Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Три мушкетера не по дюма




Скачать 89.14 Kb.
Дата29.05.2017
Размер89.14 Kb.
ТРИ МУШКЕТЕРА НЕ ПО ДЮМА

Два из них уже названы: Всеволод Мартинович Банкович и Павел Павлович Куянцев. Третьим был Герман Александрович Ухов, капитан “Советской Латвии” в годы войны. В молодости они были большими друзьями. Тремя мушкетерами, по словам П.П.Куянцева, их называли владивостокские девушки.

Банкович с Куянцевым закончили Морской техникум в один год — 1931-й, когда был сделан выпуск сразу двух наборов: четырехгодичного, на котором учился Павел, и первого ускоренного трехгодичного, который закончил Всеволод. Герман Ухов — выпуска 1932 года, так что знакомы они были уже в годы учебы.

Вскоре после окончания техникума Всеволод и Павел попали на одно судно “Свирьстрой”. Банкович, который был на 5 лет старше и имел больший морской опыт, плавал вторым помощником капитана, Куянцев — четвертым. На этом пароходе они сдружились еще больше. С Уховым встречались на берегу.

“Свирьстрой” ходил и в Европу — ремонт ему делали в Керчи, были заходы в Индию, в Индонезию. И в Магадан рейсы тоже были. Уже в 1932 году отвезли туда ученики своих преподавателей: Носилова Сергея Сергеевича, бывшего лейтенанта царского флота, преподававшего им курс кораблестроения и черчение, Пеля Александра Николаевича, бывшего контр-адмирала, который вел курс метеорологии и морскую практику, и других. Никто из них не вернулся. Рассказал это П.П.Куянцев.

Герман Ухов после техникума попал на пароход “Сучан” Акционерного Камчатского Общества (АКО) НК рыбпрома, флот которого тогда базировался во Владивостоке. “Сучан” отправился в Полярную экспедицию, участником которой был и капитан А.Д.Рябоконь, но он на судне Совторгфлота.

Вернувшись из экспедиции в 1933 году, Герман женился на дочери капитана Корна Янине Александровне. В 1934-35 годах он проходил срочную службу в Амурской военной флотилии. После демобилизации в ноябре 1935 года поступил на работу в Дальстрой, плавал вторым помощником на “Кулу”. В ноябре 1936 года старпомом на “Кулу” приходит Банкович, а Ухова примерно тогда же переводят в моринспекцию Дальстроя. Вместе они работают в 1938-39 годах на “Дальстрое”: Всеволод Банкович — капитан, Герман Ухов — старпом. В конце 1939 года Герман уходит в отпуск, навигацию 1940 года плавает капитаном малокаботажной “Тайги”, а в июне 1941 года принимает в качестве капитана “Советскую Латвию” и плавает на ней до мая 1944 года, когда его увольняют из системы ДС за “случай отклонения от дисциплинарного устава” — такова запись в Личном деле (Архив ОУЦ СВЗ). В автобиографии, датированной 19 сентября 1946 года, он пишет, что перешел в систему ГлавКРП (Камчатрыбпрома) по собственному желанию переводом. Видимо, “отклонение” было не слишком серьезным, потому что в августе 1946 года начальник вновь образованного Управления морского пароходства ДС Вакуленко приглашает его на должность начальника Нагаевского порта, при оформлении и написана упомянутая автобиография.

19 декабря 1947 года в порту Нагаево на пароходе “Генерал Ватутин”, загруженном взрывчаткой, происходит взрыв. На стоявшем неподалеку “Выборге” срабатывают капсюли-детонаторы, он тоже взлетает на воздух. В бухте еще находится, как обычно в конце года и навигации, много крупных и мелких судов — на них разрушения и пострадавшие от летящих обломков взорванных пароходов. Волна, поднявшаяся от взрывов, с разломанным льдом калечит и смывает в бухту тех, кто работал в прибрежной зоне.

Ухова снимают с работы — “за нарушение установленных правил перевозки взрывчатых веществ”, приказ об этом датирован 20 апреля 1948 года.

В июне Герман Александрович вместе с семьей возвратился во Владивосток. В ноябре того же 1948 года его арестовали. Судило ОСО (Особое совещание — то, что до войны называлось Тройка), но не за взрыв в порту Нагаево — он получил 10 лет по статье 58-10, антисоветская агитация.

Находясь в заключении, капитан Ухов строил железную дорогу Комсомольск — Ургал. Как дистрофика его перевели в сельхозлагерь, там подкормили и снова направили на железную дорогу, на станцию Мылки линии Волочаевка — Комсомольск. В Мылках ему повезло, работал кочегаром на локомобиле.

Семью врага народа: жену, детей 11 и 13 лет и мать жены пытались выгнать из дома. Были проблемы и на работе. Янина Александровна еще до замужества, с 1930 года, когда ей только исполнилось восемнадцать, начала работать экономистом в Дальневосточном пароходстве. Помня это, работы ее все же не лишили. И подруги избегали ее не все. Одна пригласила в гости, когда из Москвы приехал ее приятель начальник Политуправления ВМФ адмирал Захаров, и завела речь об Ухове. Уяснив суть дела, Захаров сказал, чтобы Янина Александровна написала заявление, он отвезет его в Москву.

