Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Урок по ахматовскому




Скачать 146.54 Kb.
Дата30.12.2019
Размер146.54 Kb.
ТипУрок
Н.А.Резніченко, учитель-методист

Олександрійської гімназії м. Києва



http://www.aleksios.kiev.ua/?lang=ua

«Я была тогда с моим народом…»1
Урок по ахматовскому «Реквиему» труден не только в эмоционально-психологическом, но и в поэтологическом и методическом плане. Учитель должен найти оптимальное соотношение между историко-биографическим, литературоведческим, визуальным и музыкальным «материалом», чтобы за 45 минут открыть ученикам главное в семантически многомерном ахматовском тексте. Это «главное» и определит стратегию и «тактику» урока.

На занятии главным стал поиск основ художественного единства «Реквиема» и определение «вектора» его «лирического движения» (Пушкин). Понятно, что этот поиск предполагает выявление центральной темы и мотивного комплекса поэмы, её конфликтных «точек» и реминисцентного слоя, коль скоро в лице автора мы имеем дело с мастером «семантической поэтики»2.

Мастер предлагает начать с выбора цитат, чтобы определить тему занятия и самого текста. Помимо строк из начального четверостишия-«автоэпиграфа», слушатели предлагают следующие цитаты-«заставки»: «Перед этим горем гнутся горы…»; «Звёзды смерти стояли над нами…»; «Это было, когда улыбался / Только мёртвый, спокойствию рад…»; «Ты сын и ужас мой»; «Уже безумие крылом / Души накрыло половину…»; «И я молюсь не о себе одной…»; «Я вижу, я слышу, я чувствую вас…»; «Хотелось бы всех поимённо назвать…»; «Для них соткала я широкий покров…» и др. Эта несложная работа позволяет уже на начальном этапе занятия выявить смысловые лейтмотивы «Реквиема»: смерть – безумие – молитва – память. Из их художественной «суммы» и слагается «вектор» «лирического движения»: через «царство мёртвых» – отчаяние – безумие – душевное «окаменение» – к прозрению, осознанию своего долга перед безвинно убиенными и преодолению безумия и смерти силой молитвы, памяти и «царственного Слова».

Следующий этап – анализ названия поэмы в сопоставлении с «Реквиемом» Моцарта и в контексте творческих историй этих произведений, что позволит увидеть, как тесно сближаются две великие поминальные мессы, преодолевая границы искусств. Очень важным является здесь свидетельство Л.К. Чуковской – ближайшего друга Ахматовой второй половины 30-х – 40-х гг. и одной из самых надёжных хранительниц стихов «Реквиема» в памяти, пока он, наконец, не был доверен бумаге: «В те годы Анна Андреевна жила, заворожённая застенком, требующая от себя и других неотступной памяти о нём, презирающая тех, кто вёл себя так, будто его и нету. /…/ Анна Андреевна, навещая меня, читала мне стихи из «Реквиема» /…/ шёпотом, а у себя в Фонтанном Доме не решалась даже на шёпот; внезапно, посреди разговора, она умолкала и, показав мне глазами на потолок и стены, брала клочок бумаги и карандаш, потом громко произносила что-нибудь очень светское: «Хотите чаю?» или: «Вы очень загорели», потом исписывала клочок быстрым почерком и протягивала мне. Я прочитывала стихи и, запомнив, молча возвращала их ей. «Нынче такая ранняя осень», – громко говорила Анна Андреевна и, чиркнув спичкой, сжигала бумагу над пепельницей.

Это был обряд: руки, спичка, пепельница, – обряд прекрасный и горестный»3.

Важнее всего здесь, конечно, слово «обряд», за которым – ежедневный и многолетний, беспримерный в истории культуры поминальный ритуал: «стихи /…/, слагаемые, запоминаемые, произносимые шёпотом или про себя не потом и даже не просто по горячим следам, а синхронно, постоянно, в течение ряда лет, само слагание этих стихов есть не только факт истории и литературы, но поминальный обряд в строгом смысле этого слова – по всем жертвам»4.

Далее занятие протекает в «жанре» медленного чтения, сопровождаемого вопросами к тексту.

– Укажите время и опишите место событий, воссозданных в разделе «Вместо предисловия» (в качестве видеосопровождения – фрагмент «Тюремная очередь под Крестами» из фильма «Софья Петровна» по одноименной повести Л.К. Чуковской).

– Почему, описывая «тюремные очереди в Ленинграде», автор активно использует неопределённые местоимения и наречия?

