Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Уварова Е. Д. Эстрадный театр: Миниатюры, обозрения, мюзик-холлы (1917 – 1945)




страница2/19
Дата14.05.2018
Размер4.11 Mb.
ТипЗадача
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19
{17} Сатира в революционных боях В трудные послереволюционные годы, на фронтах гражданской войны, в городе, в деревне — повсеместно — народ потянулся к искусству. В ответ на эту тягу рождались новые зрелищные формы — концерты-митинги, массовые представления на площадях. Создавались многочисленные любительские коллективы. Концерты фронтовых бригад, любительские представления описаны в воспоминаниях очевидцев, в произведениях литературы. Искусство помогало переносить лишения и трудности, по-своему участвовало в борьбе с врагом. Об этом говорят волнующие документы, сохранившиеся в архивах. Вот один из них: «Кое как, своими средствами мы сколачиваем здесь на позиции походные театры. Лишь только удается где-либо встать на несколько дней, — заряжаем для товарищей красноармейцев спектакли и концерты. Что артисты играют плохо — полбеды. Другая половина беды заключается в том, что ставят разную дребедень, фальшивые, во всех отношениях бесполезные вещи… Необходимо надавить куда следует, родить сборники свежих пьес, благородных песен и истинно художественных произведений — прозой или стихами… С товарищеским приветом. Военно-политический комиссар 25 й стрелковой дивизии Фурманов. 16VI 1919 г.»18. Создание нового репертуара становится делом государственной важности. С этой целью проводятся конкурсы, создаются всевозможные экспериментальные коллективы вроде Мастерской коммунистической драматургии. Скоро появятся первые пьесы, которые носят откровенно агитационный характер, помогают разъяснять массам политические задачи дня. Все эти факты известны по истории советского драматического театра. Подробно {18} описана в театроведческой литературе и премьера первой советской пьесы «Мистерии-буфф» В. Маяковского в постановке В. Мейерхольда, состоявшаяся в годовщину Октября в Петрограде. Нам же важно отметить обращение Маяковского к приемам и формам народного театра с его отчетливостью социальных характеристик, отсутствием психологической детализации, с его синтетичностью, культом народного смеха. Издавна сложившиеся традиции народного представления обогащались у Маяковского новыми качествами: буффонада и гротеск в изображении «семи пар чистых» сочетались и контрастировали с плакатной патетикой фигур нечистых. Этот контраст, использованный Мейерхольдом в постановке «Мистерии-буфф», станет одним из основных эстетических принципов революционного театра и в том числе театра «малых форм» от Теревсата до «Синей блузы». Эстрада благодаря своей демократичности, мобильности, злободневности приобретает в послереволюционные годы особое значение, выходит на передние рубежи зрелищных искусств. Большую роль играл смех. Зрители смеялись над похождениями Петрушки, смеялись над царями, купцами, попами и другими представителями господствующих классов. Смех был взят на вооружение молодым советским искусством. По-своему используют его художники и писатели в «Окнах РОСТА», созданных по инициативе художника М. Черемныха. «Грозным смехом» назвал «Окна РОСТА» Маяковский. В них телеграфные вести, декреты оформлялись в плакаты, карикатуры на врагов революции сопровождались веселыми четверостишиями. Выставленные в витринах {19} пустующих магазинов, эти плакаты призывали, издевались, высмеивали. Глядя на ник, люди смеялись, и подступавший со всех сторон враг начинал казаться не таким опасным и сильным. Смех говорил о том, что в народе таятся неисчислимые силы. Как писал Луначарский, смех «сам был силой». Вокруг «Окон РОСТА» группировались представители молодой художественной интеллигенции, многие из них — известные впоследствии сатирики и юмористы, создатели нового репертуара для эстрадного театра. Среди них А. Арго, М. Пустынин, М. Вольпин, И. Грамен (ему принадлежали первые тексты) и многие другие. «Окна РОСТА» стали «протокольной записью труднейшего трехлетия революционной борьбы, переданной пятнами красок и звоном лозунгов. Пусть вспоминают лирики стишки, под которые влюблялись. Мы рады вспомнить и строки, под которые Деникин бежал из Орла»19. Маяковский в своих многочисленных рисунках и подписях к «Окнам РОСТА», как и в «Мистерии-буфф», использовал приемы и образы народного искусства, в частности народных театральных представлений. Персонажи плакатов близки персонажам русского балагана, подписи сохраняли традиционные обороты райка, частушки, а композиция напоминала лубочную. Маяковский сам говорит об эстрадном характере этой поэзии, что диктовалось не только отсутствием бумаги, но и «бешеным темпом революции, за которым не могла угнаться печатная техника»20. Счастливая мысль «оживить» этих персонажей пришла начальнику Витебского «РОСТА», молодому журналисту, в прошлом сатириконцу, Михаилу Пустынину. Его инициатива была поддержана Политуправлением Западного фронта. Линия фронта была рядом. Передвижные группы артистов постоянно обслуживали воинские части, участвовали в концертах-митингах, «иллюстрируя» выступления ораторов. В виде такой передвижной труппы и родился Театр революционной сатиры, Теревсат. Во главе театра был М. А. Разумный, способный актер, работавший раньше в «Кривом зеркале». В группе энтузиастов оказались самые разные и по возрасту и по положению люди. Среди них — опытный актер на амплуа первых любовников А. А. Сумароков, он же главный режиссер городского драматического {20} театра, работник «РОСТА», в будущем постоянный сотрудник «Крокодила» И. П. Абрамский, секретарь городского отдела Союза Рабис А. А. Гольдман, жена Разумного актриса А. П. Чадаева и другие. Темп работы губернского отделения «РОСТА» был напряженным: «Снабжая своими агитационными материалами многочисленные красноармейские части, мы заклеивали городские витрины “Окнами сатиры”, забрасывали улицы и клубы лозунгами, листовками и плакатами. Но в один прекрасный день наши плакаты не только заговорили, но и запели. Их разнообразный типаж затанцевал, исполняя куплеты, частушки, бойкие, задорные песенки. Революционный