Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


В. М. Хачатурян




страница14/18
Дата14.05.2018
Размер4.84 Mb.
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   18
§6

ДУХОВНАЯ КУЛЬТУРА ЭПОХИ ИНДУСТРИАЛИЗАЦИИ

XIX в. — особая эпоха в развитии духовной куль­туры Запада. Интеллектуальная атмосфера на про­тяжении всего столетия оставалась сложной и напря­женной. Самые разнообразные точки зрения на мир, общество и человека сменяли друг друга, боролись и взаимодействовали. Ни одна философская система, да­же если какое-то время она была очень популярной, не могла занять господствующее положение.



Романтизм

Романтизм, зародившийся на рубеже XVIII— XIX вв., — это особое мировоззрение, которое прояви­ло себя в самых разных областях: в философии и поли­тике, в экономике и истории, в литературе и живопи­си, в поэтике и лингвистике. Его цель состояла в том, чтобы синтезировать все человеческие знания, по-но­вому постичь мир в его единстве и многообразии.

Романтизм во многом обязан своим происхожде­нием Французской революции, которая наглядно продемонстрировала всю сложность и противоре­чивость исторического процесса, величие человека, стремящегося преобразовать мир, и ограниченность его сил.

Романтизм вырос из этого горького исторического опыта, который дал острое ощущение противоречия между прекрасными теориями и суровой реальностью. Это побудило романтиков критично отнестись к идеям просветителей (хотя они и не были отвергнуты полно­стью) и к самой проблеме соотношения идеала и реаль­ности. Для просветителей реальность — это поле дей­ствия, на котором должно осуществляться задуман­ное. Для романтиков идеал и реальность трагически разорваны, лежат в разных плоскостях, но при этом идеал выше реальности.

Реальность — это настоящее, та эпоха и страна, в которой живет сам романтик. Но что же такое идеал и где его искать? Часто он отодвигается в далекое про­шлое, однако это вовсе не то прошлое, которое объек­тивно восстанавливается на основе документов. У ро­мантиков прошлое не совсем исторично. Скорее, это идеальный мир, сконструированный ими.

Такую условную историческую действительность романтики называли «магической» и видели свое вы­сокое назначение именно в умении преобразовать мир, сделать «знакомое — незнакомым». Там, где обычный человек увидит лишь привычный пейзаж, романтиче­ский поэт наполнит природу бурной жизнью: «у него эльфы танцуют на-поляне в свете Луны, и сильфы ле­тают в закатных лучах, и нимфы водят хороводы и плавают в реках, и гномы роют сокровища в недрах земли. Обычные люди становятся богами в свете иде­ала… и всех одухотворенных им поэт поведет за собою в свой мир», — писал один из немецких теоретиков ро­мантизма, И. Геррес, о новом восприятии мира. Это, в сущности, относилось не только к прошлому: преобра­зить и возвысить можно и настоящее. Но все-таки чаще романтики обращались к античности или средневе| ковью. Почему?

Древность, с точки зрения романтиков, отличалась от современности своей первозданностью, цельностью и естественной чистотой. «В людях древности, — счи­тал немецкий романтик Я. Гримм (1785—1863), — было больше величия, чистоты и святости, чем в нас, над ними еще сиял отблеск Божественного истока».

Романтики верили, что в древности гармоничным был не только человек, но и государство. «В истории каждого государства, — писал К. Брентано (1778— 1842), — бывает период здоровья, когда оно здравству­ет душою и телом, — тогда все благое вершится без шума, и тогда справедливость правит беспеременно и совершенно не вызывает ни в ком изумления…»

Такой тип государства, в котором все благое совер­шается бессознательно, само собой, романтики назы­вали органическим. Так, для русских романтиков-сла­вянофилов органическим государством, где царствует идеал правды, была допетровская Русь — тоже маги­чески преображенная.

Это пробуждало огромный интерес к истории, в том числе к истории национальной. Но в реальной по­литической жизни романтические теории, неправиль­но истолкованные, часто служили оправданием кон­серватизма и даже реакционности. Так происходило, например, в России, где власти искали нравственных обоснований крепостничеству и самодержавию в исто­рическом прошлом страны, в ее традициях; в то время как славянофилы настаивали на отмене «рабства».

Впрочем, романтизм далеко не всегда так тесно смыкался с политикой. Большинство романтиков просто пытались вернуть человечеству прежний здоро­вый, цельный взгляд на мир.

В одном мгновенье видеть вечность, Огромный мир — в зерне песка, В единой горсти — бесконечность И небо — в чашечке цветка.

В. Блейк, английский поэт романтик, 1803 г.

Мир, с точки зрения романтиков, не механизм, ка­ким представляли его просветители, а огромное орга­ническое, живое целое, состоящее из многих уровней, связанных друг с другом, — от царства минералов до самых высоких проявлений человеческого духа. Види­мый мир — лишь один из этих уровней, наиболее до­ступный восприятию и пониманию. И все это великое целое одухотворенно, пронизано Божественной силой, которую нельзя познать разумом, а можно лишь инту­итивно почувствовать. Тогда завеса обыденного при­поднимается, открывая «музыку сфер».

Мир всеголишь заколдован: Вкаждой вещи спит струна, Разбуди волшебным словом, — Будем музыка слышна.

И. фон Эйхендорф, немецкий поэт, 1835 г.

Принцип магического преобразования жизни кос­нулся и изображения действительности в литературе. Романтики считали, что истинное искусство должно не воспроизводить жалкую обыденность, а давать сильные характеры, добрые или злые, как бы припод­нятые над реальностью, но связанные с ней.

В произведениях писателей-романтиков встреча­ются самые разные герои: мечтатели и бунтари, зло­деи и гуманисты. Но никто из них не являлся посред­ственностью. Практичный человек, стоящий обеими ногами на земле, «умеренный и аккуратный» бур­жуа-труженик возбуждал теперь презрение, ибо жил в одномерной реальности и ему была недоступна « музы­ка сфер». Само слово «буржуа» приобрело негативный смысл, став синонимом пошлости.

