещаний, проводимых Послом, С. Бахтурин как-то внезапно встал и заявил: «Я, Фикрят Ахмеджанович, ведь тоже татарин по национальности». Присутствовавшие растерялись и не знали, то ли смеяться, то ли промолчать. Предпочли второе. Посол только хмыкнул… С. Бахтурин действительно был «татарских кровей».

Далее, помню как на официальном банкете в Посольстве вдребезги пьяный Павел Грачёв (впоследствии – министр обороны РФ при Ельцине), перебивая всех, пытался петь русские и украинские песни. Не петь, а орать, заглушая разговоры…

Ещё раньше, в конце 60-х годов, мне пришлось тащить на себе по улицам Тегерана изрядно «наклюкавшегося» представителя «Москонцерта» Сашу Облова, сопровождавшего в этом культмероприятии делегацию советских артистов. В последующие годы Александр Облов сменил профессию, стал дипломатом и добрался до ранга Чрезвычайного и Полномочного Посла РФ, но дальше Афганистана и Сомали его не пускали. Государство Сомали, как и Афганистан, тоже одно время было местом ссылок для «профнепригодных». Туда, например, отправили в качестве посла бывшего партийного функционера из Узбекской ССР Бахадыра Абдурразакова, исполнявшего при А. М. Пузанове должность секретаря парткома посольской организации и получившего заветный ранг по благословению Посла.].

Когда разговор сводится к злоупотреблению спиртным, мне вспоминается остроумный ответ народного артиста СССР Бориса Ливанова. Его упрекают: «Пить надо меньше!», он отвечает: «Меньше кого?!».

…По возвращении из Афганистана карьера Ф. Табеева пошла в гору. В 1986 – 1990 гг. он становится, как говорилось выше, первым зампредом Совмина РСФСР, в 1990 – 1991 гг. – зампредом Комитета Верховного Совета СССР по международным делам. С 1992 г. он – председатель Российского фонда федерального имущества. И все эти годы, то есть с переходом на правительственные должности в 1986 г., Ф. Табеев одновременно являлся (является) главным советником ЗАО «Холдинговая компания “Нефтек”».

На юбилейном вечере (5 марта 2008 г., Казань), посвященном 80-летию «видного государственного деятеля России» Ф. А. Табеева, присутствовавшие отмечали, что за заслуги перед Родиной юбиляр награжден пятью орденами Ленина, орденами Октябрьской Революции, Трудового Красного Знамени, Дружбы народов и многими иностранными знаками отличия. Ф.А. Табеев награжден орденом «За заслуги перед Республикой Татарстан», ему вручены знак и грамота «Почетный гражданин Казани»…

Несколько другими были послы СССР в Афганистане, не имевшие отношение к дипломатии, а «сосланные» в эту страну. После вывода наших войск в Москве решили, что теперь в Афганистане «тишь и гладь» и можно опять засылать «бывших».

В августе 1986 г. бразды правления в Афганистане у Ф. Табеева принимает бывший 2-й секретарь Ленинградского обкома Павел Петрович Можаев (1930- ), кандидат в члены ЦК в 1986-1990 гг.

Почти весь этот период мне на территории Посольства СССР приходилось бывать два-три раза, поскольку был направлен (наверное, тоже «на исправление») в армию Республики Афганистан и в основном находился или в здании министерства обороны РА на Дар уль-Амане, или мотался по провинциям. Поэтому П. Можаева наблюдал только издали и судить о его компетентности не могу. Тем не менее, исходя из опыта, остаюсь убеждённым в том, что карьерный партийный функционер, оказавшийся внезапно «перемещённым» на дипломатическую работу в воюющее государство (да ещё и в исламское), вряд ли может принести пользу своей стране или стране пребывания.

В моём дневнике сохранилась такая запись, относящаяся к этому периоду: «17.01.1988. Беседую с Сашей Шкирандо о ситуации в стране: Исмат Муслим в столице, сидит вроде бы тихо, но к нему стекаются люди. Ведёт переговоры…. Саша рассказывает: Посол Можаев перед 2-й партконференцией кричал на журналистов: “Не сметь писать о фракционной борьбе (в НДПА)! Партия едина как никогда! Никаких там леводемократических организаций!”

Прибыл в Кабул Шеварднадзе и возмутился: “Что же вы, товарищи журналисты?! В стране объявлена многопартийная система, а вы как будто в рот воды набрали?”

После отъезда Шеварднадзе Посол Можаев снова: “Что же это вы, товарищи журналисты? В стране многопартийная система, а вы делаете вид, что её нет?!”.

Мне на этих совещаниях присутствовать не доводилось, так как обретался тогда в сфере Минобороны, но А. Шкирандо приглашался, он (как компетентный журналист и толковый востоковед) не будет сочинять».