плакат вышел на театральную сцену»21. Так родился Теревсат, открытие которого состоялось, по свидетельству Абрамского, 7 февраля 1920 года. «Пусть развеселым задирой Будет наш Теревсат. Пусть искрометной сатирой Клеймит он тех, кто хочет назад. Мы победим скуку серую — Веруем в то горячо. Мы с нашей радостной верою Метлы возьмем на плечо…». С таким «боевым маршем» на музыку из популярной в те годы оперетты Ж. Жильбера «Пупсик» выходили, вернее, «выезжали» на метлах артисты витебского Теревсата. Метлы должны были помочь вымести «тех, кто хочет назад». Наивная метафора обыгрывалась вполне серьезно, актеры выметали сцену метлами. «Ни нас, ни зрителей ничуть не смущало несоответствие революционного текста и бульварной мелодии, — вспоминал позднее Пустынин. — Важно было, что текст доходил, подхватывался всем залом со свистом, пристукиванием каблуков и веселыми возгласами»22. Теревсат сразу же завоевал любовь зрителей. Играли ежедневно, иногда по нескольку спектаклей в день в частях Действующей армии, в рабочих районах, в деревнях. В Витебске — в помещении кинотеатра «Рекорд» на Смоленской улице. Программа состояла из нескольких номеров и продолжалась от тридцати минут до полутора часов. Она шла в декорациях, которые вместе с артистами и реквизитом без труда размещались на старом, разбитом грузовике, служившем для Теревсата средством передвижения. Создателем этих компактных декораций был Марк Шагал, молодой художник, накануне мировой войны прославившийся на парижских выставках. Витебский Теревсат был, по-видимому, первой сценической площадкой, если можно так назвать наспех сколоченные подмостки, где Шагал пробовал свои силы в области декорационного {21} искусства. Позднее он не раз будет оформлять спектакли на столичной сцене. Оценивая эти более поздние театральные работы Шагала, известный искусствовед Абрам Эфрос отмечал, что Шагал делал «не декорацию, а просто панно, обрабатывая их разными фактурами, как будто зритель будет перед ними на расстоянии нескольких вершков, как он стоит на выставке, и оценит почти на ощупь прелесть и тонкость этого распаханного Шагалом красочного поля. Он не хотел знать третьего измерения, глубины сцены, и располагал все свои декорации по параллелям вдоль рампы, как привык размещать картины по стенам или по мольбертам. Предметы на них были нарисованы в шагаловских ракурсах, в его собственной перспективе, не считающейся ни с какой перспективой сцены»23. На большой сцене такое пренебрежение к пространству разрушало «иллюзию» театра. Но на маленьких открытых подмостках, без кулис и колосников, «плоскостные», рисованные декорации Шагала могли придавать особую театральность, броскость нехитрым представлениям Теревсата. Время было поистине удивительным. Шагал старательно воспроизводил на занавесе фигуры Ильи Муромца, Добрыни Никитича, Алеши Поповича для спектакля крохотного передвижного театра. А другой художник, Казимир Малевич, незадолго до этого оформивший в Петрограде {22} спектакль «Мистерия-буфф», расписывал фасады домов того самого Витебска, по улицам которого разъезжала на своем дребезжащем грузовике труппа Теревсата. С. М. Эйзенштейн, оказавшийся в Витебске проездом на Западный фронт, позднее записал свои впечатления: «Странный провинциальный город. Как многие города западного края из красного кирпича, закоптелого и унылого. Но этот город особенно странный. Здесь главные улицы покрыты белой краской по красным кирпичам. А по белому фону разбежались зеленые круги, оранжевые квадраты, синие прямоугольники. “Площади — наши палитры”, — звучит с этих стен. Но наш воинский эшелон стоит в городе Витебске недолго. Наполнены котелки и чайники, и мы грохочем дальше. Перед глазами оранжевые круги, красные квадраты, зеленые трапеции мимолетного впечатления о городе…» Эйзенштейн сравнивал эту живопись с «Окнами РОСТА», которые тут же в Витебске впервые бросились ему в глаза теми же «фиолетовыми овалами, черными прямоугольниками, желтыми квадратами». «Окна РОСТА» поразили его «геометрией, сведенной до пронзительного крика целенаправленной выразительности… до цветовой агитстрочки, разящей сердце и мысль»24. Сейчас трудно утверждать, обладали ли такой впечатляющей силой спектакли Теревсата, по своему содержанию и по стилистике {23} близкие «Окнам РОСТА». Большинству актеров недоставало профессионального мастерства, никто из них не имел опыта работы в формах агитационного театра, да и сам этот театр только еще создавался. Но, по свидетельству очевидцев, независимо от того, выступал ли Теревсат на площади, праздничная расцветка которой отдаленно воспроизводила буйство красок народного балагана, или же в полутемных красноармейских казармах, связь между актерами и зрительным залом устанавливалась мгновенно. «Играть часто приходилось без сценических подмостков, порой прямо среди зрителей, которые втягивались в действие как активные его участники», — вспоминал Пустынин. Зрители бурно аплодировали, подтягивали революционные песни, подавали реплики и вопросы, нередко враждебные и провокационные. Это заставляло актеров «всегда быть начеку. Нужно было иметь огромное самообладание, находчивость и способность к импровизации, чтобы довести до конца это представление»25. Импровизационная основа искусства Теревсата как народного площадного театра отчетливо выражена. «Бродячие» сюжеты, в зависимости от стремительно менявшейся политической обстановки, от состава зрителей, от местных проблем, насыщались тем или иным содержанием. В качестве объектов сатиры сменялись Врангель, Краснов, Юденич, Колчак. Конкретные хозяйственные {24} задачи подсказывали объекты «внутренней» сатиры: разруха, кулак, спекулянт, саботажник и т. д. Важные вести с фронта нередко нарушали ход спектакля. Подобные эпизоды из истории Теревсата предвосхищают много раз описанный в литературе спектакль Мейерхольда «Зори», действие которого было прервано восторженной овацией зрителей, когда по ходу спектакля один из его героев, Вестник, сообщал о взятии Перекопа. Конечно, о заимствовании не могло быть и речи. Сходство диктовалось эстетикой времени, законами публицистического, агитационного искусства, которому служили и маленький