Никогда, пожалуй, Запад не знал такого всплеска тоски по утраченному поэтическому восприятию ми­ра, как в начале «железного века». Романтизм, кото­рый немецкий философ Ф. Шлегель назвал нешумной революцией, совершал свое победное шествие по За­падной Европе и России, отвергая излишний рациона­лизм Просвещения, дух буржуазного общества и машинную, индустриальную цивилизацию. Романтизм создал свою систему ценностей, в которой пользе была противопоставлена красота, расчету — вдохновение, самодисциплине — пылкие порывы. Эта система цен­ностей имела огромное влияние на современников. Только в 30-е гг. XIX в. сила ее воздействия стала сла­беть.

Крушение кумиров

Многие философы XIX в., особенно второй его по­ловины, даже если они принадлежали к совершенно разным школам, были едины в одном — в стремлении подвергнуть беспощадному критическому анализу ценности, которые казались незыблемыми и пред­шествующим поколениям, и большинству современ­ников.



Критика разумности мироздания.Эту тему в XIX в. начал выдающийся немецкий философ А. Шо­пенгауэр (1788—1860) в своем знаменитом сочинении «Мир как воля и представление» (1819).

Теория Шопенгауэра полностью противопоставле­на всем попыткам найти в мироздании разумность и гармонию. С точки зрения Шопенгауэра, в основе ми­ра, под покровом пестрого разнообразия его явлений, лежит Мировая Воля, или Воля к жизни.

Мировая Воля — мощное творческое начало, но оно нерационально, это «слепое влечение, темный глу­хой позыв». Мировая Воля созидает, но одновременно и разрушает, чтобы снова созидать, творит и зло, и добро, ибо и то и другое для нее единое целое. Этот за­кон более всего очевиден в природе, но на самом деле универсален и распространяется и на жизнь общества, и на жизнь человека.

Какой же выход для человека предлагает Шопенга­уэр? Во-первых, нужно отказаться от иллюзий. Осоз­навать, что мир — это переплетение добра и зла, при­чем зла в нем неизмеримо больше. Проявления фаль­ши и зла философ обнаруживает буквально везде: в обществе, которое считает себя цивилизованным и гу­манным, царят жестокость, пошлость и зависть; за ре­лигиозными порывами прячется ханжество; за лю­бовью и, казалось бы, искренней заботой о ближних скрывается холодный эгоизм.

Во-вторых, поняв все это, человеку следует отре­шиться от обманчивого мира, «убить» в себе волю к жизни, которая вовлекает людей в водоворот зла, от­казаться от своего эгоистического Я.

Жизнь рисуется нам как беспрерывный обман, и в малом, и в великом. …Если жизнь что-нибудь дает, то лишь для того, чтобы отнять.

А. Шопенгауэр. О ничтожестве и горестях жизни

Таким образом, разрушая веру в гармонию мира, Шопенгауэр требовал от человека умения сохра­нить внутреннюю гармонию. К нравственному миру личности предъявлялись высокие моральные требо­вания.

Бунт против морали. Но вскоре и сама мораль пре­вратилась в «идола», которого стали ниспровергать философы. На почве разочарованности в просвети­тельской идее общего блага вырастали эгоизм, индиви­дуализм и анархизм.

Одним из первых на этот путь встал Макс Штирнер (1806—1856) — немецкий литератор, теоретик анар­хизма. Он оставил заметный след в духовной жизни XIX в. своей нашумевшей книгой с вызывающим названием — «Единственный и его собственность» (1844). Ей давались самые противоречивые оценки: и резко отрицательные, и хвалебные. Но, так или иначе, книга стала сенсацией и вызвала огромный интерес, в том числе и в России.

Главной причиной этой сенсационности было то, что книга содержала открытый, ничем не замаски­рованный апофеоз эгоистической анархической лич­ности.

Макс Штирнер бунтовал против ханжеской морали современного общества, которое недостаточно сильно, чтобы действительно служить добру, и недостаточно беспощадно, чтобы жить совершенно эгоистически. Но одновременно отвергалась и мораль в целом. Не только государство и религию, но и совесть Макс Штирнер считал «тиранами », которые делают челове­ка рабом.

Единственная ценность для Штирнера — это абсо­лютно свободная личность, осознающая себя цент-^ ром мироздания: «для меня нет ничего выше меня»] Немецкий философ предлагал изъять из обихода поня| тия греха и святости, встать над понятиями добра зла: «ибо и то и другое не имеют для меня смысла». Человек должен сам решить, на что он имеет право.

Штирнер (кстати, очень добропорядочный и скром­ный человек, проживший тихую и спокойную жизнь), конечно, не призывал совершать безнравственные по­ступки. Но в его идеях таилась огромная опасность, катастрофические последствия которой ощущали и западноевропейские, и русские мыслители, прежде всего — Ф. М. Достоевский и Л. Н. Толстой. Так, Ф. Достоевский, всегда внимательно относившийся к идеям, которые витают в воздухе, в романе «Преступ­ление и наказание» (1866) показал трагедию самораз­рушения личности индивидуалиста Раскольникова, пожелавшего преступить границу между добром и злом. Писатель стремился доказать, что нормы хрис­тианской морали, как бы они ни искажались в общест­ве, вечны и неизменны.

Теория индивидуализма, однако, продолжала раз­виваться и в 80-е гг. обрела новые формы в творчестве немецкого философа Фридриха Ницше (1844—1900), ставшем своего рода символом кризиса системы цен­ностей на рубеже двух столетий.

Ницше был во многом близок Шопенгауэру, так как тоже признавал дисгармоничность мира. И приро­да, и человек имеют, по его словам, «жуткий двойст­венный» характер. Но в отличие от своего предшест­венника Ницше не думал, что лучшим выходом явля­ются пессимизм и отказ от воли к жизни. Напротив, осознав, что мир — это «бушующий хаос» и лишь «тонкая кожура культуры» отделяет нас от него, чело­век должен научиться радоваться такому миру.

В этом смысле идеальными и абсолютно свободны­ми людьми, как считал Ницше, были древние греки. Они интуитивно чувствовали дисгармонию мира. Но греки обладали мудростью и силой, и потому их страх превращался в возвышенное счастливое изумление. Мир — это игра, и в нее надо включиться, не прини­мая ее всерьез и не ища в ней нравственного осно­вания.

