Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Труд В. Матезиуса «Функциональный анализ современного английского языка на общелингвистической основе»: сетевой проект




страница2/14
Дата25.06.2017
Размер3.06 Mb.
ТипРеферат
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14
Конверсия в английском языке

В отличие от Матезиуса, А. И. Смирницкий призывает не переоценивать значение конверсивного перехода в английском языке. Он указывает, в частности, на тот факт, что, несмотря на формальное сходство номинатива существительного и глагольного инфинитива, нельзя забывать, что эти формы являются частью определенных парадигм, а эти парадигмы далеко не тождественны друг другу. Напр., можно сравнить существительное love love's loves loves* и глагол to love he loves loved loving loved [p. p.]). В то же время чешский ученый Й. Пепрник считает, что точка зрения Смирницкого не вполне соответствует языковой действительности, поскольку в современном английском языке конверсия – вполне живая тенденция, служащая для обогащения экспрессивных возможностей языка. Стремление к такому обогащению Б. Трнка выделил как важную причину конверсии существительных в глаголы (B. Trnka, On the Syntax of the English Verb from Caxton to Dryden, TCLP 3 (Praha 1930), str. 13.).

Стр. 76 Новейшие (т.е. современные Вахеку) исследования о глагольном виде

Прежде всего, это работы о глагольном виде в чешском и старославянском языках. Кроме работ самого Матезиуса (O kon­kurenci vidů v českém vyjadřování slovesném (SaS 4, 1938, str. 15—19 = = ČOJ, str. 195—202)), это статьи И. Полдауфа Mechanismus slovesných vidů v nové češtině (ÖCF 1, 1942, str. 1—9); Atemporálnost jako gramatická kategorie českého slovesa? (SaS 11, 1949, str. 121—132); Podíl mluvnice a nauky o slovníku na problematice slovesného vidu (Studie a práce linguistické 1 [Havránkův sborník], Praha 1954, str. 200—223) и большая монография А. Достала Studie o vidovém systému v staroslověnštině (Praha 1954). Глагольным видом в английском языке на тот момент занимались M. Jindry (K otázkám slo­vesného vidu se zvláštním zřetelem k češtině a angličtině, Universitas Carolina 1956, Philologica 2, č. 1, str. 77—102) и J. Krámský (Slovesný vid v angličtině..., CJŠ 3, 1959/60, str. 342 — 352).

Стр. 91 Критика определения предложения, данного Матезиусом

Недостаток Матезиусова определения предложения заключается, с т.з. Вахека, в том, что при такой формулировке может создаться впечатление, что в предложении всегда прежде всего реализуется коммуникативная функция (věcné sdělení), тогда как функции выражения (výraz) и влияния на слушателя (apel) (в соответствиии с терминологией, предложенной Бюлером) остаются в тени. Коммуникативная функция (Darstellung в терминологии Бюлера) действительно доминантна в современных языках, но существуют целые категории высказываний, в которых отчетливо проявляется какая-либо из двух других функций, а потому достоверное определение предложения не должно исключать предложений, где коммуникативная функция не является основной. Вахек предлагает, в свою очередь, следующее определение: Предложение – это элементарное и осуществляемое при помощи языковых средств выражение точки зрения на некий факт действительности. Такое определение, по его мнению, распространяется лишь на действительные предложения, существующие в языке, благодаря уточнению «при помощи языковых средств» (в отличие от определения Скалички), и выгодно отличается от определения Матезиуса тем, что не ограничивается предложениями с чисто коммуникативной функцией. Определение Матезиуса сходно с определением, данным предложению C. и W. Stern в книге Die Kindersprache (2. изд., Leipzig 1920).


Стр. 93 Вопросы актуального членения предложения

Матезиус подробнее излагает свои взгляды на актуальное членение предложения в статье O tak zvaném aktuálním členění věty (SaS 5,


1939, str. 171—174 = ČOJ, str. 234—242). Теория актуального членения предложения была принята практически всеми чехословацкими языковедами, в особенности молодым поколением богемистов. Важные работы на эту тему к моменту выхода книги создали под влиянием Матезиуса Ф. Данеш и М. Докулил (F. Daneš, монография Intonace a věta ve spisovné češtině (Praha 1957); Daneš—M. Dokulil K tzv. významové a mluvnické výstavbě věty (VPSJ, str. 231—246). Иногда они употребляют термин kontextové členění věty (контекстное членение предложения), практически синонимичный термину «актуальное членение предложения».
Взгляды Матезиуса на проблематику порядка слов в английском языке и его теория актуального членения предложения также стали отправной точкой для собственных исследований Я. Фирбаса в области синтаксиса. Он принимает матезиусовскую теорию, согласно которой словопорядок – это результат взаимодействия различных принципов, которые могут различаться по характеру и интенсивности в зависимости от конкретного языка, однако оспаривает мнение Матезиуса, что по причине недостаточной гибкости словопорядка английский язык приспособлен к тема-рематическому членению высказывания в меньшей степени, чем чешский – напр., в статье о функциональном подходе к «естественному порядку слов» A Functional View of ‘ordo naturalis’. Развивая собственную теорию и применяя основы актуального членения к материалу современного английского и частично староанглийского языка, Фирбас сталкивается с невозможности буквально перевести термин aktualni členěni на английский язык без потери исходного смысла и вводит понятие Functional Sentence Perspective (FSP), оторое представляется ему наиболее удачным и употребляется до сих пор. (Напр., J. Firbas, Poznámky k problematice anglického slovního pořádku s hlediska aktuálního členění větného, SPFFBU 1956, а также K otázce nezákladových podmětů v současné angličtině, ÖMF 39, 1957, str. 22—42, 165—173; Some Thoughts on the Function of Word Order in Old English and Modern English, SPFFBU 1957, A 5, str. 72—100; Thoughts on the Communicative Function of the Verb in English, German and Czech, Brno Studies in English 1, 1959, str. 39—68; More Thoughts on the Communicative Function of the English Verb, SPFFBU 1959, A 7, str. 74—98)

Стр. 101 Типы предикации

Й. Вахек наглядно продемонстрировал различия между тенденцией чешского языка к глагольной предикации и английской тенденции к именной предикации, сравнив равноценные чешские и английские контексты в своей статье Notes on the so-called Complex Condensation in Modern English (SPFFBU 1955, A 3, str. 63—77)
Стр. 124 Категория состояния

Й. Вахек: выражения типа abroad, aboard, afraid и т.д. выражают состояние субъекта и являются обычно частью предиката, а не определением. Поэтому их иногда относят к самостоятельной словесной категории под названием predicativum. В особенности это справедливо для советских англистов, которым категория predicativum (или категория состояния) хорошо знакома в родном языке – напр., Ильиш Б. А., Современный английский язык; Л.О. Пипаст, К вопросу о категории состояния в английском языке. Тем не менее, существование такой категории в английском языке не было доказано в достаточной мере. Напр., упрощение a-building > > building, о котором упоминает Матезиус, не слишком хорошо сочетается с наличием подобной категории – если бы в пору существования форм типа a-building категория состояния была в английском языке живой граматической категорией, можно предположить, что не эти формы не исчезли бы полностью... ) На вопрос, имеет ли место категория состояния в чешском языке, положительно отвечает М. Комарек (K otázce predi­kativa (kategorie stavu) v češtině, Sborník VŠP v Olomouci, Jazyk a lite­ratura 1954, str. 7—25), отрицательно – Ф. Травничек (K otázce slovních druhů v češtině, SaS 17, 1956, str. 6—18; diskuse tamže, str. 160—168).


Стр. 141 Категория падежа в английском языке

Й. Вахек: вопрос о количестве падежей английской именной флексии остается весьма сложным. Исходя из чисто формальной точки зрения, H. Sweet выделяет только common case и possessive case, а О. Есперсен допускает также существование субъективного, объективного и посессивного падежей. Напротив, исследователи, исходящие из функции, различают четыре и более падежей (M. Deutschbein четыре, I. Poldauf шесть и т.д.). Й. Вахек считает необходимым выдерживать равновесие между формой и функцией, чтобы дать удовлетворительный ответ на этот вопрос. По его мнению, т.н. possessive case не является в английском языке падежом в прямом смысле слова; скорее, это форма, приближающаяся к имени прилагательному с посессивным значением (J. Va­chek, Notes on the English Possessive Case (ČMF-Phil 7, 1955, str. 11—15); А. М. Мухин, О категории падежа в современном английском языке (Вопросы Языкознания 1957, № 2, стр. 19—30).