витебский Теревсат и Театр РСФСР 1 й под руководством Всеволода Мейерхольда. Кроме произведений Пустынина в репертуаре Теревсата сатирические сценки, лубки, петрушечные представления А. Арго, Н. Адуева, Д. Гутмана, взятые из журнала «Раненый красноармеец». По своему жанру, по агитационной направленности, по доходчивости они впрямую отвечали требованиям Теревсата. Программа, которой нередко предшествовал доклад агитатора, начиналась традиционным вступительным маршем, после него шла декламация. Актер В. Я. Ярославцев, одетый в широчайшую толстовскую блузу, с пышным во всю грудь черным бантом, читал стихи о мировой революции. Сохранившиеся номера журнала «Раненый красноармеец» в обложках, воспроизводящих «Окна РОСТА», дают представление о репертуаре Теревсата. Здесь можно познакомиться и со стихами, предназначенными для такой патетической декламации. Долго сохранялась в репертуаре театра декламация Арго «Памяти парижских коммунаров»: «Вы, чьи нервы, как струны, В чьих жилах — расплавленный свинец, Славьте мучеников Коммуны Колоколами Ваших сердец! Пойте, Пойте Торжественные оды, Славьте врагам на беду Коммуну семьдесят первого Года В девятьсот двадцатом Году!»26 Стихи, прославлявшие коммунаров, имели и познавательное значение: знакомили зрителей с историей революционных битв. В каждой программе обязательно были частушки в сопровождении баяна. Они слегка театрализовались — артисты надевали, {25} в зависимости от содержания, рабочие или крестьянские костюмы либо белогвардейскую форму. Много частушек опубликовано в «Раненом красноармейце». Вот, например, «Железнодорожные частушки», принадлежащие тому же Арго (1920, № 8): «Кольки, Ваньки и Петрушки, Люди всевозможные. Нынче слушайте частушки Железнодорожные. Ой ты, дяденька Федос, Почини-ка паровоз, Будешь всем другим в пример Гордость Эр-Эс-Эф-Эс-Эр». Таким же обязательным номером был раек. Герой его, деревенский дед (иногда он одевался в солдатскую форму) Емеля, делился своими соображениями по поводу последних событий международной и внутренней жизни. Юмор, шутка, рифмованная проза облегчали восприятие серьезного материала, а дед Емеля напоминал балаганного Деда, постоянного и любимого персонажа ярмарочных гуляний. Ни одно выступление не проходило без коронного теревсатовского номера об Антанте, построенного на пении с танцами. Это так называемые «политсатиры»: «Ковчег Теревсата», «Письмо Ллойд-Джорджу», «Полька», «Политмазурка», «Петлюра и Польша». «На сцену выходили три или четыре представителя Антанты, например Черчилль, Пуанкаре, Келлог, — рассказывал позднее Пустынин, — одетые в соответствующие костюмы; они танцевали, пели куплеты, грозили большевикам… Куплеты и танцы хорошо принимались аудиторией. Текст и действующие лица менялись все время — в строгом соответствии с газетным или ростовским материалом»27. По справедливому замечанию Д. Золотницкого, одна из первых политсатир, «Ковчег Теревсата» М. Пустынина (куплеты Ллойд-Джорджа и Пуанкаре), напоминала сцены «чистых» в «Мистерии-буфф» В. Маяковского28. И наконец: в каждую программу входили петрушечное представление, лубок или тантомореск — агитационные, назидательные, сатирические пьески в формах старинного народного театра. Оперативно созданный для обслуживания прифронтового города и бойцов Западного фронта передвижной театр не имел своей четко выраженной художественной программы. Последовательное обращение к формам народного театра объяснялось не столько эстетическими склонностями участников коллектива, состав которых был весьма пестрым, сколько интересами зрителей. Привычные балаганные персонажи Петрушка, Дед-Зазывала делали доступным политическое содержание, легко ассимилировали ту лозунговость, агитационность, которые были примечательны {26} для молодого советского искусства. Демократические народные традиции эстрады возрождались в новых условиях. Лубок «В теплушке», пользовавшийся постоянным успехом, был поставлен А. Сумароковым. Сквозь прорези занавеса, на котором нарисован вагон с нарами и фигурами красноармейцев, выглядывали лица исполнителей М. Латарского, В. Ярославцева, Н. Шатри, М. Разумного, В. Голубова. Они по очереди исполняли куплеты: «С отвагой молодецкою, С винтовкой за спиной Вперед за Русь советскую Летим мы в смертный бой… И удалыми птицами Во всю несемся прыть. Умеем веселиться мы, Умеем и рубить. Покончили с Деникиным, Досталось Колчаку. А ныне шутку выкинем Остатнему врагу — Барон сломает ноженьки. Запомнит нас по гроб! Проторенной дороженькой Шмыгнем за Перекоп!»29 Каждый куплет бил в цель. И зритель, не замечая ни литературных огрехов, ни недостатков исполнения, сочувствовал успехам советских бойцов, их победе над белыми генералами. Куплеты звучали весело, задорно. Тантомореск «Казаки» выглядел несколько по-иному. Актеры сквозь специальные прорези рисованного занавеса высовывали свои руки с надетыми на них шароварами и сапогами. Ножки персонажей оказывались несоизмеримо маленькими по сравнению с большой головой. Казаки-карлики лихо отбивали сапогами ритм походного марша и хором пели романс «Дышала ночь восторгом сладострастья». Текст романса чередовался с современными куплетами, а «сентиментальный припев исполнялся на манер походной солдатской песни с оглушительными “раз два три” и присвистом, раздиравшим уши»30. Прием тантомореска близок кукольному театру, как и петрушечные представления, которых в программах Теревсата со временем появилось великое множество: «Петрушка-крестьянин», «Три сына», «Два Петра», «Петрушкино племечко», «Петруха и разруха», «Хождение по верам» и другие, также опубликованные на страницах «Раненого красноармейца». Выступая на селе, теревсатовцы обычно дополняли текст импровизацией, в которой использовали местный материал. Эти сценки в равной мере интересовали {27} и красноармейскую аудиторию, в большей части состоявшую из крестьян. Особенность «петрушечных» представлений заключалась в том, что кукол у Теревсата не было. Петрушку, любимого персонажа кукольного театра, как и других героев, играли живые актеры, строго соблюдавшие приемы кукольников. Во всю длину сцены ставился щит, раскрашенный в стиле лубочных картинок, иногда просто черная