Впоследствии этот здоровый, естественный взгляд на жизнь, как считает Ницше, был искоренен христи­анством, идеями общего блага и другими «призрачны­ми» теориями. В XIX в. человек освободился от много­вековых иллюзий и снова ощутил, что вокруг все зыб­ко и хаотично. Однако Ницше видит в нигилизме своей эпохи предвестие рождения новой сильной поро­ды людей, к которым вернется «греческий дух».

Совершенный человек будущего, который впослед­ствии в массовом сознании выродился в образ сверхче­ловека, был описан Ницше весьма неопределенно, а потому интерпретировать его можно по-разному. Лич­ность нового типа как бы вольется в дисгармоничный ритм мироздания и, подобно «доморальным» грекам, будет способна и к добру, и ко злу («Зачем надо быть беднее природы?» — спрашивает Ницше). Способ­ность к самоотдаче поэтому может сочетаться с прин­ципом «жить ради себя», с презрением к «стаду» ду­ховно несвободных, слабых людей.

«На свете все дурное и фальшивое!» — руководст­вуясь таким лозунгом, Ницше, как Штирнер в свое время, показывает аморальность общества, которое за­являет, что основано на морали. Философ стремится освободить человека от гнета слов «ты должен», с по­мощью которых общество им манипулирует.

Однако в этом стремлении взглянуть на все извест­ные истины и мир в целом с другой стороны, сделать знакомое незнакомым скрывалась и большая опасность. Многие афоризмы Ницше, особенно вырванные из контекста, могли служить основой для человеконе­навистничества: «В учении морали проявляется… стремление слабых ассимилироваться с сильными»; «Мораль — отговорка для людей лишних и случай­ных, для червей, бедных духом и силой, которым не следовало бы жить»; «Какая польза в том, чтобы воз­можно большее количество людей жило возможно дольше? »

Примитивные практические выводы из учения Ни­цше были сделаны позже, в XX в., когда крушение традиционной морали дало свои горькие плоды — в частности в виде немецкого фашизма.

Новый взгляд на цивилизованного человека. В процессе переоценки ценностей свой вклад внесли и естественные науки. В первую очередь это касалось системы традиционных представлений о человеке как существе разумном, которое умеет «властвовать со­бой» и сознательно направляет свою волю на достиже­ние определенных целей. Такой человек появился в культуре Запада далеко не сразу, а в результате долго­го процесса становления цивилизации манер. Под влиянием церкви и государства постепенно росла сис­тема запретов, вырабатывалось чувство стыда и само­контроля, человек приучался сдерживать свою агрес­сивность, более тонкими становились его манеры, со­вершенствовались правила личной гигиены и т. п.

Одним словом, человек становился цивилизован­ным, и это все больше отделяло его и от далеких пред­ков, и от природы. В XVIII—XIX вв. цивилизация ма­нер достигла своего апогея. Поэтому неудивительно, что книги Ч. Дарвина (1809—1882) «Происхождение видов» (1859) и «Происхождение человека» (1871), в которых излагалась теория эволюции, произвели та­кое глубокое впечатление на современников. Это было своего рода потрясением основ: Дарвин показал связь человека с грубыми животными, с силами природы. Это была уже не та поэтичная и таинственная нриро-да, к слиянию с которой призывали романтики. Это была природа, в которой царствуют инстинкты и идет безжалостная борьба за существование.

Человек конца XIX в. стал открывать в себе «зве­ря». Теория Дарвина была лишь первым шагом на этом пути. Вторым — и еще более решительным — стали открытия австрийского ученого Зигмунда Фрей­да (1856—1939) в области психоанализа. Фрейд загля­нул в тайная тайных души человека и под покровом цивилизованности увидел темную бездну, в которой кипят первобытные необузданные страсти. Фрейд впервые в истории науки доказал, что личность много­слойна. Он выделил в ней область сознания («окно», через которое мы воспринимаем мир), подсознания, которое представляет собой « кипящий котел инстинк­тов» и подчиняется только принципу удовольствия, и предсознания, которое и является разумным началом в человеке, осуществляет «цензуру» над страстями, переводит их в другую, более высокую область.

Открытия Фрейда, сделавшие переворот в медици­не, вышли далеко за пределы психиатрии, так как в его работах были сделаны глобальные выводы, касаю­щиеся не только больных людей, но и человека вооб­ще, а также роли культуры и цивилизации в истории человечества.

Впервые Фрейд показал обратную сторону цивили­зации манер: победа сознания над бессознательным обходится человеку дорого. Подавленные и вытеснен­ные желания выливаются в психические расстройст­ва, комплексы вины и неполноценности, необоснован­ные страхи.

Фрейд не утверждал, что цивилизация — это зло, но он описал цивилизацию как насилие над человече­ской личностью, которое осуществляется через слож­ную и разветвленную сеть запретов — запретов, столь прочно закрепившихся в сознании, что человек уже давно перестал понимать, каков он на самом деле.

Какую же роль сыграло «крушение кумиров» в духовной жизниXIXиXXвв.? С одной стороны, последствия были разрушительными, так как сомне-| нию подвергалось буквально все: вера в гармони» мироздания и общества, в нравственные принципы цивилизацию, даже в целесообразность существовав ния человека. Но, с другой стороны, оставляя чело-1 века как бы один на один с собственным эгоизмом и ' тайными страстями, с проблемой смерти и страда­ний, с дисгармоничным и жестоким миром, филосо­фы более глубоко, чем прежде, заглядывали в суть вещей, высвечивали новые грани старых, привыч­ных понятий.

Философия равенства

Несмотря на острую критику, вера в прогресс и возможность переустройства общества продолжала су­ществовать и в XIX в.

Недостатки в социально-экономической и полити­ческой жизни ощущались болезненно во всех странах Запада. И это побуждало вновь, как и в XVIII в., обра­титься к вопросу о том, как достичь социального идеала. Своего рода ответной реакцией на рыночную экономику и капиталистическую конкуренцию, на резко обозначенные социальные контрасты было воз рождение коллективистских идеалов. Их провозгла­сили социалисты-утописты Сен-Симон (1760—1825), Шарль Фурье (1772—1837) и Роберт Оуэн (1771 — 1858).