Стр. 168 Наречия в английском языке

Интересно, что староанглийский язык в отношении адвербиального определения более походит на современный чешский и немецкий, нежели на английский в его современном состоянии. Об этом свидетельствует и исследование Й. Крамскего, показавшее, что староанглийские тексты содержат существенно больший процент наречий, чем их новоанглийские эквиваленты, точно им соответствующие (статья J. Krámského Statistický pohyb ve vývoji angličtiny, Univ. Carolina, Philologica, vol. 1, 1955, No. 1, str. 59—65.). Об аналитических тенденциях в современном английском языке пишет также Б. Трнка (Analysis and Synthesis in English, ESts 10, 1928, str. 138—144.


180 Порядок слов в чешском и английском языках

Свои взгляды на проблемы порядка слов в чешском и английском языке Матезиус высказал также в статье Základní funkce pořádku slov


v češtině (SaS 7, 1941, str. 169—180 = ÖOJ, str. 327—352). Ф. Травничек придерживается другого мнения, выраженного им в статьях Základy českoslo­venského slovosledu (SaS 3, 1937, str. 78—86) и Slovosled při důrazu (SaS 5, 1939, str. 131—144). Позднее чешским порядком слов с функциональной точки зрения занимались Ф. Данеш в своей монографии Intonace a věta ve spisovné češtině (Praha 1957) и статье K otázce pořádku slov v slovanských jazycích (SaS 20, 1959, str. 1—10), а также F. Kopečný в работе Základy české skladby, Praha 1957 (str. 37—40). Порядок слов в английском языке рассматривал с функциональной точки зрения Я. Фирбас в работах Poznámky k problematice anglického slovního pořádku s hlediska aktuálního členění větného, SPFFBU 1956 и др., упомянутых в примечании к стр. 93)
Как было сказано выше, хотя темой данной книги является прежде всего английский язык, особый подход Матезиуса к описанию языка с позиций контрастивного анализа позволяет получить достаточно широкое представление о грамматической системе не только английского, но и чешского языка. В одном из сравнительно недавних исследований Яна Нечасова (Jana Nečasová), молодой чешский филолог, использовала именно этот аспект данного труда. Ее работа озаглавлена Český imperativ v negaci a vidové korelaci (Чешский императив в отрицательной форме и с точки зрения видовой корреляции). Автор ссылается на критерии глагольного вида и способы его выражения в чешском языке, описанные Матезиусом. Этот факт, как кажется, доказывает (хотя и несколько опосредованно), что труд Матезиуса не утратил своей актуальности и по сей день.

3. ФУНКЦИОНАЛЬНЫЙ АНАЛИЗ СОВРЕМЕННОГО АНГЛИЙСКОГО ЯЗЫКА НА ОБЩЕЛИНГВИСТИЧЕСКОЙ ОСНОВЕ


ВВЕДЕНИЕ


О НАУЧНОМ ПОДХОДЕ К ИЗУЧЕНИЮ ЯЗЫКА



  1. Направления лингвистического анализа

Прежде всего необходимо уточнить, что эти заметки представляют собой введение в теоретическое, а никак не в практическое изучение английского языка. Поэтому сначала нужно сказать несколько слов о языкознании как о научной области.

Языкознание начало развиваться как систематическая наука в начале прошлого века. Его родоначальниками были датчанин Расмус Раск (1787 – 1832) и немец Франц Бопп (1791 – 1867). На примере сравнения различных древних европейских и азиатских языков они выяснили, что некоторые языки являются генетически родственными, а более подробный сравнительный анализ одинаковых или похожих особенностей родственных языков может выявить общую для этих языков древнюю стадию развития. Метод, которым они пользовались – так называемый метод историко-генетического сравнения – господствовал в научном языкознании на протяжении всего 19 века и достиг расцвета в младограмматической школе, виднейшими представителями которой были Карл Бругманн (1849 – 1919), Бертольд Дельбрюк (1842 – 1922) и Германн Пауль (1846 – 1921).1

Одним из наиважнейших тезисов младограмматической школы было утверждение, что фонетические изменения происходят под влиянием фонетических законов, которые не знают исключений. Тем самым младограмматики установили в языкознании жесткие правила. Они добились замечательных результатов, но у такого подхода были и свои недостатки. Слишком переоценивая исторический метод, то есть изучение изолированных языковых явлений в их развитии, они упускали из поля зрения языковую систему как единое целое. (В области англистики можно привести в пример прекрасную во всех иных отношениях и некогда очень популярную грамматику Райта.2) Хотя их грамматики были также описательными (несмотря на то, что «дескриптивное» неисторическое языкознание младограмматики считали ненаучным), однако, как правило, это были грамматики древних стадий развития языка. Другим изъяном младограмматической школы было то, что она изучала только язык письменных памятников, а значит, искусственно упрощенный материал, так как письмо не передает все аспекты языка (тем более с точки зрения языковых особенностей). – Помимо того, язык письменных памятников обусловлен стилем, присущим каждому конкретному памятнику, и не может дать нам полного представления о языке. Об этом говорит и пример назывных предложений в английском языке. В староанглийском назывные предложения, конечно, существовали, но в сохранившихся литературных памятниках они не встречаются, так как стиль этих памятников не допускал таких предложений; в среднеанглийском мы видим их в большом количестве, преимущественно в драматургии; в 18 веке они отсутствуют в эссе, зато часто встречаются в драматургии и реалистическом романе. Третий недостаток младограмматической школы заключался в том, что ее последователи смотрели на язык исключительно с точки зрения читающего (слушающего), совершенно забывая о не менее важной точке зрения пишущего (говорящего).

Однако исторический анализ – лишь одно из направлений лингвистики 19 века. Родоначальником другого направления был немецкий исследователь Вильгельм фон Гумбольдт (1767 – 1835). Он руководствуется методом сравнительного анализа, то есть сравнивает языки безотносительно к их родству, чтобы глубже изучить их особенности и точнее установить характерные различия между ними (ср. свободный порядок слов в чешском языке и фиксированный, грамматикализованный – в английском).3 Направление Гумбольдта изначально отличается широким кругозором, в область его интересов входят и экзотические, неиндоевропейские языки, что само по себе предполагает использование синхронного метода, то есть исследование данного языка на данном временном срезе.
То, что для исследования неиндоевропейских языков, о древнем состоянии которых мы чаще всего ничего не знаем, нужны иные методы, непривычные для индоевропейского языкознания, стало ясно в первой четверти 20 века, когда Антуан Мейе и Марсель Коэн издали свой совместный труд обо всех известнейших языках мира (Les langues du monde, Paris 1924). В качестве описания индоевропейских языков приведена лишь их история с диахронической точки зрения; неиндоевропейским же языкам дана лингвистическая характеристика с точки зрения синхронии.
Однако было бы ошибкой полагать, что разница между методами состоит лишь в том, можно ли с их помощью узнать историю данного языка или нет. Гумбольт пользовался синхронным методом принципиально. Можно было бы ожидать, что с его помощью он придет к пониманию языка как системы. Но Гумбольдт сам поставил себе преграду на этом пути, настаивая на том, что речь – не ergon (творение), но energeia (творчество). Таким образом, взгляд на язык как на систему отошел на задний план, и внимание сосредоточилось на конкретных высказываниях. Так в лингвистику вошел незваным гостем элемент психологии. Однако психология на данный момент наука настолько неопределенная, что применение психологических методов в лингвистике означало бы перенос путаницы из одной науки в другую.4 Другое заблуждение школы Гумбольдта заключается в попытке установить причинно-следственную связь между характеристиками языка и национальным характером. Трудно сказать, что из двух тяжелее поддается пониманию; таким образом, одно неизвестное объясняется через другое.