занавеска. За щитом — длинная скамейка или ряд табуреток, невидимых зрителю. На них вставали актеры. Они словно «выныривали» из-за щита вполоборота к зрителям и были видны только по пояс. Выразительность лиц нарочито обеднялась густым гримом. Ярко выделялись красные губы, щеки, мочки ушей; у женщин глаза оттенялись черными штрихами, как у дешевых кукол. Петрушка изображался молодым парнем, искателем правды. Он мог ошибаться, но к финалу прозревал и наказывал зло. Одет он был в красную рубаху, на всклокоченной голове лихо сидел картуз. Обычно Петрушку играл актер Б. М. Урсынович, обладавший выразительной внешностью: он был очень худой, с длинным носом и большими глазами. До начала спектакля перед щитом появлялся балаганный Дед в посконном крестьянском платье и лаптях. В его руках — погремушка или звонок, с их помощью он созывал публику: «Эй, ребята, подходи да послушай, Отводи, любезные, свою душу. Посмотреть не хотите ли Всей деревни этой жители…» В представлении «Петрушка-крестьянин» герой гостеприимно и доверчиво сажал за свой стол буржуя, кулака, дезертира. Вовремя подоспевший рабочий объяснял Петрушке его ошибку, помогал разобраться в «друзьях»: «Как ты, Петрушка, не разгадал, в какую компанию попал. Ведь эти лиходеи сидят у тебя на шее». В финале Петрушка обращался к публике: «Эй, вы, мотайте себе на ус, Отрезай каждый лишний кус, Не ропщи на тяжелое время, Помоги рабочему нести бремя! Он на нас во как старается…»31. Не менее поучительна и поставленная позднее сценка «Петруха и разруха», в которой молодой парень Петрушка пытался выяснить, в чем же причина житейских неурядиц. Мудрый старик Федосий объяснял ему причины трудностей одним словом «Разруха!» и давал средство для борьбы с ней — коробку с заветным порошком, на которой крупными яркими цифрами написано {28} «1042» — номер известного приказа по борьбе с разрухой на железной дороге. Герой отправлялся на железную дорогу «в главное ейное управление». Отсутствие декораций восполнялось комментариями Деда. Он представлял действующих лиц и пояснял место действия, сообщал, в частности, что у входа в Главное управление Петрушка прежде всего спотыкался о кипы бумаг. Из разговора с начальником станции, с машинисткой, со спецом и, наконец, с рабочим Иваном Петрушка убеждался, что в управлении царят волокита, бюрократизм, безответственность: «Плохо идет у нас наше дело. И оченно мне на это смотреть надоело. Каждый из нас за себя старается, А работать-то за общий страх полагается». Не произнося длинных речей, Петрушка открывал заветную коробку Деда Федосия и заставлял всех понюхать волшебного порошка, что вызывало бурный приступ чихания. А Дед заключал: «Если всем понятно, Оченно приятно, А кто не понял, такому дураку Надо понюхать Петрушкина порошку»32. Бесспорное достоинство подобных спектаклей было в том, что они переводили политические и экономические лозунги дня на язык простой и понятный широким массам. Сообщения об успехах витебского Теревсата в начале апреля 1920 года появились в центральной прессе. Как об интересном начинании в области народного театра о Теревсате на страницах «Вестника театра» (1920, № 60) рассказывала Е. П. Херсонская, агитатор ЦК РКП (б), выезжавшая на Западный фронт. В Москве в это время обсуждался вопрос о создании Театра сатиры. И не только обсуждался, а перешел в стадию практической организации. В мартовском номере журнала «Вестник театра» за 1920 год появилась статья Луначарского «Будем смеяться»: «Мы живем в голодной и холодной стране, которую недавно рвали на части враги. Но я часто слышу смех. Я вижу смеющиеся лица на улицах. Я слышу, как смеется толпа рабочих и красноармейцев на веселых спектаклях или перед забавной кинолентой. Я слышал раскатистый хохот и там, на фронте, в нескольких верстах от мест, где лилась кровь. Это показывает, что в нас есть большой запас силы, ибо смех — это признак силы, смех не только признак силы, но и сам сила. А раз она у нас есть, — надобно направить ее в нужное русло». Высказываясь за создание Театра сатиры, Луначарский не беспокоился отсутствием «больших социальных комедий». Он советовал начинать с малого, с создания репертуара малых форм. «Если у нас уже есть удачные попытки на пародии, куплеты, сатирические {29} выпады, колкие диатрибы, то почему бы не прибавить к этому и сатирический театр!»33 Витебский Теревсат, успешно работавший в этом направлении, весной 1920 года был привезен в Москву и познакомил со своими программами представителей общественности. Просмотры прошли успешно, и театр оставили в столице. В Москве показывался в основном старый витебский репертуар: «Марш Теревсата» Пустынина, «Памяти парижских коммунаров» Арго, тантомореск Пустынина «Три витязя», агитпьеса Пустынина «Черные казармы», политсатира Никулина «Гайда, тройка!», куплеты с танцами «Политмазурка», «Полька» Арго и другие. Руководитель театра М. Разумный сумел быстро отреагировать на замечание, промелькнувшее в центральной прессе в адрес витебских актеров, «к сожалению, не всегда достаточно сильных»34. Он основательно укрепил труппу, и уже в первых московских показах приняли участие Леонид Утесов, Василий Топорков, Григорий Ярон, Илья Горев. Ему удалось привлечь также известного режиссера Давида Григорьевича Гутмана. Об этом, одном из первых режиссеров советской эстрады, речь пойдет ниже в связи с Московским театром сатиры, где его талант раскрылся наиболее полно. Здесь же лишь отметим, что уже в эти годы Гутман проявил себя последовательным и принципиальным строителем нового советского театра. Оказавшись в прифронтовой Туле летом 1918 года, этот уже известный столичный режиссер создает передвижной кукольный театрик «Революционный Петрушка», выступающий в боевых красноармейских частях. Он сам пишет небольшие агитационные пьески для этого театра и скоро становится одним из авторов журнала «Раненый красноармеец». Зимой 191819 года Гутман в Воронеже, в должности руководителя Свободного театра, объединившего на своей сцене драму, оперу и балет. Г. С. Малюченко, заведовавший в Воронеже подотделом искусств, вспоминал впоследствии о Гутмане как о «человеке неутомимой энергии, острого художественного