– Почему слово «опознал» взято Ахматовой в кавычки?

– Какие ассоциации вызывает «женщина с голубыми губами»? Что произошло с её голосом, улыбкой и лицом?

Уже с первых строк в «Реквиеме» разворачивается картина ужасающего, нечеловеческого инобытия – будь то «иносуществование» помрачённого разума, предельное «оцепенение» души или экзистенциалистское «бытие для смерти», «жизнь в смерти». Реализация этого страшного оксюморона порождает топос дантовского ада – с той лишь разницей, что Данте, хоть и ведомый Вергилием, двигался по преисподней собственным путём, а лирическая героиня Ахматовой – в тесной веренице теней. Люди в тюремной очереди – это именно тени с «голубыми губами» мертвеца, передавленным страхом голосом («там все говорили шёпотом») и «чем-то вроде улыбки», скользящим «по тому, что некогда было лицом». Слово «опознал», как клише из лексикона тюремно-следственных действий, усиливает «эффект очуждения» и семантику смерти: чаще всего «опознают» труп – живого человека узнают.

Тему бытия в смерти подхватывают образы пространства в «Посвящении». Это пространство наполнено «смертельной тоской», горем, перед которым «гнутся горы», и режущими звуками. Как анормальный мир, деформированный ужасом террора, оно подчёркнуто отделено от мира обыденного бытия:

Для кого-то веет ветер свежий,

Для кого-то нежится закат –

Мы не знаем, мы повсюду те же,

Слышим лишь ключей постылый скрежет

Да шаги тяжёлые солдат.

Подымались как к обедне ранней,

По столице одичалой шли,

Там встречались, мёртвых бездыханней,



Солнце ниже и Нева туманней /…/

(здесь и далее курсив в цитатах мой – Н.Р.)

Ненормальность «страшного мира» «Реквиема» подчёркнута и на реминисцентном уровне: «каторжные норы» Ахматовой противостоят «каторжным норам» пушкинского «Во глубине сибирских руд…», поскольку в них не «доходит» «свободный глас» поэта: автор «Реквиема», в сущности, такой же узник, как и жертвы репрессий, ставшие «лагерной пылью».

Сознание лирической героини раздваивается, она видит себя со стороны и говорит о себе в третьем лице:

Приговор… И сразу слёзы хлынут,

Ото всех уже отделена,

Словно с болью жизнь из сердца вынут,

Словно грубо навзничь опрокинут,

Но идёт… Шатается… Одна.

Это мотив подхвачен во втором и третьем стихотворениях:

Эта женщина больна,

Эта женщина одна.

/…/

Нет, это не я, это кто-то другой страдает.



Я бы так не могла, а то, что случилось,

Пусть чёрные сукна покроют,

И пусть унесут фонари…

Ночь.


Последняя строка – прозрачная цитата из стихотворения А. Блока «Ночь, улица, фонарь, аптека…», входящего в цикл «Пляски смерти». В восьмом стихотворении «К смерти» Ахматова процитирует одно из самых трагических стихотворений погибшего в ГУЛАГе О. Мандельштама «За гремучую доблесть грядущих веков…». Ср.:

Ахматова:

Мне всё равно теперь. Клубится Енисей,

Звезда Полярная сияет.

И синий блеск возлюбленных очей

Последний ужас застилает.


Мандельштам:

Уведи меня в ночь, где течёт Енисей

И сосна до звезды достаёт,

Потому что не волк я по крови своей,

И меня только равный убьёт.


Блистательно используя «упоминательную клавиатуру» (Мандельштам), Ахматова вызывает страдальческие тени ушедших и погибших друзей-поэтов, а также мученические тени декабристов К. Рылеева и А. Бестужева-Марлинского – издателей и авторов литературного альманаха «Полярная звезда».

Говоря о психологическом строе «Реквиема», необходимо процитировать И. Бродского: «Для меня самое главное в «Реквиеме» – это тема раздвоенности, тема неспособности автора к адекватной реакции. Понятно, что Ахматова описывает в «Реквиеме» все ужасы «большого террора». Но при этом она всё время говорит о том, что близка к безумию. /…/ Пишущий человек может переживать своё горе подлинным образом. Но описание этого горя – не есть подлинные слёзы, не есть подлинные седые волосы. Это всего лишь приближение к подлинной реакции. И осознание этой отстранённости создаёт действительно безумную ситуацию.