Направление Гумбольдта также развивалось, но даже за сто с лишним лет ему не удалось выработать столь же точный метод, как у младограмматиков. Гумбольдтовский метод привлекает многих ученых, однако каждый из них привносит в него нечто свое. Языкознание Гумбольдта переживало расцвет преимущественно в шестидесятых – восьмидесятых годах 19 века. Его последователи публиковались главным образом в журнале “Zeitschrift für Völkerspsychologie” под редакцией М. Лацаруса (1824 – 1903) и Г. Штейнталя (1823 – 1899). Одновременно с ними в том же направлении работал Георг фон дер Габеленц (1840 – 1893), позднее – Франц Николаус Финк (1867 – 1910) и в особенности психолог Вильгельм Вундт (1852 – 1920), посвятивший речи первые два тома своего труда “Völkerspsychologie” (Leipzig, 1900 – 1920). Макс Дойчбайн (автор систематического труда “System der neuenenglischen Syntax”, Götchen, 1917) в своем многотомном труде “Handbuch der Englandkunde” попытался связать особенности английского языка с характером англичан.5

Попытки составить характеристику языка имеют еще один источник, на этот раз чисто практический. Он восходит к эпохе гуманизма, когда возникло стремление писать на правильной, «цицероновой» латыни. Тогда же начали появляться справочники (так называемые «антиварвары»), указывающие, что допустимо в правильной латыни, а что нет. Такие справочники в определенном смысле представляли собой попытку охарактеризовать язык как с положительной, так и с отрицательной стороны. В наше время с подобной точки зрения пишутся стилистики современных языков, особенно в Германии. В некоторых из них, написанных учеными-лингвистами, применяются методы сравнительного анализа и делаются интересные выводы для картины данного языка. (См., напр., Филипп Аронштайн, “Englische Stilistik, Berlin, 1923).

Третье направление лингвистической мысли, определяющее эволюцию языкознания в 19 веке, характеризуется современным развитием фонетики. Начиная с середины 19 века, фонетика заняла важное место в ряду наук, занимающихся языком. С направлением Гумбольдта фонетика сходится в том, что изучает языковой материал в синхронии. Но, в отличие от школы Гумбольдта, предмет изучения для фонетики – звучащая речь во всей ее полноте. Тогда как последователи Гумбольдта выбирает для исследования лишь наиболее значимые элементы языка, фонетика с помощью приборов идентифицирует то, что не в состоянии различить человеческое ухо. С лингвистической точки зрения это можно считать недостатком (который исправила только фонология). Поэтому в фонетике трудно (или вообще нельзя) говорить о восприятии системы в целом: она переоценивает значение звучащей речи (energeia). Некоторые выдающиеся фонетисты (напр., копенгагенский ученый Отто Есперсен, 1860 – 1943) сравнительно рано сформулировали понятие функции, чем выгодно отличались от младограмматиков, чье понимание языка было слишком механистическим. Однако к понятию языковой системы в его современном виде Есперсен так и не пришел; он во многом скорректировал теорию младограмматиков, но его поправки оказались недостаточными.6

Вот три лингвистические традиции 19 века; разумеется, у них много точек соприкосновения.

Четвертое важное направление в языкознании сформировалось как отдельная лингвистическая традиция во второй четверти 20 века, хотя зародилось гораздо раньше. Оно имеет много общего с вышеупомянутыми направлениями; целесообразнее всего определить эту традицию как функциональный структурализм.7 Как и для школы Гумбольдта и фонетистов, для этого направления важна синхрония. Его представители во всеуслышание заявляют, что изучение языка в синхронии так же важно и ценно, как исторический анализ. Они применяют к языку как аналитический, так и генетический метод, и отличаются от предшественников в двух аспектах:

Прежде всего, функциональный структурализм принципиально рассматривает язык с точки зрения функции. Зачатки функционального подхода мы можем наблюдать уже в трудах учеников польского лингвиста И.А. Бодуэна де Куртенэ (1845 – 1929), многие годы работавшего в русских университетах (Казань, Петербург); из них особое внимание нужно уделить ленинградскому фонетисту и языковеду академику Л.В. Щербе (1880 – 1945), который одним из первых начал различать функционально значимые и незначимые фонетические единицы (ср. оппозиция [n – ŋ] в чешском языке, где она не имеет функционального значения, и в английском, где она обладает смыслоразличительной функцией). Однако школа Бодуэна ошибочно понимает это функциональное различие как чисто психологическое явление. – У Есперсена мы также видим элементы функционального подхода к языку (в своем учебнике “Lehrbuch der Phonetik” Есперсен говорит о том, что в языке действует принцип звуковой экономии, так называемой “Lautökonоmie”).

Другое отличие функционального структурализма от предшествующих направлений заключается в понятии системы. Мы можем объясниться на том или ином языке только потому, что он представляет собой систему знаков, которые находятся между собой в определенном взаимодействии и равновесии. Если в системе происходит сбой, язык сам восстанавливает это равновесие. (Об этом писал Роман Якобсон, см. zvl. TCLP 2, 1929). Подчеркивая значение понятия системы для языка, функциональный структурализм сближается в большей степени с первой и второй лингвистическими традициями, чем с третьей. В этом отношении он восходит к идеям швейцарского лингвиста Фердинанда де Соссюра (1857 – 1913), который четко различал язык (la langue) и речь (la parole). “La langue” – это система ценностей, принадлежащих идеальной реальности, так же как, скажем, нравственные ценности.8 В сознании “langue” существует как система норм, неизменная для каждого говорящего; мы ясно отдаем себе отчет в ее существовании, когда встречаемся с отклонением от этой системы, либо когда перед нами встает задача выразить то, для чего в данной системе норм еще нет языковых средств выражения. Здесь необходимо уточнить, что по Соссюру системность – прежде всего свойство “la langue”, и в этом функциональный структурализм с ним сходится. – Упомянем также, что Фердинанд де Соссюр создал так называемую Женевскую школу9, виднейшими представителями которой были Шарль Балли и Альбер Сеше.10



  1. План нашего анализа

Из всего вышесказанного следует, что далее речь будет идти об изучении современного английского языка с точки зрения синхронии при помощи метода сравнительного анализа, с оглядкой на функциональный и системный подход.

Мы определяем язык как систему целесообразных средств выражения, систему знаков, которая в реальности предстает перед нами как совокупность возможностей, находящихся в распоряжении членов данного языкового сообщества в данное время в данном месте для речевого общения, и реализуемых в отдельных высказываниях.

Необходимо подчеркнуть: непосредственны отдельные высказывания, только через них мы и можем составить представление о системе (la langue). Мы сталкиваемся с системой напрямую лишь от случая к случаю, когда у слушающего возникает чувство протеста при нарушении говорящим системы (нормы).

Следующий важный вопрос: что есть высказывание, каковы стадии его возникновения и каким образом становится возможным его понимание.

Прежде чем мы ответим на этот вопрос, нужно упомянуть еще об одном: речь может выполнять двойную функцию, т.е. может служить для выражения или сообщения (экспрессивная и коммуникативная). Экспрессивная функция служит для непроизвольного выражения чувств; говорящий не принимает или не хочет принимать во внимание слушающего, это выражение ради выражения, оно носит чисто субъективный характер. Но коммуникативная функция носит характер общественный, она обращена к другому говорящему как к слушателю и должна вызывать в его сознании определенные мысли и образы, побуждать его к определенным решениям и т.д. Возможно, изначально речь была лишь средством выражения, но функция выражения постепенно сменялась функцией сообщения, до тех пор, пока экспрессивная функция не стала вторичной, лишь дополняющей функцию коммуникативную. Вследствие этого процесса в основе всех без исключения языков, известных нам сегодня, лежит информационная база. К области экспрессии относятся, например, первичные неделимые междометия (br! au! и др.), продление гласных (móře) и т.д. Однако, несмотря на то, что в основе современной речи лежит информативная функция, это не означает, что потребность в экспрессивной функции полностью отпала. Напротив, сейчас мы постоянно встречаем случаи употребления коммуникативных форм в экспрессивных целях. Примером может служить лирическая поэзия, где коммуникативная функция в чистом виде встречается крайне редко (либо имеет вторичное значение).11

Поэтому, говоря о конкретном высказывании как об основе языкового анализа, мы имеем в виду прежде всего высказывание, выполняющее коммуникативную функцию. Отдельные стадии возникновения коммуникативного высказывания указаны в следующей схеме:

Путем интроспекции не всегда возможно выявить отдельные стадии; об их существовании мы узнаем также от противного – благодаря помехам, которые порой возникают при порождении высказывания. Мы часто сталкиваемся с ситуацией, когда мысленный образ тяжело выразить словами, то есть когда нам требуется усилие, чтобы перейти от мысленного образа к языковой стилизации, и для этого мы преодолеваем определенные препятствия. Аналогичные препятствия возникают при попытке понять высказывание, недостаточно ясное в стилистическом отношении – здесь мы выявляем отдельные стадии при помощи того, что очень условно можно назвать языковой дешифровкой.