чутья и таланта»35. Как и многие в то время, он увлекался идеей синтетического театра. Она, вероятно, играла не последнюю роль в пристрастии Гутмана к эстраде и театрам обозрений и миниатюр. Сыграла она свою роль и в приходе Гутмана в Теревсат. Вместе с Гутманом пришел балетмейстер М. Дысковский, работавший с ним в воронежском Свободном театре. Главным художником был приглашен В. Комарденков, впоследствии много работавший в театре и кино. {30} Лето 1920 года Теревсат, ставший теперь уже московским, кочевал по разным помещениям, выступая по-прежнему в казармах, клубах, на улицах и площадях. Временную базу театр получил в помещении МК РКП (б) на Б. Дмитровке, работал также в зале Театра драмы и комедии на Тверской. По свидетельству известного журналиста Л. Сосновского, «население с большим сочувствием относилось к веселому виду политической агитации. На окраинах Москвы в минуту собирается тысячная толпа, как только оркестр начинает играть. Хорошо бы и в провинции использовать это начинание»36. Он красочно описал выступления Теревсата в один из июльских дней, когда в Москве проходил II конгресс Коминтерна. По трамвайным путям по всему городу с 4 часов дня до позднего вечера курсировали три платформы, на них размещались сцена, артистические уборные и военный духовой оркестр. Перед каждым спектаклем выступал пропагандист-агитатор, выделенный Московским Комитетом РКП (б). Выступали и находившиеся в Москве члены Исполкома Коминтерна Клара Цеткин, Марсель Кашен и другие. Статьи, появившиеся в газетах «Правда» и «Известия», высоко оценивали деятельность нового театра. С осени Теревсат получил в свое распоряжение большое здание Никитского театра (ныне Театр им. В. Маяковского), где работала до этого частная оперетта Потопчиной, закрытая по решению Центротеатра. Маленькая витебская труппа сильно разрослась. В московском Теревсате к моменту открытия оказалось около трехсот пятидесяти актеров различных жанров и направлений. Здесь и актеры театров миниатюр и эстрады — Л. Утесов, П. Кручинин, жонглеры Жанто и Лизетт, известные танцоры В. Ивинг и А. Комнен, актеры и оркестр закрывшейся оперетты, оперного театра Зимина, драматических театров Сафонова и Корша. Создание такого коллектива было своеобразной попыткой Наркомпроса организовать массу эстрадных и других, не имевших постоянной работы актеров. Среди них были люди, различные по своим устремлениям. Одни пришли сюда с искренним желанием создавать искусство революционной сатиры, строить новый театр. Других привлекали обещанные оклады и пайки, столь существенные в те голодные годы. Во главе Теревсата был назначен художественно-политический совет из десяти человек (заведующая художественным подотделом МОНО О. Каменева, журналист Л. Сосновский, Вс. Мейерхольд, оперный режиссер И. Лапицкий и другие). Ответственным руководителем остался Разумный. Одновременно со спектаклями на стационаре Теревсат продолжал обслуживать массового зрителя. Уже осенью 1920 года передвижные труппы отправились на польский и врангелевский фронты, на южный фронт с поездом ПУРа. Весной 1921 года передвижная труппа Теревсата совершила рейс по Волге на агитпароходе ЦИКа «Красная Звезда», труппа «Агитпродлетучка» поехала {32} в Сибирь. Более трехсот спектаклей было сыграно в течение первого сезона в районах Москвы и Московской области. Один из работников театра, Н. Захаров-Мэнский, рассказывает о тяжелых условиях, в каких приходилось работать артистам. Голодные, часто полубольные, месяцами не получавшие зарплаты, ехали они каждый вечер «за Сокольнический круг, в Замоскворечье и другие отдаленные районы Москвы. Трамваи ходили плохо, нередко приходилось добираться пешком, в мороз, с тяжелым чемоданом в руках. Актер играл в спектакле сразу пять-шесть, а иногда и десять ролей. Ездили за пределы Москвы — в Рязань, Новый Иерусалим, в Сергиево»37. Однажды пришлось дать в течение дня восемь спектаклей. Первый начали в час дня, последний — на вокзале в три ночи. Выездные спектакли и по содержанию и по форме продолжали линию витебского Теревсата. «Это был не театр, как нечто художественно целое, нет, это был митинг, агитка, разъяснение, иллюстрация декрета, политического события», — вспоминал Захаров-Мэнский. В то же время уже первые спектакли стационара на большой сцене Никитского театра утратили оперативность лозунга, стали громоздкими, отличались жанровой и стилевой неопределенностью. Выразительные средства народного площадного театра, не поднятые до уровня высокого профессионального искусства, как это было у Мейерхольда, в большом и пышном зале Никитского театра утрачивали свою доходчивость, начинали казаться примитивными и наивными. А первые советские пьесы — «Мужичок» В. Шишкова, «Новый фронт» М. Криницкого — требовали от исполнителей бытового правдоподобия взамен привычных масок. Наконец, состав труппы, большое число артистов оперетты и эстрады, тянули к приемам старого развлекательного театра. Пороки организации сказались очень быстро. Торжественное открытие «базы», как называли Никитский театр, состоялось в ноябре 1920 года, а в декабре работала специальная комиссия ТЕО Наркомпроса и ЦК Рабис по обследованию Теревсата. Она установила ничем не оправданные огромные расходы по смете, бессистемность в формировании труппы. А главное — «несоответствие между идеей подвижности, необходимой для агитационных целей, и тем грузным академическим стилем, которого требовало здание Никитского театра. Новое литературное агитационное содержание влито в старые приемы стиля миниатюр и оперетты»38. Что же представляли из себя постановки Теревсата, так сурово осужденные комиссией Первая программа была составлена из пьес «Мужичок» В. Шишкова (режиссер Гутман), «Хлам» Е. Зозули (режиссеры Разумный и Гутман) и балета «Красная звездочка» (балетмейстер Дысковский, режиссер Разумный). Борьба с собственническими инстинктами и эгоистическими устремлениями крестьян составляет агитационное содержание «Мужичка», одной из первых значительных советских пьес. Она написана {33} автором и была поставлена Гутманом как бытовая реалистическая комедия. Актер театра Корша А. Дорошевич в роли Панкратыча показал «мужичка» с