«Реквием» – произведение, постоянно балансирующее на грани безумия, которое привносится не самой катастрофой, не утратой сына, а вот этой нравственной шизофренией, этим расколом – не сознания, но совести. Расколом на страдающего и на пишущего. Тем и замечательно это произведение. Конечно, «Реквием» Ахматовой разворачивается как настоящая драма, как настоящее многоголосие. Мы всё время слышим разные голоса – простой бабы, то вдруг – поэтессы, то перед нами Мария. Это всё сделано как полагается: в соответствии с законами жанра реквиема. Но на самом деле Ахматова не пыталась создать народную трагедию. «Реквием» – это всё-таки автобиография поэта, потому что всё описываемое – произошло с поэтом»5.

Насколько прав Бродский в своей оценке «Реквиема» – тема последующей дискуссии. Чтобы подкрепить pro et contra, мастер предлагает проследить, как образ лирического «я» «Реквиема» обогащается историко-культурными параллелями и ассоциациями, расширяя локальный образ материнского горя до широкого эпического пространства – «от гротескно улыбающегося мертвеца через карикатурный Ленинград, который «привеском болтался возле тюрем», – к полкáм осуждённых, и далее к корчащейся «безвинной Руси»6.

В первом стихотворении лирическая героиня отождествлена с русской крестьянкой 7, у которой «уводят» на казнь мужа:

Уводили тебя на рассвете,

За тобой, как на выносе, шла,

В тёмной горнице плакали дети,

У божницы свеча оплыла.
На губах твоих холод иконки,

Смертный пот на челе… Не забыть!

Буду я, как стрелецкие жёнки,

Под кремлёвскими башнями выть.

«Народный» контекст здесь создают архаизмы, относящиеся к крестьянскому быту: «вынос», «горница», «божница», «иконка», «чело», «жёнки», «выть» (в значении плакать от горя). «Фольклорной обобщённости способствует ритмическая форма: трёхстопный анапест с перекрёстными женско-мужскими рифмами»8. Сравнение со «стрелецкими жёнками» придаёт образу героини историческую глубину и трагедийность, эксплицируя тему жестокого царя-тирана, царя-палача, угнездившегося в Кремле. Здесь можно подключить к разговору «Стансы», написанные Ахматовой в Страстную неделю 1940 года и несущие более очевидный антисталинский подтекст:

Стрелецкая луна. Замоскворечье… Ночь.

Как крестный ход, идут часы Страстной Недели…

Я вижу страшный сон. Неужто в самом деле

Никто, никто, никто не может мне помочь.
В Кремле не надо жить – Преображенец прав,

Там зверства древнего ещё кишат микробы:

Бориса дикий страх и всех иванов злобы,

И самозванца спесь взамен народных прав.

С нашей точки зрения, Ахматова могла включить эти стихи в состав «Реквиема», но не сделала этого по трём причинам: 1) оппозиция «Москва / Петербург»; «дикие московские цари-тираны / просвещённый монарх Пётр I («Преображенец»)» неизбежно ослабляла тему бесчеловечной тирании власти; 2) «рациональная» психологическая поэтика «Стансов» входила в противоречие с поэтикой «безумия» и омертвения души; 3) темы «стрелецкой луны» и «Страстной недели» неоправданно дублировали тему «стрелецких жёнок» и особенно тему Богородицы, затрудняя её неожиданное и острое развёртывание в заключительных частях поэмы.

Во втором стихотворении вводится тема «тихого Дона», продолжающая тему народно-исторической трагедии, заданную «стрелецкими жёнками». Первая строка – «цитата» из казачьей песни, которая под пером Ахматовой становится погребальным плачем9:

Тихо льётся тихий Дон,

Жёлтый месяц входит в дом.
Входит в шапке набекрень.

Видит жёлтый месяц тень.


Эта женщина больна,

Эта женщина одна.


Муж в могиле, сын в тюрьме,

Помолитесь обо мне.