Вышеприведенную схему можно считать основой нашего дальнейшего исследования.

С точки зрения лингвистики для нас важны прежде всего стадии языковой стилизации и языковой дешифровки.

Главная тема нашего анализа звучит так: какова сущность языковой стилизации в современном английском языке?

Языковую стилизацию можно изучать с двух точек зрения. Во-первых, можно исходить из мысленного образа и наблюдать, как он преобразуется на пути к стилизации, свойственной данному языку или языковой системе. Во-вторых, к изучению языковой стилизации можно подойти со стороны устного (или письменного) высказывания, т.е. проследить, какими фонетическими либо графическими средствами языковая стилизация передает мысленный образ кому-то другому. Такое исследование – задача фонетико-фонологического (графического) анализа.


Необходимо дать комментарий к дихотомии «устное высказывание – письменное высказывание». Бопп, как и большинство старых языковедов, исследовал лишь письменный материал, тогда как современная диалектология изучает только устную речь. На сегодняшний день, однако, известно, что как письменное, так и устное высказывание – образование sui generis, и каждое из них выполняет свою задачу. (См. Agenor Artimovic: Psana mova, Naukovyj Zbirnyk Ukrainskoho Ped. Institutu, Praha, 2, 1932, str. 1–8.) Хотя письменное высказывание развилось на основе высказывания устного, нельзя считать его лишь механической проекцией. В культурных языках письменная речь добилась значительной автономии по отношению к речи устной. Следует подчеркнуть, что правописание не несет функции фонетической транскрипции, но должно отражать не только фонологический, но и морфологический характер речи (J. Vachek: Český pravopis a struktura češtiny, LF 60, 1933, str. 287–319).12


  1. О языковой стилизации

Мысленные образы, лежащие в основе языковой стилизации, могут быть разными; по большей части это внешние впечатления. Допустим, кто-то пишет на доске. То, что мы видим – это смесь зрительных ощущений. Если бы мы восприняли это все как сырой материал, получилась бы страшная мешанина, которую невозможно было бы адекватно передать языковыми средствами; выразить увиденное мы можем, лишь прибегнув к выборочному анализу. Мы выделяем несколько единств, однако в них содержатся не все элементы этой смеси, а лишь первичные, т.е. те, на которых фокусируется наше внимание и которым есть название в языке. Это первый этап языковой стилизации: мысленный образ при помощи выборочного анализа разлагается на отдельные единицы, имеющие языковое выражение.13 Если мы хотим рассказать о вышеупомянутом впечатлении по-чешски, то в нашем распоряжении следующие единицы: ucitel, psati, tabule. Существуют, однако, и языки, где эти единицы оказались бы другими (например, можно представить себе язык, где нельзя было бы сказать просто “доска”, но только “стена с доской” и т.п.). В каждом языке свои номинативные единицы, хотя в индоевропейских языках они часто очень похожи.

Однако на этом процесс языковой стилизации не заканчивается. Когда номинативные единицы уже определены, нужно установить между ними синтаксическую связь – так, чтобы вместе они составили высказывание: Ucitel pise na tabuli. Таким образом, языковая стилизация мысленного образа проходит в два этапа. Во-первых, это выявление языковых номинативных единиц путем выборочного анализа, во-вторых – установление между ними синтаксической связи. Только так мысленный образ может претвориться в реальное высказывание. Из этого следует, что наши рассуждения затрагивают две разные науки: 1) науку о языковой номинации (функциональную ономатологию) и 2) науку о языковых связях (функциональный синтаксис). Обе главы не обходятся и без морфологии – науки о языковых формах, организованных в системы по формальным критериям.

Существование двух вышеуказанных стадий языковой стилизации объясняет и разные типы афазии (область психиатрии, занимающаяся расстройствами речи). Расстройства речи представляют интерес для лингвистов потому, что различный характер языковых нарушений свидетельствует о существовании разных областей, соответствующих вышеуказанным стадиям языковой стилизации. Например, иногда больной способен порождать предложения, но не понимает слов – это значит, что у него нарушена способность к языковой номинации; в другом случае больной понимает слова, но не в состоянии сложить из них предложение – следовательно, у него нарушена способность к установлению языковых связей (т.н. аграмматизм). 15 16


А

НАУКА О ЯЗЫКОВОЙ НОМИНАЦИИ

(функциональная ономатология)


  1. ЗНАЧЕНИЕ ЯЗЫКОВОЙ НОМИНАЦИИ




  1. Сущность и характер языковой номинации

Каковы сущность и характер языковой номинации? Прежде всего нужно отдавать себе отчет в том, что языковая номинация конвенциональна, т.е. что слово как языковая номинация – это конвенция, условный знак (так, например, чешское слово hul – условное обозначение для предмета hul” (палка), т.е. в этом обозначении нет ничего, что было бы обусловлено непосредственно характером самого предмета. (Поэтому разные языки называют этот предмет по-разному – англ. stick, нем. Stock и т.п.). Э. Мартинак (Psychologische Untersuchungen zur Bedeutungslehre, Leipzig 1901) тонко подметил, что слово есть знак, действие которого обусловлено “thesei” – договором, а никак ни “physei” – природой, как, например, крик боли. С другой стороны, однако, если слово, как языковая номинация, является условным знаком, это означает, что мы должны сохранять эту условность, т.е. что никто не может создавать свою личную систему номинаций (как это бывает в детском словотворчестве). Другими словами, языковая конвенция так же обязательна для общества, как и любая другая.

Другая важная черта языковой номинации – ее общий характер. Иначе говоря, слово как языковая конвенция обозначает общее представление, вытекающее из нашего общего опыта, т.е. не единичное понятие или представление. Иными словами, если мы произносим слово hul”, это обозначает не обязательно конкретную палку, но любую палку вообще. Конечно, это общее представление не обязательно является понятием; мы получили бы понятие, если бы точно определили, что подразумеваем все палки (как, например, в юридическом или даже научном определении).17

Следовательно, слова могут отсылать к единичным представлениям, как правило, только в определенном контексте, т.е. определенной ситуации (исключение составляют обозначения единичных предметов, напр., солнце, но и они могут иметь общее значение, напр. в астрономическом контексте). Некоторые имена могут приобретать единичное значение только в конкретной ситуации – и это относится и к некоторым именам собственным. Конечно, есть имена собственные, которые слишком известны (напр., Praha, Fr. Lad. Celakovsky); но даже некоторые из них обозначают единичные представления только в зависимости от определенного контекста (ср. напр. пан Черны). Впрочем, известно, что иногда даже имена нарицательные могут приобретать единичное значение; например, tatinek, maminka для конкретной семьи; то же и в английском языке – father, mother – потому что в таком контексте их употребляют без артикля. (Подобным же образом можно употреблять без артикля слово teacher в контексте данного класса, если речь идет об учителе именно этого класса; ср. town в речи жителей ближайших пригородов).18

Конечно, такая индивидуализация словесного значения – как правило, лишь вопрос контекста; в системе языка слово как средство языковой номинации принципиально служит выражением общего представления. Объем этого представления, разумеется, может быть разным. Грубо говоря, слова в языке с синтетическим строем (как, например, чешский) обладают более определенным значением, чем в языках аналитических (таких, как английский и французский). О том, что это действительно так, говорит сравнение чеш. vziti и англ. take значение второго слова обычно дополняется только в зависимости от контекста, тогда как значение чешского слова хоть и зависит от контекста, но в гораздо меньшей степени, чем значение take. Следовательно, английское слово по большей части имеет более широкое значение, чем чешское, а значит, и менее определенное.