хитринкой, «себе на уме», выжидающего и внимательно присматривающегося к Советской власти. Но Дорошевич оказался одинок в спектакле. «Уныло, слащаво звучала риторика революционных детей мужичка», — писал рецензент «Вестника театра» (1920, № 74, с. 8). Спектакль получился вялый, бытовой, лишенный агитационного пафоса, революционной сатиры. Трагедия-сатира Ефима Зозули «Хлам» затрагивала острую проблему революционного гуманизма. Что важнее — жизнь отдельного человека или интересы общества в целом Однако сложная философская проблематика «Хлама» исчезла в спектакле. Пьеса была поставлена как веселое обозрение, высмеивающее извечные недостатки человечества. Этому способствовали отличные актерские работы Утесова, Ярона, обаятельного опереточного комика Н. Плинера, профессионального жонглера Жанто. Заключавший программу балет «Красная звездочка» (позднее он получил название «Весы») на музыку Я. Фельдмана представлял нечто среднее между балетом, обозрением и пантомимой. Среди действующих лиц были вполне конкретные реальные персонажи — Деникин, Колчак, Краснов, Врангель. Профессиональных танцовщиков было лишь двое — популярная на эстраде балерина А. Комнен изображала Францию, ее партнер В. Ивинг — Черного человека. Постановка Дысковского по насыщенности революционными аллегориями и символами напоминала спектакли Пролеткульта. Занавес открывался, и на пустой сцене, изображавшей мировое пространство, колебались две чаши весов. На одной — капитал, «жирный, тучный, расплывшийся, напоенный потом и кровью трудящихся… На другой чаше — красная звездочка, маленький огонек, за которым идут народы через горы, через пропасти, через снежные вьюги и осенние туманы»39. В финале актеры в кулисах, в ложе, в партере запевали «Интернационал», который подхватывался зрителями. Этот же прием коллективного исполнения «Интернационала» использовался и Мейерхольдом в «Зорях». Спектакль был показан публике одновременно с премьерой в Теревсате в дни празднования третьей годовщины Октября. И в том и в другом случаях пение «Интернационала» на сцене и в зале производило сильное впечатление, эмоционально захватывало зрителей. Но беда заключалась в том, что зрителей на спектаклях Теревсата становилось все меньше. Зал Никитского театра пустовал, а финансовая задолженность коллектива достигла космических сумм — более полутора миллиардов рублей. И даже так называемый «организованный» рабочий зритель, получавший билеты почти бесплатно, и тот не посещал спектакли Теревсата. Одно из писем Луначарского, относящееся как раз к 1920 году, {34} помогает понять трудности, с которыми неожиданно встретился Теревсат, получив в свое распоряжение большое помещение в центре Москвы. Рабочие, писал А. В. Луначарский, «ни разу не требовали от меня усилить доступ к ним революционного театра, но зато бесконечно часто требуют оперы и балета!.. Все настоящие фронтовые деятели театра отмечают, что только пьесы, исполняемые самими красноармейцами, имеют среди них настоящий успех, вне этого успех имеют только прекрасные труппы и прекрасные пьесы…»40 Маленький коллектив витебского Теревсата шел навстречу зрителю, артисты устанавливали непосредственный контакт с аудиторией; они говорили о том, что волновало. Сближению помогала и особая доходчивость малых форм и непритязательная комедийность народного представления. С помощью буффонады и гротеска опасные враги «снижались» до смешных, надутых спесью персонажей. Зрители смеялись над ними, и этот смех по-своему способствовал духовному раскрепощению, осознанию своей силы. Непосредственность общения артистов со зрителями позволяла красноармейской, рабочей и крестьянской аудитории воспринимать спектакли витебского Теревсата наравне с представлениями своего самодеятельного коллектива. Тогда как от «настоящего театра», — как писал Луначарский, — ждали «красивого зрелища» и «немного наслаждения». Пролетарский зритель «не может променять это не на спорадическое, а сплошное перенесение митинговой фразы и изображений едких, всех нас терзающих моментов гражданской войны на сцену»41. Теревсат вместе с Театром РСФСР 1 м и Мастерской коммунистической драматургии (Масткомдрам) вошли в стан «Театрального Октября». Они стали первыми театрами, последовательно обратившимися к революционной тематике. Мейерхольд в спектаклях «Зори» и «Мистерия-буфф» вместе с революционным содержанием утверждал новые средства сценической выразительности. Но даже ему при всей его гениальной изобретательности, при том, что он пользовался хитрым приемом подсадки актеров в зрительный зал, не всегда удавалось достигать единства сцены и публики с той полнотой и непосредственностью, как это было на представлениях передвижного витебского Теревсата. Во второй программе, показанной в январе 1921 года, Разумный повторил хорошо сработавший прием с пением «Интернационала» в финале. В нее вошли пьеса популярного тогда автора М. Криницкого «Новый фронт», его же антирелигиозная сценка «У райских врат», поставленные Гутманом. «Пьеску про попов, кои не понимают праздники что такое…» Маяковского ставил Разумный. Маленькая пьеска Маяковского, написанная в манере агитплаката, стала, по отзывам прессы, самым слабым номером программы. Критик сетовал на «скучный, стереотипный диалог» и одобрял лишь удачное режиссерское решение финала, где производственная демонстрация {35} была показана «в движении плакатов, орудий труда и раскатов Интернационала, переливающегося из-за кулис на сцену и в зрительный зал»42. Не помогли ни оформление близкого Маяковскому художника И. Малютина, ни исполнение роли отца Савануила заразительным комедийным актером Б. Урсыновичем. Наибольшим успехом пользовалась сценка «У райских врат», весело поставленная Гутманом. Утесов, Плинер, Горев — музыкальные, пластичные — играли задорно, легко, импровизационно. Не случайно именно эта маленькая сценка наиболее полно описана в мемуарах участников Теревсата Л. Утесова, З. Дальцева43. По всей вероятности, не состоялась предполагавшаяся постановка небольшой пьесы И. Эренбурга «Светопреставление» — сатиры на Лигу наций. В письме к Мейерхольду, датированном декабрем 1920 года, автор писал: «Очень прошу вас прочесть