Шел 1954 год. Начальник ПУ ВМФ передал заявление в нужные руки, и 18 ноября того же года, в день рождения — ему исполнилось тогда 44 года — Германа Александровича освободили.

П.И.Анода, который после войны много лет работал на Камчатке в Управлении тралового флота, рассказал, что в 1954 году Г.А.Ухов был капитаном камчатского парохода «Эскимос», а в 1955-м — судна ЭПРОНа во Владивостоке. Как удалось уточнить, должность Германа Александровича называлась: начальник экспедиционного отряда аварийно-спасательных и подводно-технических работ. В те годы после лагерей он был, наверное, уже больным человеком, но работал так, что в июле 1966 года был награжден орденом Трудового Красного Знамени.

Когда осенью 1993 года я, узнав адрес Уховых, собралась к ним, меня предупредили, что он не станет со мной разговаривать — очень болен и вообще нелюдим. Но я все же пошла, без телефонного звонка — телефон во Владивостоке большая проблема, у Уховых его не было. Открыла Янина Александровна. Я представилась, и она пригласила меня в малогабаритную однокомнатную квартиру, скромную, почти бедную, но опрятную.

Герман Александрович лежал одетый, на голове выгоревшая трикотажная шапочка вроде лыжной. Он поначалу действительно не хотел со мною говорить, но, поддавшись на уговоры жены, встал — высокий, очень прямой, худой, с яркими карими глазами, придерживая правой рукой емкость с трубкой, выведенной от почки, — красивый и страшный одновременно. Янина Александровна роста небольшого, тоже худенькая, несутулая, с почти невидящими затянутыми катарактой глазами. Два изуродованных жизнью старика, опора друг для друга.

Дети? Хорошие выросли дети, дочь и сын, но у них свои дети и даже внуки, живут отдельно. Дочь каждый день приходит делать отцу процедуры (она появилась, когда я уже собралась уходить).

Фотографии их молодых? Нет фотографий. Около двухсот пропали при аресте, остальные Янина Александровна сожгла, чтобы не спрашивали при обысках: а это кто? а это кто?

Поговорили мы с Уховыми тогда о многом. О том, что дед Германа Александровича был речник — караваны судов водил по Волге до Астрахани, а он сам, когда заканчивал школу в Иркутске, ходил с рыбаками на Байкале. О Полярной Северо-Восточной экспедиции 1932 года, она была снабженческой, шли из Владивостока в устье Колымы. Среди судов экспедиции был лесовоз “Григорий Зиновьев”, на зимовке его срочно переименовали в “Красный партизан”. О том, что в 1942 году в Ванкувере ему сделали сложную операцию на позвоночнике, в клинику помогли попасть русские эмигранты, а пока он там лежал, с «Советской Латвии» сбежали несколько членов экипажа. Про то, как сидел и был освобожден, я уже пересказала.

Но самое главное, что сказал Герман Александрович, было: “В 48-м меня посадили за донос, написанный в 42-м Банковичем и Куянцевым”.

* * *

С Павлом Павловичем Куянцевым я познакомилась в 1992 году сначала как с художником — во Владивостоке тогда прошла выставка, где были представлены несколько его акварелей, не обратить внимание на которые было невозможно. Это были виды старого Владивостока, написанные человеком очень талантливым и очень любящим свой город. Позже в разных местах Владивостока и в Кронштадте, в Морском Соборе, где размещался филиал Военно-морского музея, увидела его картины, запечатлевшие суда и военные корабли, парусники и пароходы, в бою и в мирном плавании, в штиль и в шторм. А у самого художника дома висели пейзажи и портрет жены — изумительные работы.



Встречались мы с Павлом Павловичем не раз, встречи были продуктивными и интересными, как мне думается, взаимно.

Не сразу после визита к Уховым я решилась отправиться к Куянцеву, но все же решилась. То, что рассказал Павел Павлович, записано на магнитофон.

После перехода Ухова, а затем Банковича в Дальстрой он продолжал плавать на судах Дальневосточного пароходства, вполне успешно поднимаясь по ступеням штурманской иерархии. В 1937 году был арестован и в марте 1938-го расстрелян его отец, но Павел узнал про гибель отца только в 1950-м. Как сын врага народа он был лишен возможности ходить за границу, однако капитаном все же стал, притом одним из самых молодых — в 26 лет. О том, каким капитаном был П.П.Куянцев, говорит довольно редкая награда — значок “30 лет безаварийного плавания”.

В день начала войны капитан Куянцев находился в Советской Гавани, где в ремонте стоял его пассажирский пароход “Хабаровск”. Отремонтированное и свежепокрашенное судно загрузили углем и еще не успели привести в порядок после выгрузки во Владивостоке, когда нагрянула комиссия во главе с замнаркома Морфлота Белаховым, который потребовал за чумазый вид парохода отдать капитана под трибунал. Л.Ю.Белахов, как уже было сказано, являлся партийным функционером, он плохо воспринимал разумные доводы. В трибунале оказались люди поспокойнее, и трибунал Куянцева оправдал, но из пароходства его уволили.