  1. Составляющие языковой номинации

В каждой языковой номинации нужно выделять:



  1. собственно смысловое ядро, которое и представляет собой основное значение слова,

  2. множество ассоциаций, связанных с этим словом,

  3. эмоциональную окраску. Это очень важный элемент (см. К. О. Эрдманн, Die Bedeutung des Wortes, Leipzig 1910; Ханс Сперберг, Einführung in die Beteutungslehre, Bonn 1923; вводят общий термин для ассоциаций и эмоциональной окраски – “консоциация”).19

Когда мы сравниваем языковые номинации в английском и в чешском языке в их совокупности, то прежде всего замечаем одно существенное различие, которое, впрочем, вытекает из наших рассуждений в предыдущих абзацах: английские слова в качестве языковых номинаций имеют больший объем, а потому более общее содержание, чем чешские слова, и поэтому больше подходят для передачи переносного значения. Особенно это становится заметным при переводе. Чешское слово зачастую имеет слишком узкое, конкретное значение и поэтому не подходит к контексту так, как соответствующее ему английское слово. Ср., например, слова prostor и space. В чеш. prostor – почти всегда трехмерное, локальное пространство (можно употребить это слово, говоря о времени, но при этом нужно уточнить: casovy prostor, т.к. это скорее исключение,) но англ. слово space обозначает и пространство и время. (Узнать о таких тонкостях можно в англо-английских словарях; англо-чешские словари обычно таких оттенков не передают.)

Однако, при том, что лексикон английского языка отличается от чешского лексикона тем, что английское слово как языковая номинация имеет более широкий объем и, следовательно, более общее содержание, чем чешское слово, стилистика английского языка требует высокой степени точности, логичности и конкретности. Поэтому в английском языке часто нужно подробно объяснить то, что в чешском подразумевается само собой, и потому же часто в английском часто требуется больше слов для объяснения, чем в чешском. Так, напр., чеш. psal mi часто соответствует англ. he wrote to tell me, а фраза Jeho romanticke charaktery jsou blede по-английски звучит как His romantic characters are pale of colour и т.п.

Сравнивая английские и чешские слова с точки зрения содержания, мы часто также обнаруживаем, что представление о предмете, выраженное английским словом, не всегда полностью совпадает с представлением, выраженным соответствующим чешским словом (напр., window, bread-and-butter, a cup of tea, bedroom). В английской и в чешской жизни присутствуют явления, одинаковые по своей сути, но отличные друг от друга в некоторых деталях; поэтому и значение вышеприведенных чешских и английских слов не вполне совпадает. Иногда в понятийной области английского языка встречаются явления, которых мы не найдем в понятийной области языка чешского, и наоборот (особенно это относится к блюдам: svestkove knedliky, pie, bacon; но и к другим аспектам реальности также: perina, area).20 Третий случай – когда предметы совпадают в содержательной области английского и чешского языков, но в представлении о них в английском и чешском языках на передний план выходят разные признаки.

Это особенно заметно, если взять производные слова и сравнения. Так, чеш. smetana соответствует англ. cream, но словосочетание a creamy voice придется перевести на чешский как hebky hlas, так как в чешской языковой номинации smetana главенствующим признаком является скорее вкус, чем представление о мягкости и плавности. Точно так же английскому выражению as hard as a brick соответствует чеш. tvrdy jako kamen, поскольку в чешском языке со словом cihla ассоциируется скорее вес, чем твердость. У языковых номинаций в чешском и английском языках может быть и другое различие – не только когда два предмета не совпадают в понятийной области английского и чешского лексиконов, но и когда эти два языка по-разному членят на части какое-либо целое (ср. англ. legfoot и чеш. noha, англ. armhand и чеш. ruka).21

Случай, когда одному слову некоторого языка соответствуют два и больше в другом языке, относится к области синонимии; наука о синонимии в конкретном языке называется синонимикой. Необходимо хорошо знать синонимы, поскольку каждому из них присущи свои консоциации. (Из английских исследований по синонимике наиболее известен труд Г. Крюгера, Synonymik und Wortgebrauch der englischen Sprache, Dresden–Leipzig 1910, на базе немецкого языка).22

Говоря о синонимах, нужно понимать, на каком основании мы считаем синонимами те или иные слова. Так, англ. слова to try, attempt, endeavour означают почти одно и то же, имея разные консоциации, – и они действительно являются синонимами. Бывает, однако, что понятийные области двух слов в одном языке отвечают понятийной области одного слова в другом языке. Тогда мы имеем дело не с синонимами, а с разными границами объема понятий в разных языках (ср., напр., англ. legfoot и чеш. noha, англ. stepdegree и чеш. stupen). Как истинные (напр., libertyfreedom), так и мнимые (напр., legfoot) синонимы для нас очень важны. Необходимо четко осознавать разницу между ними. Используя мнимые синонимы, мы допустили бы грубую ошибку; при употреблении же истинных синонимов мы допускаем лишь стилистические огрехи и неточности. Значение синонима часто уточняется его смысловой противоположностью – антонимом, напр., oldnew, ancientmodern.

Одним из главных источников истинных синонимов в английском языке служит двойственное происхождение английского лексикона: германское (англо-саксонская лексика – т.н. «короткие слова») и латинское (латинская лексика – т.н. «длинные слова», сюда же мы относим слова греческого и французского происхождения). Эту разницу иллюстрируют такие словарные пары, как libertyfreedom, to beginto commence и т.п. Подобную неоднородность словарного запаса мы видим и в чешском языке. Однако здесь в корне иная ситуация. Можно выделить две категории чужих слов: во-первых, слова, проникшие в чешский язык в период его упадка и затем в результате борьбы за чистоту языка ставшие вульгарными, и, во-вторых, новые слова (заимствованные из французского и английского языков), представляющие собой верхний пласт лексикона. Об этих проблемах интересно пишет О. Вочадло – Nazev pro divadlo (CMF 17, 1931, str. 329–343). Он указывает на то, что в английском языке есть две группы наименований для театра и театральных реалий – германская и латинско-греческая, ср. playdrama, playhousetheatre, playeractor, playwrightdramatist и т.п. Каждый из членов таких словарных пар имеет свои консоциации, но латинско-греческие слова всегда относятся к более высокому стилю, чем родные германские.23 В чешском языке, напротив, дело обстоит иначе, поскольку многие из заимствованных слов, главным образом те, что пришли из немецкого языка – напрямую или опосредованно – приобрели сильный оттенок вульгарности (ср. такие пары, как divadlotyjatr, herecakter а т.п.).24 О двойственности английской лексики см. также О. Есперсен, Growth and Structure of English Language, Leipzig 1905; Ф. Аронштайн, Englische Wortkunde, Leipzig–Berlin 1925; К. Луик, Historische Grammatik der englischen Sprache, Berlin–Leipzig 1914–1940, str. 74n.25
Для двухслойного английского лексикона характерно, что германскому существительному очень часто соответствует латинское прилагательное, напр., earauricular, housedomestic и т.д. (См. П.М. Роже, Thesaurus of English Words and Phrases, London 1935.)26

Тот факт, что в английском языке много слов латинского происхождения, обусловливает наличие некоторого количества общих слов в английском и чешском языках. Необходимо учитывать это и не переносить смысл слов латинского происхождения, ходовых в чешском языке, на соответствующие английские слова. Напр., novel переводится как roman, а не novela; actual означает skutecni и гораздо реже aktualni; college не всегда значит то же, что colej, cream то же, что krem, sympathy то же, что sympatie и т.д. (См. М. Кёсслер – Ж. Дерокиньи, Faux amis ou les trahisons du vocabulaire anglais, Paris 1928.) Иногда слово, которое мы находим в английском языке, не встречается в чешском языке напрямую, но мы знаем его из латыни или французского языка. Однако не следует впадать в заблуждение, поскольку и здесь значения могут различаться (presently = brzy pote, public school = fundacni skola а т.п.). Как мы видим, значение слова не всегда следует из его этимологии или известного нам значения в чешском, латинском или французском языках. Мнение, что значение слова обязательно обусловлено этимологией (даже если это верно в большинстве случаев), решительно опроверг Шарль Балли (Traite de stylistique francaise, Heidelberg 1909). В конечном счете, мы встречаем в английском языке слова латинского происхождения, очень близкие по форме, но с разным значением (observationpozorovani’ – observancezachovavani prikazu’, appearancezdani, objeveni se’ – apparirionzjeveni, strasidla).