пьесу. Это не более десяти минут. Ждут вашего ответа Теревсат и я, так как при разногласии ваше мнение будет решающим»44. Упоминаний о премьере в прессе найти не удалось, возможно, пьеса осталась в репертуаре передвижных групп. Видимо, в Теревсате и режиссура и актеры уже окончательно утратили вкус к агитпьесам, по стилистике похожим на «Окна РОСТА», равно как и к постановкам, напоминающим представления уличного балагана. Теревсат так далеко ушел от своей исходной идейной и художественной программы, что возврата назад быть уже не могло. Серьезные перемены назревали в политической и экономической жизни страны. Гражданская война заканчивалась. Состоявшийся в марте 1921 года X съезд партии наметил переход к новой экономической политике. Наступивший нэп стремительно занимал рубежи не только в экономике, но и в искусстве. «Окна РОСТА» прекращали существование. Жанр агитпьес, рожденный эпохой военного коммунизма, утрачивал популярность. Менялись объекты сатиры. Белые генералы, Антанта, Керенский становились историей. И Теревсат, вынужденный искать новые пути, отказывался от сатиры и видел свою задачу в «положительной театральной агитации», которая лучше «укладывалась» в многоактные пьесы. Но прежде чем окончательно прослыть «серьезным», Теревсат в марте 1921 года выпустил третью программу — веселое трехактное политобозрение «Путешествие Бульбуса 17 – 21», в котором как бы прощался со своими традиционными сатирическими персонажами. Представители Антанты, Ллойд-Джордж, меньшевики, эсеры, Керенский и прочие проходили друг за другом в веселом, стремительном хороводе. Обозрение, написанное по заказу театра авторами, хорошо знающими и чувствующими специфику малых форм — Арго, Адуевым, Гутманом (режиссер Гутман, художник Комарденков), — строилось как монтаж сатирических сценок, куплетов, пантомимы, не связанных сюжетом. {36} Таинственные цифры 17 – 21 обозначали 1917 и 1921 годы, замыкающие действие. Обозрение состояло из трех актов — Монархия, Демократическая республика, РСФСР. Отсутствие текста, крайне противоречивые отзывы прессы, к сожалению, не позволяют восстановить этот спектакль. Одни хвалят текст обозрения, счастливые режиссерские находки и трюки, незаезженные куплеты. Другие считают постановку типичной для «буржуазного “Кривого зеркала”, недоступной для пролетарских масс»45. В оценках сказывалась полярность позиций критики по отношению к малым формам, к вопросу о развитии и использовании традиций. Время вносит свои поправки, снимает крайности. Скоро стало ясно, что использование традиционных форм само по себе не может рассматриваться как недостаток. Ведь из недр старой дореволюционной эстрады выросли Смирнов-Сокольский, Хенкин, Борисов, Афонин и другие, составившие славу эстрады советской. А опыт «буржуазного» «Кривого зеркала» долгое время питал советскую эстраду, не говоря о том, что и сам коллектив «Кривого зеркала» после короткого перерыва возобновил работу и существовал до конца 20 х годов. «Путешествие Бульбуса» имело успех у широкого зрителя, особенно отдельные удачно поставленные Гутманом эстрадные номера. Спектакль шел ежедневно в течение весны и лета 1921 года на театральной сцене сада «Аквариум». Утесов, игравший в спектакле несколько ролей — эсера Чернова, старого спеца и румына, дирижера оркестра Малой Антанты, — вспоминал, что, проходя по улицам, он не раз слышал реплики: «Вот идет румын из Теревсата». В номере, высмеивавшем политику Малой Антанты, был показан оркестр, состоящий из серба, грека и чеха под управлением румына. Актеры ловко имитировали игру на воображаемых инструментах, делали это «азартно, с безотчетным молодым увлечением». Этот импровизационный джаз стал для Утесова, по его собственному признанию, ступенью на пути создания эстрадного оркестра. Музыка к спектаклю, использовавшая популярные опереточные мотивы, ошибочно приписана в воспоминаниях старых теревсатовцев И. О. Дунаевскому, который в это время находился в Харькове. Судя по короткой информации в газете «Известия»46, она принадлежала дирижеру Теревсата Я. Фельдману. В спектакле было много режиссерской выдумки, шуток, веселого смеха. После окончания тяжелой войны можно было вздохнуть полной грудью, позволить себе короткий отдых. «Бульбус» как бы отвечал настроению московских зрителей, знаменовал наступление мирной весны. В течение второго и последнего сезона 192122 года московский Теревсат еще дальше отошел от малых форм, отказался от идеи синтетического театра. На его сцене ставятся многоактные драматические пьесы и инсценировки: «Город в кольце» С. Минина, {37} «Овод» по Э. Войнич, «Железная пята» по Дж. Лондону и «Россия № 2» Г. Майской. Впрочем, однажды, в конце этого второго сезона, Теревсат попробовал вернуться к малым формам агитационного театра. В марте 1922 года вышла программа, состоявшая из двух агитпьес и старых, приносивших раньше успех номеров. В нее вошли пьесы «Победа смерти» Н. Демидова, «Голод» Т. Масленникова, сценка «У ГубРОСТА» Арго и Адуева, тантомореск «Три витязя» Пустынина и частушки в исполнении А. Артвиновой и В. Маликова. «Кому, для чего, на какой предмет нужны эти вещи» — спрашивает рецензент «Экрана» по поводу постановки агитпьес «Голод» и «Победа смерти»47. Однотипные по сюжету, наполненные мелодраматическими эффектами и трескучей риторикой, они были разыграны «тягуче, неискренне и слезливо». Острота и трагедийность проблемы тонули в абстрактной символике и мистике. Сюжет «Голода» сводился к следующему: крестьянин, отказавший в помощи голодающим, получал во сне предсказание кары за грехи. Наутро он находил мертвым своего ребенка. Крестьянин раскаивался в своей скаредности и обращался к зрительному залу с призывом помочь голодающим. Нравоучительность, рассудочность подобных пьес не увлекали ни зрителей, ни актеров. Теревсат, еще недавно чутко улавливавший запросы зрителей, выглядел безнадежно старомодным. По отзывам прессы, лучшими номерами этой программы были старый, еще витебский тантомореск «Витязи» в новом оформлении Комарденкова и частушечный дуэт Артвиновой и Маликова. В обоих номерах текст постоянно обновлялся. Были включены частушки, высмеивающие бюрократизм и волокиту в