Идеал коммуны.Сен-Симон, французский арис­тократ, не удовлетворенный результатами революции 1789 г., полагал, что главное — это избавить общество от «балласта», т. е. от аристократии, чиновников и ду­ховенства, которые ничего не создают. В современном мире жизнь, утверждал Сен-Симон, определяется людьми труда, и власть должна принадлежать ученым и промышленникам (к ним философ причислял рабо­чих и буржуазию). Только после этого общество, осно­ванное на принципе ассоциации, превратится в еди­ный коллектив, и для управления им не потребуется насилия власти. Ведь насилие нужно лишь в том слу­чае, если в обществе есть недовольные.

Фурье был близок Сен-Симону в критике обще­ственного строя современности, называя его «миром навыворот». Однако способ изменения этого абсурд­ного мира он представлял себе иначе. Фурье считал необходимым в первую очередь изменить самый принцип производства, которое является стержнем жизни общества. Частному производству, господст­вующему при капитализме, он противопоставлял коммуну-фаланстер, в которой наука и промыш­ленность будут органично сочетаться с сельским хо­зяйством. Плоды коллективного труда будут делить­ся между членами фаланстера, в который могут вхо­дить самые разные люди: ученые, бедняки, богатые капиталисты.

Фурье не был сторонником полной уравнительнос­ти и видел цель не в том, чтобы отнять все у одних и передать другим. Он мечтал об обществе, в котором для общего блага будет использоваться все, что имеют люди: талант, знания, богатства, умение трудиться, в котором разнообразные страсти будут направлены в нужное русло.

Попытки воплотить в жизнь идеал коммуны не удались никому из социалистов-утопистов, в том чис­ле и Р. Оуэну, истинному подвижнику социалистиче­ских идей. Наибольшим успехом увенчались только его стремления улучшить жизнь и условия труда рабо­чих на текстильной фабрике в Нью-Ланарке (Англия), где Оуэн был управляющим. Но настоящая коммуна («Новая гармония»), созданная им в США, просущест­вовала недолго.



По мере возрастания числа поселков1 должны быть образованы федеративные союзы поселков, объ­единенные десятками, сотнями, тысячами и т. д., пока они не распространятся на всю Европу, а затем

405


и на все другие части света и не объединятся все в одну великую республику, связанную одними общими интересами.

Р. Оуэн


Однако эти неудачи не смогли поколебать коллек­тивистского идеала. В 1830—1840-е гг. появились но­вые теории социализма. Французский историк Луи Блан призывал создавать кооперации, надеясь, что они вытеснят частные предприятия. П.-Ж. Прудон, типографский наборщик, которому принадлежала знаменитая фраза: «Собственность — это кража», предлагал вернуться к мелкотоварному производству и натуральному обмену. Этьен Кабэ, автор утопии «Путешествие в Икарию», рисовал процветающее коммунистическое общество, в котором полностью от­сутствует частная собственность. Возникали и теории христианского социализма.

Подобно Сен-Симону и Фурье, социалисты 1830— 1840-х гг., как правило, были сторонниками мирных путей перехода к гармоничному обществу. Основой для этого была просветительская вера в человека, ко­торый способен совершенствовать и себя, и окружа­ющий мир. Гуманистический пафос звучит в словах Кабэ: «Богатые такие же люди, как и бедняки. Они на­ши братья…» Но при этом от просветителей была усво­ена и другая идея: все проблемы гармонизации мира и личности решались только за счет изменения социаль­ных отношений.



Идея коммунизма.На волне интереса к социоло­гии, а также к политэкономии в социалистической мысли появилось новое направление — марксизм. Первые работы К. Маркса и Ф. Энгельса были написа­ны еще в начале 1840-х гг., но окончательно марксизм оформился в 1847 г., когда был издан «Манифест ком­мунистической партии». Основоположники марксиз­ма выделили в историческом процессе одну доминан­ту — социально-экономическое развитие. Вся исто­рия предстала как смена способов производства, начиная с первобытнообщинного и рабовладельческо­го и заканчивая коммунистическим, происходящая (после эпохи первобытности) через острую классовую борьбу.

Марксизм внес существенный вклад в изучение за­кономерностей исторического процесса, его этапности и динамики, в разработку политэкономии капитализ­ма. Но при этом история рассматривалась односторон­не — она превратилась в историю экономического раз­вития и политической борьбы. Человек — главный ге­рой истории — предстает в марксизме прежде всего как представитель того или иного класса, той или иной социально-экономической структуры. И в этом смысле является своего рода абстракцией. Такое абст­рагирование в принципе естественно, если речь идет о социологии, но марксизм претендовал на роль универ­сальной, всеохватывающей системы знаний, объяс­няющей законы мира в целом.

Классики марксизма исходили из реального исто­рического опыта прошлого и настоящего: ведь исто­рия не дала ни одного примера гармонического обще­ства, в котором соблюдались бы интересы каждого. Кроме того, они ориентировались на чисто практиче­скую цель — консолидацию рабочего класса во имя свершения революции. Но получалось, что марксизм обращался не к человеку вообще, а к его классовому сознанию, подменяя им общегуманистические ценнос­ти. Классовым сознанием объяснялись поведение че­ловека (точнее, капиталиста или рабочего), его жиз­ненные цели.

Марксизм сыграл важную роль в развитии соци­ал-демократического и рабочего движения — этой но­вой социальной силы, которая начиная с 1840-х гг. за­являла о себе все более активно. Важным шагом было создание I Интернационала — Международного содру­жества рабочих (1864). Однако лидирующего положе­ния в социал-демократии марксизм не занял. Движе­ние в основном пошло по пути реформ, борьбы парла­ментскими средствами в рамках существующего строя. Наименьшим успехом учение Маркса пользова­лось в тех странах, где издавна сложились возможнос­ти для диалога власти и общества (Англия, США). И наоборот, в полуфеодальных Германии и России, где власть всегда была склонна к тоталитарной политике, марксизм находил благодатную почву.



Итак, в духовной жизниXIXв. проявились две главные тенденции. Обе они в конечном счете осно­вывались на неприятии современного общества со всеми его недостатками. Однако выводы были сдела­ны разные: социалистические учения и марксизм ставили целью изменение прежде всего социаль­но-экономических отношений и считали человека лишь их «продуктом». Направление «нигилистиче­ское» делало главную ставку на личность, сумев от­крыть в ней неведомые прежде глубины. Но, предла­гая человеку полагаться на самого себя, отрицало моральные ценности, выработанные за долгую исто­рию человечества, и возможность переустройства об­щества.