Личные охранники П. П. Можаева в Афганистане отзываются о нём доброжелательно. Отмечают, что он «посещал разные мероприятия, ездил по стране, встречался с политиками, военными, местными жителями». Хотя опасностей было много. Как-то к одному из подъездов Посольства “душманы” подогнали автомашину, начинённую взрывчаткой, которая рванула в обеденный перерыв. Контузило охранника, проходящего мимо старика-слесаря и торговца фруктами… Посол в это время был далеко от здания, проводя встречу с командующим 40-ой армией В. Дубыниным».19

Это всё, что можно сказать о деятельности П. П. Можаева, не прибегая к поискам документов МИД СССР. Впоследствии стало известно, что Посла свалил инфаркт, он вернулся в Москву и с 1988 по 1991 гг. работал послом по особым поручениям МИД.

Его сменил Егорычев Николай Григорьевич (1920-2005). Биография очередного посла в воюющей стране заслуживает уважения. В 1941 г. ушёл добровольцем на фронт. До 1967 г. на партийной работе в должностях секретаря райкома и горкома партии в Москве. Затем три года работал заместителем министра тракторного и сельскохозяйственного машиностроения. Был членом ЦК КПСС с 1961 по 1971 г. С этой должности в 1970 г. его неожиданно (а, может, и нет) назначают послом в Данию, где он пробыл 14 лет. По возвращении (1984) опять усаживают в кресло замминистра, но теперь уже «машиностроения для животноводства и кормопроизводства СССР». В 1987 г. Н. Г. Егорычев – первый зампред Президиума Торгово-промышленной палаты СССР, откуда его в марте 1988 г. и направляют послом в Афганистан.

Стать послом ему пришлось в период, когда вопрос о выводе войск был уже согласован на международном уровне. Н. Егорычев об этом написал так: «Давая согласие быть послом в Афганистане, я сказал, что решение о выводе советских войск из РА рассматриваю как крутой поворот советской внешней политики в афганском вопросе в правильном направлении, что это полностью отвечает и моим убеждениям, поэтому я отдам все свои силы, чтобы оправдать оказанное мне доверие».20

В течение трёх недель, оставаясь в Москве, знакомился с ситуацией в Афганистане. Министр иностранных дел Э. А. Шеварднадзе торопил с отлётом в Кабул – посол требовался для участия в мероприятиях по организации вывода советских войск. (С тем же Э. Шеварднадзе, как писала «Вечерняя Москва», Н. Егорычев тоже «не сработался».)21

Женевские соглашения о выводе советских войск были подписаны 14 апреля 1988 г., директива о начале вывода с 15 мая 1988 г. была направлена в начале апреля 1988 г. Н. Егорычева отозвали в Москву в октябре 1988 г. – всего через семь месяцев пребывания в должности. Следовательно, на него возлагалась ответственность только за первый этап вывода.

Если основываться на выборочном анализе мемуаров Посла, сделанном Д. Верхотуровым22, то можно прийти к выводу о том, что такое краткое пребывание в Афганистане не позволило ему объективно оценить положение. Да по иному и быть не могло! Нормальный человек не в состоянии выдержать такое стресса – бесконечной и беспорядочной пересадки из кресла первого секретаря МГК КПСС в кресло ответственного за «тракторное и сельскохозяйственное машиностроение», а оттуда – в кресло посла в Королевстве Дания. Затем его заталкивают в область «машиностроения для животноводства и кормопроизводства», а потом… в воюющий Афганистан! Поэтому у него и проявился сумбур взглядов на «афганскую проблему», в котором смешались представления о зрелости Саурской революции, о феодальных и родоплеменных отношениях, примате внешнего (американского, иранского и западного) влияния на негативное развитие ситуации. Н. Г. Егорычев явно недооценивал силу внутренней исламской оппозиции.

Нельзя не согласиться со следующим выводом Д. Верхотурова: «Несмотря на то, что Егорычев не сыграл какой-то определяющей роли в событиях, он оставил воспоминания, в которых со сталинской прямотой указал те обстоятельства, соображения и оценки, которыми руководствовалась советская сторона в афганской политике».

В 1988 г., по возвращении из Афганистана, Н. Г. Егорычев ушёл на пенсию, и в 2005 г. скончался, оставив после себя книгу воспоминаний (Н. Г. Егорычев. Политик и дипломат. М., «Книга и бизнес», 2006.), в которой есть глава «Миссия в Афганистане».


  1   2

  • Александр Михайлович Пузанов (1906-1998)
  • Фикрят Ахмеджанович Табеев (1928 - )
  • Павел Петрович Можаев (1930- )
  • Егорычев Николай Григорьевич (1920-2005).