«Жёлтый месяц» «в шапке набекрень» – с одной стороны, эксплицирует образ бравого казака, а с другой вводит тему страшного гостя – вестника смерти, являющегося «в дом» по ночам. Ср.: «Чтоб я увидела верх шапки голубой / И бледного от страха управдома» («К смерти»). «Жёлтый» цвет задаёт тему Петербурга Достоевского и Блока – города-призрака, города мёртвых, подхватываемую в третьем стихотворении и трансформируемую в тему «царскосельской весёлой грешницы» в четвёртом, которая ещё раз прозвучит во второй части «Эпилога»: «/…/ Ни в царском саду у заветного пня, / Где тень безутешная ищет меня /…/». Тема «тени», ассоциативно заданная в прозаическом вступлении к поэме и подхваченная в «казачьем» стихотворении, в финале «Реквиема» обретает новую семантику: она «уже выводится здесь за пределы мотива жизни в смерти, поскольку в «Эпилоге» выстраивается иное смысловое пространство – пространство восторжествовавшей памяти, и в нём «тень безутешная» – это тень невозвратного, перечёркнутого террором прошлого, прошлой счастливой жизни, которой нет места в траурном пространстве памяти»10.

Четвёртое стихотворение вводит страшные реалии исторического времени и обрывается рыданием: «последний стих должен был, вероятно, поведать о расстрелах в подвалах Лубянки»11:

/…/ Как трёхсотая, с передачею,

Под Крестами будешь стоять

И своею слезой горячею

Новогодний лёд прожигать.

Там тюремный тополь качается,

И ни звука – а сколько там

Неповинных жизней кончается…

При всей автобиографичности четвёртого стихотворения, подчёркнутой, по зоркому наблюдению Е. Эткинда, ритмико-интонационными «цитатами» из ранней ахматовской лирики («Сжала руки под тёмной вуалью…», «Настоящую нежность не спутаешь…» и другие примеры излюбленного молодой Ахматовой «трёхударного дольника, основанного на анапесте»12), стихи о «царскосельской весёлой грешнице» исподволь вводят евангельскую тему, столь мощно резонирующую во второй части «Распятия»:

Магдалина билась и рыдала,

Ученик любимый каменел,

А туда, где молча Мать стояла,

Так никто взглянуть и не посмел.

Лирическая героиня Ахматовой стоит «трёхсотая, с передачею» под Крестами, а Богородица – у подножия Креста. Само это стояние окликает католическую «формулу» «Stabat Mater dolorosa» (дословно «стоит мать плачущая»). Евангельский контекст отбрасывает свою «тень» на строки «И своею слезой горячею / Новогодний лёд прожигать», а «тюремный тополь» становится символико-метафорическим аналогом Иисуса Христа, как дерево, наиболее «воцерковлённое» в русской поэзии13. Тема Христа эксплицируется в шестом стихотворении: «/…/ О твоём кресте высоком / И о смерти говорят». Здесь имплицитно – на уровне реминисценций – задаётся тема отца (не только небесного, но и земного), звучащая в первом катрене «Распятия»:

Лёгкие летят недели.

Что случилось, не пойму,

Как тебе, сынок, в тюрьму

Ночи белые глядели /…/

Как замечательно показала Т. Пахарева, подчёркнутая строка – это цитата из стихотворения Н. Гумилёва «Наступление»: «И залитые кровью недели / Ослепительны и легки». «Лёгкие недели» Ахматовой в этом контексте прочитываются как «залитые кровью»14 в помутившемся сознании матери.

Образ-статуя Девы Марии становится памятником всем плачущим матерям и символом трагического материнства как такового, а «красная ослепшая стена» – Стеной плача и местом молитвы за всех невинно убиенных. Заданная образом «камня» и лейтмотивом «окаменения» в «Приговоре» («И упало каменное слово / На мою ещё живую грудь»; «Надо, чтоб душа окаменела, / Надо снова научиться жить»15) и в «Уже безумие крылом…» («окаменелое страданье»), тема памятника претворяется в тему исторической Памяти, противостоящей смерти и забвению. В «Распятии» лейтмотив окаменения и «скорбного бесчувствия» «переадресуется» Магдалине и апостолу Иоанну («Магдалина билась и рыдала, / Ученик любимый каменел») с тем, чтобы в «Эпилоге» быть отброшенным вовсе. Здесь происходит духовное пробуждение лирической героини, выходящей из оцепенения и безумия, – мощное нарастание её субъектной активности: «узнала я…», «и я молюсь…», «я вижу, я слышу, я чувствую вас…», «для них соткала я…», «о них вспоминаю всегда и везде, о них не забуду…», «согласье на это даю торжество…» и т.д.