Вопросы и задания

1. Почему в XIX в многие философы разочаровались в идеалах Просвещения9 Какую роль здесь сыграла Французская революция и ее результаты9

2. Вспомните, как относились просветители к возможности преобразовать мир Что противопоставили этому романтики9 Где романтики искали свой идеал9 Объясните почему Как представляли романтики идеальное государство и идеального человека9 Что их не устраивало в образе буржуа, который был создан в XVIII в 9 Почему9 Согласны ли вы с романтиками в их критике буржуазного идеала9

3. Как А Шопенгауэр объяснял сосуществование добра и зла в мире9 Почему его теория полностью несовместима с те­ориями прогресса общества9

4. За что А Шопенгауэр, М Штирнер и Ф Ницше критико­вали современное им общество и его мораль9 Что отличает Шо­пенгауэра от Штирнера и Ницше в отношении к нормам тради­ционной морали9 К каким последствиям может привести попыт­ка встать над добром и злом, с вашей точки зрения9 Как вы сами представляете истинно свободного человека9 Обязатель­но ли при этом нужно быть свободным от моральных норм и чув­ства долга9 Какую роль в духовной жизни Запада в XIX в сыгра­ли открытия 3 Фрейда в области психоанализа9

5. Попытайтесь объяснить, что нового внесли все эти фило­софы в представление о мире, обществе и человеке по сравне­нию с философией XVIII в

6. Какими социально-экономическими причинами мож­но объяснить возрождение коллективистских идеалов в XIX в 9 Как были связаны теории социалистов-утопистов с идеями просветителей о гуманном, разумно устроенном обществе и гармоничном человеке9 Что отличало марксизм от учений соци­алистов-утопистов9 Какой вклад внес марксизм в изучение ис­тории, в развитие социал-демократического и рабочего движе­ния9 Как практическая ориентация марксизма (на классовую борьбу и пролетарскую революцию) повлияла на его этические нормы9

Почему марксизм приобрел особую популярность именно в тех странах, где конфликт между властью и обществом был наи­более острым9



§7

ЦИВИЛИЗАЦИИ ВОСТОКА: ОТХОД ОТ ТРАДИЦИОНАЛИЗМА

В гигантской колониальной системе, созданной За­падом, в XIX в. происходили сложные противоречи­вые процессы. С одной стороны, она укреплялась и да­же расширяла свои границы, а с другой — в ней стали проявляться признаки распада.

Колониальная система в XIX в.

Первым слабым ее звеном стала Латинская Аме­рика.

Движение за отделение от метрополии сначала (в 1810-е гг.) поднялось в Венесуэле. Важнейшую роль в нем сыграли креолы — потомки знатных испанских родов, осевших в Новом Свете. К ним принадлежал и знаменитый Симон Боливар (1783—1830), который возглавил национально-освободительное движение. Из Венесуэлы оно быстро перекинулось в Колумбию, Перу, Чили и другие колонии. К 1826 г. от всей огром­ной колониальной империи у Испании остались толь­ко Куба и Пуэрто-Рико.

На территории бывших колоний образовывались государства, в которых, как правило, устанавливался режим военной диктатуры. Восстания, перевороты, заговоры стали обычным явлением в латиноамерикан­ских странах едва ли не с самого начала их существо­вания. Отсталость в политическом устройстве и в эко­номическом развитии (эти страны вывозили в основ­ном сельскохозяйственную продукцию) надолго опре­делила судьбу Латинской Америки, и прежде всего ее зависимость от США.

Разрушение испанских колоний с многомиллион­ным населением, конечно, пробило изрядную брешь в колониальной системе. Однако это вовсе не означа­ло ее ослабления в целом. Колониальная система была вполне жизнеспособна и активна. Экспансия Запада продолжалась.

К середине столетия была окончательно завоевана Индия. Китай, потерпевший поражение в опиумных войнах, стал утрачивать прежнюю самостоятельность. Некогда могущественная держава не превратилась в колонию, но в ее политические дела теперь активно вмешивались иностранные государства.

Почти полностью была колонизирована Африка. Если в XVII—XVIII вв. европейцы осваивали только побережье, то в XIX в. они продвинулись далеко в глубь континента и прочно там осели. Исключени­ем были только две страны: христианская Эфиопия, которая оказывала стойкое сопротивление Италии, и Либерия — первая негритянская республика, со­зданная в 1847 г. бывшими рабами — переселенцами из США.

Основная часть Африканского континента стала объектом борьбы Англии, Франции, Германии, Ита­лии, Бельгии и других европейских держав.

Османская империя, совсем недавно представляв­шая реальную угрозу для Европы, переживала упа­док. В середине XIX в. ее потрясали политические и экономические кризисы; катастрофически быстро рос внешний долг. Империя не потеряла своей политиче­ской самостоятельности, но правительство было вы­нуждено давать западному капиталу большие права и льготы.

Ирак и страны Леванта (Сирия, Ливан, Палести­на), которые официально считались частью Османской империи, в середине XIX в. стали зоной активного экономического и политического проникновения за­падных держав (Франции, Англии и Германии) и аре­ной их ожесточенной борьбы друг с другом.

Иран в отличие от Османской империи быстро ут­рачивал не только экономическую, но и политическую самостоятельность. В конце XIX в. он был поделен на сферы влияния между Россией и Англией.

В Юго-Восточной Азии к концу столетия францу­зы завершили завоевание «закрытого» Вьетнама, анг­личане захватили Бирму. В Индокитае относительную самостоятельность сохранил только Сиам (Таиланд), но и ему пришлось поступиться большими террито­риями. Корея, Тайвань и некоторые провинции Китая оказались под властью Японии — первой капиталис­тической страны на Востоке, которая быстро приняла участие в борьбе за колонии.



Итак, практически все страны Востока попали в ту или иную форму зависимости от наиболее силь­ных капиталистических стран, превращаясь в коло­нии, а чаще в полуколонии.

Однако в XIX в. колониальная система не только расширялась, но и менялась качественно. Восток под­вергся мощной атаке промышленного капитализма, который остро нуждался в сырье, драгоценных металлах, а также в рынках сбыта. Древние восточные ци­вилизации все больше втягивались в формирующуюся мировую экономическую систему и, следовательно, попадали под ее влияние. Запад уже не просто грабил колонии — теперь он внедрялся в самые основы их жизни. Это касалось не только экономики, но и поли­тических структур, и культуры.