Приступим к изучению эмоциональной окраски слова – аспекту, которому сейчас уделяют большое внимание. Эмоциональная составляющая слова зависит не от этимологии, а от узуса и прежде всего от ассоциаций, возникающих при реальном употреблении слова. Так, известные вульгарные слова чешского языка имеют вполне нейтральное значение в языках, из которых они происходят, напр. исп. Retiradoutulek’, нем. Hausel; также и некоторые исконно чешские слова – devka, pacholekсегодня звучащие вульгарно, некогда имели вполне невинный смысл. И наоборот, иногда вульгарные слова теряют нежелательный оттенок значения; напр., чеш. уменьш. bobecek и англ. girl, которым иногда приписывают этимологическую связь со словами, в английских наречиях обозначающих hnuj. Таким образом, можно сказать, что в процессе употребления слова приобретают эмоциональную окраску, которая либо низводит их до категории вульгаризмов, либо переводит в сферу более высокого стиля, иногда – нейтрального. Это важно для характеристики лексикона. Как только какое-нибудь слово приобретает нежелательную эмоциональную окраску, оно оказывается за границами лексикона образованного человека. Восполнение пробела осуществляется двумя способами: исходное слово изменяется фонетически, чтобы по-другому звучать (сохраняя, однако, отчетливую узнаваемость), либо заменяется другим словом, без дефекта эмоциональной окраски. Второй способ называется эвфемизацией.

Под действием первого способа (изменение исходной формы слова) чеш. слова zatraceny, sakramentsky превращаются в zatracepeny, saframntsky и т.п. В английском языке в пуританскую эпоху было запрещено упоминать всуе слово God и употреблять его в бранных выражениях и т.п. В начале 17 века было запрещено произносить с театральной сцены слова God, Jesus и т.п. В елизаветинских пьесах ругань звучала часто, после пуританских запретов она исчезла со сцены. Из речи, однако, брань не исчезла полностью; привычные бранные выражения сменились на Good(ness) gracious, Jingo, by Jingo! Подобным же образом вместо by God говорили by Jove, недопустимое слово damned писалось как dd или вовсе заменялось на dashed и darned. В эмоциональной сфере слово иногда может приобретать диаметрально противоположное значение. Так, напр., слово blessed получило значение zatraceny; поэтому оно должно было исчезнуть из употребления, а вместо него стали использовать совершенно невинные прежде слова, начинающиеся с сочетания гласных bl-, прежде всего bloody. Но и это слово приобрело значение zatraceny, и потому значение krvavy в литературе пришлось передавать при помощи иных выражений. Все эти слова-заменители – blessed, bloody, заодно и blooming – быстро настигала та же судьба, что и их предшественников. Сегодня в значении zatraceny иногда употребляют слово blinking.

Другой способ, т.н. эвфемизация, был особенно популярен в викторианскую эпоху. Тогда ханжество привело к тому, что вместо trousers, к примеру, говорили inexplicables, unmentionables, и даже слово noha заменяли на limb и т.п. Какое-то время в английском языке бытовала тенденция, согласно которой следовало избегать слов, обозначающих самцов разных видов животных. Так, вместо bull говорили ox или даже gentleman-cow (главным образом в американском английском).27

Есть и третий выход: вместо исконного слова с неприятным звучанием употреблять заимствованное, более благозвучное слово. Однако это часто ведет к неприязни по отношению к словам иностранного происхождения. О. Вочадло (On Lexical Restriction, Charisteria Gu. Mathesio…oblata, Pragae 1932, str. 105-110) приводит три фактора, ограничивающих расширение лексикона: 1. нравственный, 2. национальный, 3. стремление к правильности языка. Борьба с чужими словами в разных языках приносит разные результаты; по-видимому, больше всего иностранных заимствований искоренил мадьярский язык. В английском языке пуристские тенденции вряд ли дали бы такие плоды – лишь время от времени раздается голос в защиту исконной лексики – т.н. саксонизмов, но потом все стихает. (См. О. Вочадло, Saxonismy v novejsi anglictine, CMF 21, 1935, str. 285–300.)



  1. ФОРМА ЯЗЫКОВОЙ НОМИНАЦИИ




  1. Простые и описательные номинации

Мы приступаем к изучению формы языковой номинации. Прежде всего нужно сказать, что различают два вида языковых номинаций: простые и описательные. Начнем с описательной языковой номинации.

Когда мы впервые сталкиваемся с субстантивным термином vplatne, может оказаться, что его значение нам неизвестно, но все же мы можем догадаться, что оно означает, благодаря своему языковому опыту. Речь явно идет о плате за что-то, поскольку слова с суффиксом ne в чешском языке, как правило, обозначают именно плату за различные вещи (ср. stocne, vodne, dlazebne а т.п.).

Суффикс ne, таким образом, говорит нам о том, что речь идет о плате за что-то, корень plat- – опять же о том, что мы имеем дело с каким-то счетом, и, наконец, приставка v- указывает, что этот счет надо оплатить установленным способом.

Вот пример описательной языковой номинации. Это номинация, значение которой складывается из значения отдельных частей, на которые мы можем разложить ее методом т.н. ассоциативного анализа.

Что такое ассоциативный анализ? Можно противопоставить его этимологическому анализу. Это анализ какой-либо языковой структуры в синхронии. Когда мы пытались угадать, что означает слово vplatne, то привлекали для сравнения только синхронный материал, т.е. материал данного языка в его современном состоянии. Ассоциативным этот анализ называется потому, что объединяет в ассоциативные цепочки разные слова, имеющие одну общую часть, причем формальное сходство соответствует смысловому. В нашем случае мы получаем 1. цепочку слов с общей частью ne (stocne, dlazebne, vodne), 2. цепочку слов с общей частью plat- (plat, platiti, platebni) и 3. цепочку слов с общей частью v- (vnaseti, vchazeti, vstupovati).

Этимологический анализ, напротив, работает с языком в диахронии. Это анализ языковой структуры, который пытается установить более древнюю стадию ее развития, привлекая генетически родственные структуры. При помощи этимологического анализа мы узнаем, например, что английское слово queen находится в генетическом родстве с чешским словом zena.

Описательной языковой номинации можно противопоставить простую языковую номинацию. Это номинация, которую нельзя разложить на значимые части при помощи ассоциативного анализа; следовательно, значение такой номинации невозможно угадать таким способом. Пример простой языковой номинации – чеш. stul, англ. desk.

Говоря об историческом развитии, Й.М. Розвадовски (Wortbildung und Wortbedeutung, Heidelberg 1904) доказывал, что все языковые номинации изначально были описательными. Это возможно (хотя, конечно, не справедливо в отношении чисто экспрессивных слов, т.е. междометий), но поскольку мы изучаем английский язык в синхронии, достаточно просто разделить языковые номинации на простые, т.е. с точки зрения синхронии односоставные, и описательные, т.е. с точки зрения синхронии как минимум двусоставные.

Следует добавить, что описательные номинации в обиходной речи часто воспринимаются как простые, поскольку мы, как правило, не отдаем себе отчета в их описательном характере. Лишь тогда, когда нам встречается незнакомая доселе либо неправильно употребленная номинация, мы более-менее четко представляем себе ее структуру и понимаем, что имеем дело с описательной номинацией и уже давно знакомы с некоторыми ее элементами.

2. Общие замечания о слове

Основной формой языковой номинации в привычных нам языках является слово. Слово – минимальная значимая часть высказывания, употребляемая самостоятельно, которую можно выделить при помощи ассоциативного анализа. При этом наиболее убедительным свидетельством самостоятельности слова является свободная позиция в предложении и отделяемость. Это определение вполне достаточно для наших целей.