Дойдя до последней точки экзистенциального отчаяния («Приговор», «К смерти», «Уже безумие крылом…»), «лирическое движение» «Реквиема» в «Эпилоге» выходит к теме вечной и поименной Памяти всех мучеников, овеществлённой в трагических образах «жёстких страниц клинописи», «отнятого списка» и «памятника» и ассоциативно связанных с ними каменных скрижалей Завета и свитка-рукописи, которую оставляет после себя поэт. В этом же ряду – «широкий покров», сотканный поэтом «из бедных, у них же подслушанных слов». Образ Богородицы, Матери и Поэта сливаются в высшем поэтическом единстве, замыкаемом в финале образом плачущей статуи:

И пусть с неподвижных и бронзовых век,

Как слёзы, струится подтаявший снег,

И голубь тюремный пусть гулит вдали,

И тихо идут по Неве корабли.

Плачущая статуя поэта, поставленная по его воле у стен ленинградской тюрьмы «Кресты», аналогична мироточащей иконе Девы Марии, стоящей у подножия Животворящего Креста, а «голубь тюремный» – евангельскому голубю над крещенской купелью Иордана, за который у Ахматовой представительствует северная Нева.

Таким образом, написанные в разное время, стихотворения «Реквиема» являют читателю единую и блестяще продуманную композицию, «лирическое движение» которой устремлено к катарсису чрез нарастание трагизма отчаяния. «После той бездны безумия и гибели, в которую, как в воронку, затягивает читателя на протяжении почти всей основной части текста, торжество полностью свершённого поминального обряда в «Эпилоге» воспринимается как торжество над самой смертью»16.



Занятие заканчивается звучанием начала оратории «Stabat Mater dolorosa» Д.Б. Перголези и фрагментом «Русский Христос» из фильма «Андрей Рублёв» режиссера Андрея Тарковского.

1 В основу урока положены наблюдения и концептуальные выводы киевской исследовательницы поэзии А. Ахматовой Т.А. Пахаревой. См.: Пахарева Т.А. «Под крылом у гибели»: «Реквием» Анны Ахматовой (Анализ поэтики) // «Всесвiтня лiтература», 2002, № 11. С. 49 – 51.

2 См.: Левин Ю.И., Сегал Д.М., Тименчик Р.Д., Топоров В.Н., Цивьян Т.В. Русская семантическая поэтика как потенциальная культурная парадигма // Смерть и бессмертие поэта: Материалы международной научной конференции, посвящённой 60-летию со дня гибели О.Э. Мандельштама (Москва, 28 – 29 декабря 1998 г.). М.: Мандельштамовское общество, РГГУ, 2001. С. 282 – 316.

3 Чуковская Лидия. Записки об АннеАхматовой. Кн. 1. 1938 – 1941. М.: Книга, 1989. С. 7 – 8.

4 Топоров В.Н. Об историзме Ахматовой // Russian Literature, XXVIII, 1990. С. 294.

5 Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским. М.: Независимая газета, 1998. С. 243 – 244.

6 Эткинд Е.Г. Там, внутри. О русской поэзии XX века. СПб.: Максима, 1995. С. 364.

7 Не забудем, что Ахматова с детства была воспитана на «крестьянской» поэзии Некрасова и что одним из самых любимых её произведений была поэма «Мороз, Красный Нос».

8 Эткинд Е.Г. Там, внутри. О русской поэзии XX века. С. 347.

9 «По ритму эта песня парадоксально восходит к песням колыбельного склада» // Эткинд Е.Г. Там, внутри. С. 348.

10 Пахарева Т.А. «Под крылом у гибели»: «Реквием» Анны Ахматовой. С. 50.

11 Эткинд Е.Г. Там, внутри. 351.

12 Там же. С. 349.

13 Эпштейн М.Н. «Природа, мир, тайник вселенной…»: Система пейзажных образов в русской поэзии. М.: Высшая школа, 1990. С. 54 – 55.

14 Пахарева Т.А. «Под крылом у гибели». С. 51.

15 Последняя строка – ещё одна реминисценция, окликающая по контрасту «Новую жизнь» Данте.

16 Пахарева Т.А. «Под крылом у гибели». С. 51.



Каталог: wp-content -> uploads -> 2017
2017 -> Биография Фёдора Конюхова это история жизни уникального и невероятно одарённого человека. Большинство людей знает его как отважного и неутомимого путешественника, покорившего самые высокие горные вершины и в одиночку переплывшего океаны
2017 -> Дагестанская медицинская академия
2017 -> Кабардино-балкарский государственный
2017 -> Новая дипломатия
2017 -> Рабочая программа дисциплины «Литература» для 5 – 9 классов
2017 -> Материальные и социокультурные интенции евразийской интеграции: о чем говорит историческая память