Новые цивилизационные основы, привнесенные Западом, были в общем-то чужды Востоку и по многим параметрам просто несовместимы с вековыми тради­циями. Результаты взаимодействия двух цивилизаци-онных миров, развивающихся несинхронно и разно-направленно, оказались невероятно сложными, и дать им однозначную оценку нельзя.

Многие последствия колонизации были опреде­ленно негативными. С Востока в Европу по-прежне­му перетекал поток золота и серебра; под натиском товаров из метрополий хирело традиционное восточ­ное ремесло; государственная власть теряла свою си­лу, и это приводило к политическим кризисам; раз­рушались традиционные формы быта, система цен­ностей и т. д. Но одновременно колонизация давала и другие плоды. Чем глубже проникала на Восток Европа, тем активнее действовали механизмы вклю­чения колоний в новую систему мировых связей и их подтягивания к западной модели. Разрушение и грабежи шли рука об руку с созиданием, с формиро­ванием на Востоке капиталистической инфраструк­туры.

Как менялся Восток? Пример Индии

Самый яркий пример изменений традиционных структур под влиянием колонизаторов дает история Индии, оказавшейся в полной власти англичан. Поко­рить раздробленную Индию оказалось делом не слиш­ком сложным. Гораздо труднее было решить вопрос о том, как управлять гигантской колонией и что создавать на месте прежних структур. Особенно остро он встал после 1858 г., когда была ликвидирована Ост-Индская компания, прославившаяся своими граби­тельскими действиями, и Индия стала частью Британ­ской империи.

С этого времени реформы стали проводиться осо­бенно активно и быстро. Администрация, прибегая к займам у английских банкиров, строила железные до­роги, ирригационные сооружения, предприятия. Де­нежные вклады были огромны: к 1900 г. государ­ственный заем достиг 133 млн фунтов стерлингов. Кроме того, в Индии рос и частный капитал, который сыграл большую роль в развитии хлопчатобумажной и джутовой промышленности, в банковском деле, в про­изводстве чая, кофе и сахара. Владельцами предприя­тий были не только англичане, но и индийцы: 1/3 ак­ционерного капитала находилась в руках молодой на­циональной буржуазии.

Трансформировалась и политическая жизнь Ин­дии. В 1861 г. был принят закон о создании Индий­ских советов (законосовещательных органов) и в 1880-х гг. — о местном выборном самоуправлении. Уровень демократии, конечно, был невысок: члены индийских советов назначались сверху, система выбо­ров в органы местного самоуправления охватывала лишь 1% населения. Но все-таки было положено нача­ло совершенно новому явлению, неизвестному индий­ской цивилизации, — выборам органов представи­тельства. В 1885 г. появилась общеиндийская полити­ческая партия — Национальный конгресс, который выдвинул программу национального равноправия и требовал предоставить Индии самоуправление.

Английские власти в 1840-х гг. поставили задачу создать новую национальную интеллигенцию — «ин­дийскую по крови и цвету кожи, но английскую по вкусам, морали и складу ума», рассчитывая включить ее в работу административного аппарата. Такая интел­лигенция формировалась в колледжах и университе­тах, открытых в Калькутте, Мадрасе и Бомбее, а потом и в других городах. Надо заметить, что среди самих колонизаторов была распространена идея об особой ро­ли европейцев, судьба которых — нести по всему миру цивилизацию.

Новая интеллектуальная элита, прекрасно владею­щая английским языком, воспитанная на западных идеях, выступила за трансформацию традиционных норм индийской жизни. Но усвоение западных цен­ностей нисколько не отменяло любви к собственной культуре. Созданная англичанами интеллигенция оказалась в конечном счете наиболее опасной для ко­лониального режима; из ее рядов выходили люди типа Дж. Неру или Р. Тагора — убежденные и активные сторонники освобождения своей страны.



Несите бремя белых, — И лучших сыновей На тяжкий труд пошлите За тридевять морей; На службу к покоренным Угрюмым племенам, На службу к полудетям, А может быть — чертям.

Несите бремя белых, — Восставьте мир войной, Насытьте самый голод, Покончите с чумой, Когда ж стремлений ваших Приблизится конец, Ваш тяжкий труд разрушит Лентяй или глупец. .

Р. Киплинг. Бремя белых

Процессы, происходившие в Индии, не были чем-то исключительным. Они шли и в других колони­ях (в Африке, Индокитае, Индонезии и т. д.), хотя, как правило, менее интенсивно, чем в «Жемчужине британской короны»: везде постепенно создавалась ка­питалистическая инфраструктура, появлялись новые социальные слои (пролетариат, буржуазия, интеллигенция), возникали ростки демократии. Но такие яв­ления были характерны лишь для городов; деревни в колониях практически не были затронуты новыми ве­яниями. Это порождало дополнительные проблемы: передовая интеллигенция часто оказывалась в оппози­ции не только колониальным властям, но и косности традиционалистов. Вопрос о соотношении своего и чу­жого, западного, привнесенного извне, о выборе меж­ду ними или о гармоническом сочетании этих двух на­чал встал достаточно рано.

Усвоение западных идей и политических институ­тов происходило и в тех восточных странах, которые не пережили прямого вмешательства европейских держав, — в Османской империи, Японии и Китае. Все они в той или иной мере (в самом выгодном положении была Япония) испытывали на себе давление Запада, но не в такой степени, чтобы там можно было насаждать, как в Индии, новые политические и экономические структуры. Однако само по себе это давление было серьезным, грозящим опасными последствиями вызо­вом, на который необходимо было дать ответ. Ответ заключался прежде всего в модернизации, а следова­тельно — в усвоении западной модели развития (или, во всяком случае, каких-то ее аспектов). Традицион­ные цивилизации нуждались в реформировании. Та­кие реформы, целью которых было «самоусиление», осуществлялись в трех наиболее сильных державах восточного мира, но по-разному и с разными результа­тами.