государственном аппарате. Вопрос об этих недостатках остро стоял на повестке VIII Всероссийского съезда Советов. На сцене уже умирающего Театра революционной сатиры на несколько минут вдруг снова зазвучала задорная злоба дня. «Как-то странно встает в памяти та весна, — вспоминает Е. Драбкина весну 1922 года. — Словно долгий, запутанный сон, в котором идешь-идешь по длинной улице посреди сплошных деревянных заборов, сверху донизу залепленных налезающими друг на друга пестрыми афишами. Кино сулит любовные “трагедии” или же обещает “комические боевики”. Кабаре и варьете зазывают на “Флирт богов”, рестораны приглашают на блины и растегаи, водки, вина, на танцы до утра. А над всем этим блудом бьет по сердцу плакат — черный фон, белый иссохший от голода старик, воздетые в мольбе руки — “Помогите!”»48 И Теревсат как в капле воды отразил противоречивость столичной жизни начала 1922 года. Рядом с «Голодом», «Городом в кольце», «Победой смерти» его афиши рекламировали «самые веселые спектакли в Москве»: «Поташ и Перламутр», «Хорошо сшитый фрак» с участием Разумного и популярного артиста театра и эстрады Борисова. {38} Понимая всю несовместимость таких спектаклей с задачами революционного театра, руководители на эти дни стыдливо переименовывали Теревсат в «Бывший Никитский театр». Три раза в неделю Теревсат, три раза Никитский театр. Труппа одна и та же плюс Борисов… Такая трансформация вызывала поток заслуженных упреков: «То ли сегодня “Город” отложен ввиду отсутствия сборов для “Поташа”, то ли ввиду отсутствия идейности у последнего он отложен для “Города”»49. И прав был рецензент «Театральной Москвы» (1922, № 22), который отмечал, что «нельзя безнаказанно посвящать три дня в неделю “Хорошо сшитому фраку”, а остальные — агитационному искусству. Такое совместительство растлевает и театр и актера». Весной 1922 года Давид Гутман, верный идеям агитационного синтетического театра, покинул Москву, чтобы возглавить коллектив бакинского Сатирагита, возникшего на останках «Летучей мыши». Вслед за ним ушел Разумный. Но, в отличие от Гутмана, он увлекся предпринимательской деятельностью, возможности которой широко открылись вместе с нэпом. Откупив на три года сад Эрмитаж, Разумный стал организатором летних развлечений для нэпманов — театров, ночных кабаре и даже карточного клуба. Предпринимательство целиком подчинило себе все интересы способного актера. Последней постановкой Теревсата (премьера 18 мая) стала пьеса Т. Майской «Россия № 2» о жизни русской эмиграции. Одно из действий пьесы происходило в парижском ресторане. В постановке Теревсата оно было самым впечатляющим. На сцене воспроизводилось парижское кабаре для белоэмигрантов, где исполнялись песни под Изу Кремер и Вертинского, танго и т. д. Постановка «России № 2» была данью новым веяниям и вкусам, которые отчетливо давали себя знать. И не случайно сыгранный всего несколько раз спектакль имел исключительный для Теревсата успех. Публика кричала из зала «спасибо», вызывала автора. Критик Блюм сетовал на то, что так вела себя публика «высокой революционной квалификации — военные курсанты, комсомольцы», и делал вывод, что «революционный класс уже отравился ядом буржуазной культуры, от которой мы недостаточно его предостерегали»50. Об этом же писал и будущий драматург В. З. Масс, его статья была названа «По Сеньке шапка… или о “новом” зрителе»51. Но этот зритель устал от картин голода, разрухи, смертей, с которыми ему пришлось столкнуться в жизни. Он искал зрелища, веселья, развлечений. И «Россия № 2» отчасти удовлетворяла его требованиям. «Россия № 2» стала лишь поводом для закрытия театра. Внутренние противоречия, творческие и организационные, давно подтачивали коллектив. Это лучше всего чувствовали сами руководители, не пожелавшие принять участия в неизбежном финале. Теревсат существовал недолго — около трех лет. В июне 1922 года он был преобразован в Театр Революции (ответственный руководитель В. Э. Мейерхольд). {39} Маленький витебский театрик и его создатель М. Я. Пустынин проложили пути для целого направления, хоть и недолговечного, но оставившего заметный след в истории театра тех лет. Один за другим возникали теревсаты в Ленинграде, Одессе, Тифлисе, Баку, Иркутске, Калуге, Астрахани, Симбирске, Грозном. Современный исследователь, описавший репертуар и спектакли этих театров, пришел к выводу, что «сезон 192021 года, говоря фигурально, вообще проходил под знаком теревсатовского движения»52. Витебский Теревсат можно считать прямым предшественником «Синей блузы», оказавшей в свою очередь серьезное влияние на формирование советской эстрады. Он привлекал злободневностью, агитационностью своих представлений. Здесь стихийно рождались новые жанры политической эстрады, понятной и близкой широким народным массам. Что касается московского Теревсата, то он стал одним из первых театров, построивших свой репертуар на произведениях молодой советской драматургии, и тем самым способствовал ее развитию.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19

  • {24} задачи подсказывали объекты «внутренней» сатиры: разруха, кулак, спекулянт, саботажник и т. д.
  • {26} для молодого советского искусства. Демократические народные традиции эстрады возрождались в новых условиях.
  • {27} и красноармейскую аудиторию, в большей части состоявшую из крестьян.
  • {28} «1042» — номер известного приказа по борьбе с разрухой на железной дороге.
  • {29} выпады, колкие диатрибы, то почему бы не прибавить к этому и сатирический театр!»
  • {32} в Сибирь. Более трехсот спектаклей было сыграно в течение первого сезона в районах Москвы и Московской области.
  • {34} помогает понять трудности, с которыми неожиданно встретился Теревсат, получив в свое распоряжение большое помещение в центре Москвы.
  • {35} была показана «в движении плакатов, орудий труда и раскатов Интернационала, переливающегося из-за кулис на сцену и в зрительный зал»
  • {36} Таинственные цифры 17 – 21 обозначали 1917 и 1921 годы, замыкающие действие. Обозрение состояло из трех актов — Монархия, Демократическая республика, РСФСР.
  • {37} «Овод» по Э. Войнич, «Железная пята» по Дж. Лондону и «Россия № 2» Г. Майской.