Проблема слова, однако, намного сложнее. Иногда возникают споры, является ли нечто словом или нет. К примеру, романисты когда-то спорили о том, сколько слов в предложении Je ne le dis pas – одно или пять. (См. Л. Теньер, Synthetisme et analytisme, Charisteria Gu. Mathesio…oblata, Pragae 1932, str. 62n.) Конечно, вряд ли можно считать, что это одно пятисложное слово (как, напр., чеш. nevypovidam), в силу следующих соображений: слово nevypovidam – единое целое, его структуру нельзя изменить, переставив его отдельные части (слоги). Но вполне можно сказать ne le dis-je pas?, поменяв местами части мнимого слова. (Некоторые другие обстоятельства, как, напр., возможность опустить элемент le, не столь существенны, потому что в слове nevypovidam это тоже возможно; важнейшим для нас является критерий, что отдельные части Je ne le dis pas могут менять свой порядок.)

Лингвисты пытаются найти точные критерии для определения, что можно считать словом, а что нельзя. Важно учитывать, что существуют пограничные явления; есть абсолютно самостоятельные слова, а есть слова, уже переходящие в аффиксы. (См. Й. Вахек: Ceske predlozky a sruktura cestiny, NR 19, 1935, str. 320–332.)29


Изучая проблемы слова, не следует смешивать чисто фонетический подход с лингвистическим. В конце 19 – начале 20 века, в пору расцвета фонетики, полагали, что речь можно изучать исключительно с фонетической точки зрения. Тогда же была озвучена теория, согласно которой слова в речи не существуют, поскольку в живой речи их невозможно фонетически вычленить. То, что мы фонетически идентифицируем – непрерывный поток звуков, который мы сами делим на слова, опираясь на свой языковой опыт. Поэтому утверждали, что слово – продукт искусственного анализа. Этой теории придерживался Генри Свит, а вслед за ним и немецкие фонетисты. Свит даже издал свою книгу Elementarbuch des gesprochenen Englisch (Oxford 1885) таким образом, что в транскрипциях связных текстов отдельные предложения делятся не на слова, а на ударные отрезки (т.н. stress groups), которые всегда начинаются с ударного слога. По тому же пути пошел и немецкий фонетист Эдуард Стеверс, который делил предложение Wo sind die Gefangenen? как [vo: zindige faŋenen]. Немецкий лингвист и психолог О. Диттрих сделал вывод, что это предложение без слов, и требовал, чтобы для подобных предложений был разработан собственный синтаксис.

Но эта теория ошибочна. Нельзя учитывать только фонетическую сторону и оставлять без внимания смысловую составляющую. Мы уже упоминали об ассоциативном анализе. Он делает роль смысла очевидной; при его помощи мы можем – и должны – признать существование слова. Автор данного «Анализа» в своем рассуждении O potencialnosti jevu jazykovych (Vestnik Kral. Ces. Spol. nauk, tr. hist. 1911, str. 1–24) пришел к выводу, что слово существует, однако его автономность потенциальна, т.е. иногда может проявляться, а иногда нет. Нельзя, однако, обобщать случаи, когда слово не проявляет себя как самостоятельная единица. Эти взгляды получили признание в тридцатых годах, в журнале “Maitre Phonetique”, когда выдающийся английский фонетист Д. Джонс заявил, что при помощи тонкого фонетического анализа можно вычленить слово даже с чисто фонетической точки зрения. (См. Й. Вахек, Nova diskuse o starem problemu samostatnosti slova, CMF 20, 1934, str.109–111).

3.Простые слова
Итак, основной формой языковой номинации является слово – минимальная самостоятельно употребляемая единица, которую можно выделить при помощи ассоциативного анализа высказывания. Применив все, что уже было здесь сказано о двух типах номинаций, т.е. о простых и описательных номинациях, к собственно слову, мы обнаружим, что с формальной точки зрения существует несколько номинативных типов слова. Если не учитывать сложные слова и ограничиться простыми, можно различать три основных типа: собственно простые слова, слова с альтернацией (варьирование?) и производные слова.

К первому типу – собственно простым словам – относятся слова, которые нельзя при помощи ассоциативного анализа разделить на меньшие части, отличающиеся друг от друга по смыслу (напр., чеш. mol, vrak, англ. bell, sun а т.п.).

Второй тип – слова с альтернацией, т.е. слова, которые также нельзя при помощи ассоциативного анализа разделить на меньшие части, отличающиеся друг от друга по смыслу, но при этом в сравнении с родственными словами они дают фонологическую альтернацию. Что означает этот термин? Мы знаем, что слово можно разложить на фонемы, т.е. на минимальные звуковые единицы, обладающие смыслоразличительной функцией. Например, слово nes содержит три фонемы: n/e/s; если любую из этих фонем заменить другой, изменится смысл данного слова – ср. les, nas, nech и т.д. Общеизвестно, что мы не можем заменить одну фонему (как часть целого) другой, не изменив или не разрушив смысл целого. Альтернация же – это чередование фонем в близких по смыслу словах, которое не изменяет, а лишь немного модифицирует основное значение слова. Так, напр., императивы n/e/sn/o/s означают в целом одно и тоже, но альтернация гласных о/е все же несколько модифицирует их значение (совершенный/ несовершенный вид). Чередоваться могут также согласный с согласным (напр., platplat) или согласный с нулевой фонемой (ср. pesps/a, sensn/u и т.п.)

Слова с альтернацией – тип, характерный для семитских языков. Корень семитского слова всегда состоит из трех согласных и является носителем основного значения. Значение такого корня грамматически изменяется в зависимости от гласных, которые чередуются в его составе. В английском языке подобные альтернации встречаются в морфологии: we singwe sang. Для собственно лексики английского языка альтернация – довольно редкое явление (например, непринужденная беседа по-английски звучит как chit-chat – здесь мы видим альтернацию в сочетании с редупликацией); но иногда альтернация либо сочетание двух альтернаций служит для различения существительного и глагола (use[-s] – use[-z], breakbreech и т.п.)

К третьему и самому интересному типу относятся производные слова. Это слова, которые можно при помощи ассоциативного анализа разложить на несамостоятельные единицы, отличающиеся друг от друга по смыслу, т.н. морфемы. Морфема – минимальная часть слова, обладающая самостоятельным значением; вычленить ее можно опять же методом ассоциативного анализа слова. Морфема может быть словесной или несловесной. Словесная морфема может функционировать как самостоятельное слово – иногда непосредственно, иногда с определенными модификациями, тогда как несловесная морфема в качестве самостоятельного слова выступать не может. К примеру, слово v/plat/ne содержит три морфемы. Из них морфема plat- может функционировать в качестве самостоятельного слова, а морфема ne – нет. (С морфемой v- дело обстоит сложнее, поскольку неясно, все ли предлоги чешского языка являются самостоятельными словами.)

Только установив это различие, мы можем вернуться к вопросу, что есть производное слово и какова сущность словообразования, или деривации. Производное слово – это слово, состоящее как минимум из двух морфем, из которых одна (как правило, первая) может иногда выступать в качестве самостоятельного слова, тогда как другая (как правило, конечная) обязательно является несловесной. Если слово содержит больше двух морфем, то и словесных морфем среди них может быть больше, но как минимум одна морфема (обычно конечная) должна быть несловесной. Таком образом, можно сказать, что производное слово состоит из основной морфемы, всегда словесной, и т.н. аффиксов, т.е. несловесных морфем, которые в зависимости от своего места в слове делятся на суффиксы, префиксы и инфиксы.



Как в английском, так и в чешском языке деривация является весьма распространенной формой языковой номинации, но между этими двумя языками имеются существенные различия.