Реформы в Османской империи

В Османской империи реформы начались еще в 1840-е гг. Преобразовывалась административная сис­тема и суд, создавались светские школы, немусуль­манские общины (еврейская, греческая, армянская) были наконец официально признаны, а их члены по­лучили допуск к государственной службе. В империи росло общественное движение, которое требовало конституции. В 1876 г. был создан двухпалатный пар­ламент, который несколько ограничивал власть султа­на; в конституции провозглашались основные права и свободы граждан.

Конечно, демократизация восточной деспотии ока­залась весьма непрочной, а тяжелое экономическое положение, растущий внешний долг, поражение в войне с Россией в 1877—1878 гг. еще больше усугуби­ли сложность ситуации. После государственного пере­ворота в 1878 г. в империи снова воцарилась деспотия; парламент распустили, и все завоевания демократии фактически были сведены на нет.

Деспотический режим, естественно, тоже не сумел остановить экономической катастрофы: в 1879г. им­перия объявила себя банкротом.

Движение за реформы в этой ситуации вспыхнуло с новой силой. В 1889 г. в Стамбуле возникла органи­зация младотурков, быстро набиравшая сторонников. Члены этой организации ставили задачу вернуть конс­титуционные нормы жизни, развивать национальную промышленность — одним словом, укрепить импе­рию, используя некоторые элементы западной моде­ли, и дать отпор западным державам. «Западничест­во» младотурков имело чисто прикладной характер; во главу угла была поставлена доктрина исламизма. Эта позиция ярко проявилась после победы младоту-рецкой революции в 1908 г.: почти сразу же начались гонения на немусульманские народы. Парламент был восстановлен, но это отнюдь не устранило проявлений деспотизма. В парламент не допускались нетурецкие народы. Большие препятствия продолжали стоять на пути развития капитализма.

Таким образом, вопрос о модернизации Турции, в сущности, оставался открытым.

В огромном исламском мире тенденция к приспо­собляемости, к усвоению новых стандартов жизни вы­явилась лишь в нескольких странах. Кроме Турции к ним нужно отнести Египет и Иран — наиболее европе­изированные страны.

В тех странах, которые в меньшей степени испыта­ли влияние Запада или просто были более отсталыми, жизнь оставалась практически неизменной. Так было в Аравии, в Афганистане, в некоторых арабских стра­нах Африки.



Китай: шаги к самоусилению

Осознание того, что только модернизация может помочь противостоять Западу, пришло и в Китай. Начиная с 1860-х гг. там тоже получила популяр­ность политика «самоусиления». Правительство, а по большей части влиятельные сановники создавали предприятия, верфи, арсеналы для перевооружения армии.

Но эти слабые попытки усовершенствований стро­ились на шаткой основе, так как власти не ставили за­дачу реформировать само традиционное общество. В результате в 1880—1890-е гг. Китай потерпел пора­жения в войнах с Францией (за Индокитай) и с Япони­ей, потерял свои вассальные государства — Вьетнам, Корею, Тайвань — и все больше попадал в зависимость от иностранных держав.

Только в конце XIX в. оформилось движение за на­стоящее, глубинное реформирование жизни в Китае. Инициатором и теоретиком его был Кан Ювэй (1858— 1927) — выдающийся мыслитель, который пытался создать синтез конфуцианства и достижений совре­менной ему западной мысли. Он выдвинул обычный для Китая идеал общественного равенства и благоден­ствия, но кроме этого предлагал ввести конституци­онную монархию, поддерживать частное предпри­нимательство, обеспечить демократические свободы. Созданная Кан Ювэем организация Ассоциация усиле­ния государства (1895), в сущности, действовала в том же русле, что и политика «самоусиления», но при этом была поставлена цель комплексного реформиро­вания традиционного Китая.

Идеи Кан Ювэя пользовались успехом, в том числе у молодого императора Гуансюя, стремившегося к об­ретению всей полноты власти и к освобождению из-под опеки всесильной императрицы Цыси, которая много лет играла роль регентши. В 1898 г. начался кратковременный период реформ («Сто дней ре­форм»), который закончился неудачей.

Почти одновременно началось мощное народное движение ихэтпуаней (Отряды справедливости и ми­ра), которое шло под лозунгом освобождения Китая от иностранцев. Восставшие громили христианские церкви, дома миссионеров, иностранные посольства и торговые лавки. Однако восстание было направлено не только против хозяйничавших в Китае иностранцев; в нем выразился и протест всего традиционного обще­ства, стоящего на грани перемен, против попыток раз­рушить древний цивилизационный фундамент. Пра­вительство Цыси, сделавшее ставку на ихэтуаней, потерпело поражение: оно не смогло выдержать интер­венции европейских держав (1900). Можно сказать, что это было поражение традиционного Китая, в кото­ром и массы, и правящие круги сопротивлялись мо­дернизации.

Новый виток движения за реформы начался не­сколько лет спустя в Южном Китае, где вокруг мисси­онерских школ и колледжей концентрировалась ради­кально настроенная молодежь. Одним из ее представи­телей был и будущий глава революционного движения Сунь Ятсен (1866—1925).

Основанный им Союз возрождения Китая ставил три важнейшие цели: национализм (свержение Маньчжурской династии), народовластие (республи-канско-демократический строй) и народное благоден­ствие. По всей стране возникали и другие союзы и ор­ганизации, ставившие примерно такие же цели.

Революционный кризис, который особенно обо­стрился после смерти Цыси (1908), завершился рево­люцией 1911 г. Однако смена власти не дала немед­ленно желаемых результатов. В стране воцарился хаос: власть оказалась в руках милитаристов-генералов; парламент, еще не набравший силу, то разгоняли, то восстанавливали; Сунь Ятсен то избирался президен­том, то снова терял власть.

Такая ситуация продолжалась примерно до 1917— 1921 гг., когда под влиянием событий в России рево­люция в Китае вошла в свой новый этап.



Японское «чудо»

В особом положении среди всех цивилизаций Вос­тока оказалась только Япония. Она стала первой мощ­ной капиталистической державой Востока, заявившей о себе еще в конце XIX — начале XX в. Реформы, про­веденные в стране, поставили Японию в уникальное положение, обеспечив свободный путь для модерниза­ции и развития капитализма.

В самой по себе политике реформирования не было ничего исключительного: как уже говорилось, целый ряд стран Востока предпринял такого же рода усилия, осознав необходимость идти в ногу со временем. Осо­бенность Японии заключалась в том, что эти реформы были проведены достаточно быстро и последователь­но. Умело используя опыт европейских стран, японцы наращивали темпы экономического роста, модернизи­ровали промышленность, дали стране новое право, гражданские свободы, изменили политические струк­туры и систему образования. Причем все эти процессы происходили без болезненной ломки древних тради­ций, на основе вполне гармоничного слияния своего и чужого.

Переломным моментом стал 1868 г., когда власть в результате революционного переворота перешла в ру­ки 15-летнего императора Муцухито. От его имени был проведен комплекс радикальных реформ, кото­рые получили название Реставрации Мэйдзи. Конеч­но, в полном смысле реставрацией это назвать нельзя, но некоторые традиции дотокугавовской Японии, близкие Западу, были действительно восстановлены.

Благодаря им Японии было легче, чем другим странг Востока, перейти к капитализму.

Одним ударом в Японии было покончено с фе-1 одализмом: правительство ликвидировало феодаль-1 ные уделы и наследственные привилегии князей—I дайме, превратив их в чиновников, которые возглав-1 ляли губернии и префектуры. Титулы сохранялись, но| сословные различия были отменены, т. е. в социаль-1 ном отношении князья и самураи, особенно те, кто ней занимал высоких постов, были приравнены к другим| сословиям.

Земля переходила в собственность крестьян (за выкуп), и это открывало путь для развития капита­лизма в деревне. Множество мелких землевладельцев теряли свои участки, так как не могли уплатить за них аренду, налоги или выкуп, и вынуждены были уходить в города или превращаться в батраков. Зажи­точное крестьянство, освобожденное от налога-ренты в пользу князей, получало возможность работать на рынок.

Государство активно поощряло купеческий капи­тал, дав ему твердые социальные и юридические га­рантии. Власти взяли на себя строительство крупных промышленных объектов — верфей, металлургиче­ских заводов и т. д., а потом за бесценок продали их крупным компаниям (Мицуи, Мицубиси).

В 1889 г. в Японии была принята конституция, для чего предварительно в Европу и США была послана специальная комиссия. Японцы остановились на прусском варианте, создав конституционную монар­хию с большими правами императора.

Вступление Японии на путь капитализма прошло без революционных бурь и разорительных граждан­ских войн. Но, разумеется, это не означало, что страна не переживала никаких социальных перемен, неиз­бежно возникающих на этапе развивающегося капита­лизма. Как и в других странах, в Японии разорялась большая часть крестьянства, крайне тяжелыми были положение рабочих, условия их труда. Но в Японии достаточно быстро сформировалось сильное рабочее и профсоюзное движение.

Результат всех этих глубинных сдвигов был оше­ломляющим: буквально через 30 лет после начала пре­образований, уже на рубеже XIX—XX вв., японский капитализм оказался вполне конкурентоспособным по отношению к крупнейшим западным державам.

Итак, в жизни восточных обществ вXIXв. про­изошли большие сдвиги: их традиционность стала разрушаться, хотя и в разной степени. Если в Европе это произошло в силу естественного хода вещей, то на Востоке — под давлением, прямым или косвен­ным, цивилизации Запада. Означает ли это, что про­цессы модернизации были совершенно чужды Восто­ку? Были ли восточные общества «обречены» на веч­ную традиционность? На этот вопрос трудно ответить. Ведь мы не знаем, как бы они развивались, не будь влияния Запада. Нам известно также, что су­ществовало серьезное препятствие для развития бур­жуазных отношений — особый тип восточной госу­дарственности. И вместе с тем на Востоке издавна сложились товарно-денежные отношения, частная собственность, а это означает, что существовал свое­го рода «фундамент» для появления новых социаль­но-экономических отношений.

Вопросы и задания

1. Как развивался процесс колонизации мира в XIX — нача­ле XX в.? Какие западные страны проявляли наибольшую актив­ность в борьбе за колонии?

2. Почему колониальный Восток втягивался в мировую эко­номическую систему? К каким последствиям это приводило с; точки зрения цивилизационного развития Востока?

3. Какие изменения в экономике, политике и культуре про­исходили в Индии XIX в.? Прочитайте отрывки из стихотворения Р. Киплинга «Бремя белых». Согласны ли вы с его оценкой роли колонизаторов? Можно ли назвать ее объективной? Что могли бы ответить Киплингу представители «покоренных племен»?

4. Что такое политика самоусиления? Какие цивилизации Востока она затронула? Какую роль в осуществлении политики самоусиления играла ориентация на западную модель разви­тия?

5. Сравните результаты попыток модернизации в Осман­ской империи, Китае и Японии. Почему рывок, совершенный Японией, называют «чудом»? Подумайте, почему «чуда» не про­изошло ни в Османской империи, ни в Китае?



ТЕМЫ ДЛЯ СЕМИНАРСКИХ ЗАНЯТИЙ

1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   18

  • В одном мгновенье видеть вечность, Огромный мир — в зерне песка, В единой горсти — бесконечность И небо — в чашечке цветка.
  • Мир всего лишь заколдован: В каждой вещи спит струна, Разбуди волшебным словом, — Будем музыка слышна.
  • Критика разумности мироздания.
  • Жизнь рисуется нам как беспрерывный обман, и в малом, и в великом. …Если жизнь что-нибудь дает, то лишь для того, чтобы отнять.
  • По мере возрастания числа поселков1 должны быть образованы федеративные союзы поселков, объ­единенные десятками, сотнями, тысячами и т. д., пока они не распространятся на всю Европу, а затем
  • Итак, практически все страны Востока попали в ту или иную форму зависимости от наиболее силь­ных капиталистических стран, превращаясь в коло­нии, а чаще в полуколонии.
  • Как менялся Восток Пример Индии
  • Несите бремя белых, — И лучших сыновей На тяжкий труд пошлите За тридевять морей; На службу к покоренным Угрюмым племенам, На службу к полудетям, А может быть — чертям.
  • Несите бремя белых, — Восставьте мир войной, Насытьте самый голод, Покончите с чумой, Когда ж стремлений ваших Приблизится конец, Ваш тяжкий труд разрушит Лентяй или глупец. .
  • Реформы в Османской империи
  • Китай: шаги к самоусилению
  • ТЕМЫ ДЛЯ СЕМИНАРСКИХ ЗАНЯТИЙ