  1. Префиксы и суффиксы английского языка – так же, как и английская лексика в целом – могут быть исконного, т.е. германского, либо иностранного, т.е. латинского (точнее говоря, греко-латинского) или французского происхождения. (Познавательный перечень новоанглийских аффиксов приводит А. Шрёэр,Neuenenglische Elementargrammatik, Heidelberg 1909.)30 И в чешском языке встречаются аффиксы иностранного происхождения, но их употребление обусловливается другими принципами, чем употребление иноязычных аффиксов в английском языке. В чешском языке мы можем употребить иноязычный аффикс, как правило, лишь в сочетании с иноязычной основной морфемой. Если бы мы соединили аффикс иностранного происхождения с исконным корнем, это сочетание казалось бы нам гибридным, неоднородным. В чешском языке, конечно, встречаются такие слова, но они обычно имеют уничижительную или комическую эмоциональную окраску (напр., synator, vedator, vlivologie).31 Лишь немногие слова, возникшие таким способом, прижились в языке: nadace (т.е. dati + atio; в целом, это слово вошло в употребление наряду с более старым nadani, но по сравнению с ним имеет то преимущество, что от nadaci можно образовать прилагательное nadacni). Подобным же образом возникло слово korunovace (видоизмененное koronace от лат. сoronatio, приспособленное к исконному слову korunovani). Слова houslista, majista можно объяснить аналогией с pianista, realista и т.п. О непривычности гибридных образований для чешского языка свидетельствует, например, и то, что слово Mozarteum не режет нам ухо, но Dvorakeum звучит уже не по-чешски. Для английского языка, однако, гибридные образования вполне естественны и не имеют комического или непривычного оттенка. – Немецкий язык не знает такого явления – смешно представить, что по аналогии с англ. starvation, образованным от глагола to starve при помощи суффикса ation, в немецком языке могло бы появиться слово *Sterbation. Многие английские слова возникли как гибридные образования, напр. drinkable, eatable, breakeble и т.д.

  2. Когда в чешском языке суффиксы присоединяются к основной морфеме, в последней иногда происходят альтернационные чередования. Ср., напр., hadhád/ek, ptákptáč/ek (но motýlmotýl/ek, без изменений). В английском языке, наоборот, таких альтернаций мало, и они наиболее несвойственны для живого продуктивного словообразования, т.е. такого, которое до сих пор производит новые слова. Альтернацию можно найти, например, в таких словесных парах, как deepdepth, broadbreadth, dukeduchess, где словообразовательная модель уже непродуктивна. В чешском языке, напротив, альтернация присутствует и в новейших словах (напр., tanktanč/ik). Такие образования свидетельствуют о том, что в чешском языке между суффиксом и основой слова связь теснее, чем в английском.

  3. Если суффиксы и префиксы одновременно присутствуют в одном слове, мы говорим о т.н. полиморфемности. Это явление встречается и в чешском, и в английском языках. Примером полиморфемности может служить англ. a dull un/event/ful/ness серое, безынтересное существование, скука. В чешском языке полиморфемных слов гораздо больше, чем в английском. Особенно важно, что в английском языке полиморфемность присуща лишь такому типу слов, где каждая несловесная морфема обладает собственным и неизменным значением. В чешском языке, наоборот, полиморфемность иногда выполняет лишь одну функцию – эмоционально усиливает значение, выраженное первой несловесной морфемой, напр., malý – mal/inký – mal/ink/atý (суффикс atý усиливает значение первого суффикса ink).

  4. В чешском языке в качестве основной может выступать лишь одна словесная морфема, в крайнем случае две, образующие композиту, напр., bratro/vrazed/ny (производное от композиты bratro/vrazda + ny). В английском можно образовывать производные и от группы слов. Это связано как с более свободной связью суффиксов с основой в английском языке, так и с тем, что возможность английского языка к образованию формальных композит весьма ограничена; вместо них мы иногда обнаруживаем просто группы слов. Так, напр., словосочетание Lord Chancellor включает два самостоятельных слова, и именно от этой группы слов можно образовать дериват Lord Chancellorship – ‘должность лорда-канцлера’. Встречаются и еще более интересные примеры: in other and more get-at-able places – ‘в других и более доступных местах’ (глагол to get at + суффикс able) или the I dont knowish tone of speaking – ‘намеренно уклончивая манера разговора’ (здесь основой для деривации служит целое предложение). Из вышесказанного уже очевидно, что английские суффиксы по сравнению с чешскими отличаются гораздо большей степенью самостоятельности. То же можно сказать и о префиксах. Так, напр., префикс ex- может стоять перед целой группой слов: наряду с gardener и city gardener мы видим также сочетание ex-city gardener – ‘бывший городской садовник’; под. an ex-cervice manбывший военный’, a pre-1870 workmanрабочий времен до 1870 г.’ и т.п.32

Что же касается латинских аффиксов, надо сказать, что хорошее их знание для образованного англичанина подразумевается само собой, он употребляет их в полном соответствии с их смысловыми оттенками. Напр., other ships are obsolescent if not obsolete (от лат. obsolescensobsoletus) – чеш. jine lodi zastaravaji, nejsou-li uz zastaraleнекоторые корабли устаревают, если еще не устарели’.

На этом можно закончить обзор основных типов простых слов.

4. Сложные слова
а) Определение сложных слов
Сложному слову можно дать формальное определение: Это слово, которое можно разложить как минимум на две словесные морфемы при помощи ассоциативного анализа; при этом та из них, что находится ближе к концу слова, обладает всеми нормальными грамматическими функциями самостоятельного слова, а иногда и его формой, тогда как остальные морфемы не обладают такими способностями, а иногда и формой, и потому формально характеризуются как несамостоятельные части слова.33
При анализе таких слов, как bratro/vrah, kazi/svet, nzna/boh , мы видим, что каждое из них содержит две словесные морфемы. Та из них, что находится в конце слова, имеет все нормальные грамматические способности самостоятельного слова (напр., словоизменение), а иногда и выглядит как самостоятельное слово (-vrah, -svet; в случае с boh, несмотря на несовпадение по форме, морфема грамматически функционирует как самостоятельное слово, поскольку способно к словоизменению и даже к деривации, ср., напр., neznabozecky). Остальные морфемы (bratro-, kazi-, nezna-) не обладают грамматическими функциями самостоятельного слова и потому характеризуются с формальной точки зрения как несамостоятельные части слова. Аналогично в нем. композите Abendblatt основная морфема blatt­ обладает формой и грамматическими возможностями самостоятельного слова, тогда как морфема Abend- обладает формой, но таких возможностей не имеет.

Очевидно, что композитам проще всего дать формальное определение. Были, однако, и попытки дать им определение с точки зрения содержания. Композита определялась, как сочетание двух слов, чей собственный смысл стерся и сменился их общим смыслом. Но такое определение годится не для всех случаев. Ср., напр., сочетание двух слов psi vino, где налицо изоляция смысла, но нельзя говорить о композите. (Ср. В. Матезиус, Poznamky o substantivnich slozeninach a sdruzeninach v soucasne anglictine. SbFil 1, 1910, str. 247–257.)


b) Типы сложных слов

Наш следующий вопрос – какие бывают типы сложных слов. Существует очень много разных типов композит. Мы можем классифицировать их, исходя из того, к какой части речи принадлежат словесные морфемы, из которых состоит композита (bratrovrahсущ. + сущ., modrosedyприл. + прил., kazisvetглагол + сущ.). Другой принцип классификации учитывает тип связи между частями композиты. Иногда это такая связь, при которой одна морфема дает определение другой (svetlemodry, tmavomodry, modrosedy). Это т.н.


Каталог: papers -> files -> 2009
2009 -> Курсовая работа студентки 2 курса отделения Теоретического и экспериментального языкознания
files -> Таксисная конструкция с единицей в бытность в современном русском языке
papers -> * георгиевич кузнецов (1924 – 2000). К 85-летию со дня рождения. Родословная
files -> Редакторская деятельность Георга Манцеля: синтаксис (на материале первой части „Lettisch Vade mecum“
files -> Феодор Абу-Курра: арабский мутакаллим или византийский философ?
files -> Несколько слов о фоносемантике, а также об именах собственных в аспекте звукосимволизма
files -> Лингвоповеденческие стратегии в ситуации общения с иностранцем
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14

  • Новейшие (т.е. современные Вахеку) исследования о глагольном виде
  • Критика определения предложения, данного Матезиусом
  • Вопросы актуального членения предложения
  • Типы предикации
  • Категория состояния
  • Категория падежа в английском языке
  • Наречия в английском языке
  • Порядок слов в чешском и английском языках