Через недолгое время во Владивосток пришел на “Советской Латвии” Герман Ухов, он взял Куянцева к себе старпомом. Запрет на плавание за границу на время войны был снят, и ведомство это было другое.
“Вскоре мы пошли в Канаду на ремонт в Ванкувер, — рассказывал Павел Павлович, — туда же пришел и “Дальстрой”. Мы, старые приятели, снова встретились, прогуливались втроем по городу, делились впечатлениями. Герман часто говорил, что ему здесь так хорошо, что может появиться желание остаться. Мы с Банковичем решили, что он работает на НКВД. Потом “Дальстрой” ушел на ремонт в Сиэтл, “Советская Латвия” стояла в ремонте в Ванкувере долго, восемь месяцев. Герман Александрович, не зная английского языка, познакомился с эмигрантами из России: коммерсантом Айвазовым и бывшим белым офицером из Архангельска Ушаковым. Айвазов ему очень пригодился. Когда Герман серьезно заболел, он устроил его в частный госпиталь своего брата-хирурга, там ему сделали операцию, которую в Союзе еще не делали. В общем, Ухова поставили на ноги. Он, конечно, был очень признателен Айвазову, и общение с ним мне не казалось совсем непристойным. Но Ушаков был в России карателем, у Германа могли быть неприятности.

Перед самым отходом, буквально за сутки у нас получается массовый побег. Не возвращается из увольнения четвертый механик, его жена, которая родила и лежала в госпитале — там, видимо, ее и “обработали” — и ребенок, это трое. За час до отхода уходит третий помощник, оставляет записку: “Ухожу, потому что мне тут не нравится, больше нравится в Канаде”. Четвертого помощника посылают на пароход к Анне Щетининой за корабельной аптечкой, и он тоже не возвращается. А дня за три до этого не вернулись из увольнения два моториста. Герман Александрович при помощи полиции и, конечно, Ушакова и Айвазова выудил этих двух парней, привезли их на судно, я их запер сразу в каюту.

В общем, с такой неприятностью мы снялись в рейс и пошли сразу в Магадан. Естественно, там всех начали допрашивать. Помполита сразу сняли. Когда сотрудник НКВД спросил меня, правда ли, что Ухов общался с Айвазовым и Ушаковым, я сказал, что это было. А на вопрос, не было ли у него намерения там остаться, говорю, что ручаюсь, этого не было. Он любит свою семью, своих детей, свой корабль, и служба в Дальстрое ему совсем не в тягость, так что это совершенно исключается.

Мы ушли во Владивосток. Потом я узнаю от третьего помощника, что Герман меня вычеркнул из судовой роли, ни слова не говоря. Третий мне эту роль показал. Мне было очень неприятно. Я сразу же написал рапорт об увольнении по семейным обстоятельствам. Герман меня охотно отпустил, написал прекрасную характеристику, и я ушел с “Советской Латвии”.

Был на берегу морагентом. Вскоре приходит из рейса “Дальстрой”. Банкович взял меня военным помощником — начальником артиллерийской команды, это моя специальность после срочной службы, потом место освободилось, стал старпомом и плавал с ним до самой гибели его и парохода.

Потом опять поступил в пароходство. С Германом не встречался. И вдруг узнаю, что он арестован. Меня вызывают в НКВД к следователю Чуракову. Прихожу, у него в кабинете сидит Герман. Чураков задает мне вопрос, были ли у Ухова в 1942 году изменнические намерения? Я говорю, что не было, я это утверждаю. — А были ли связи с Айвазовым, Ушаковым? — Это было. — А почему вы с Банковичем считали, что он вас провоцирует? — Мы не считали. — А это ваши письма? — достает и показывает мои письма Банковичу. Я писал ему из Ванкувера в Сиэтл, и он их получал, потому что были ответы. Писем было 5 или 6 — восемь месяцев мы там стояли, а когда ушли, Банкович еще был в Сиэтле. Это 42-й год! Я очень удивился, но не спросил, как попали к ним эти письма? Подумал, если задам такой вопрос, то усложню все.

В письмах я писал то же, о чем говорил с Банковичем в Ванкувере, что остаюсь при своем мнении, что Герман работает на них. Предлагали ли такую работу мне? Да, меня завербовали, я тянул месяца два, а потом сказал: “Я вам, товарищи, не подхожу” и написал заявление, и мне сразу же наглухо закрыли семафор для загранплавания — это было еще до войны, до Дальстроя, когда арестовали отца. Удивляюсь, как меня не посадили — семь раз вызывали, чтобы я от него отказался, но я этого не сделал. Мне это стоило 21 год глухого каботажа, это моряку, который мечтал о посещении разных стран.

Как могли попасть к ним письма от Банковича? Я спрашивал у его жены Ольги. Если бы они были на пароходе, они погибли бы вместе с пароходом. Значит, были дома. Был ли обыск после его гибели? Ольга, скрытный человек, сказала, что ничего не было, о письмах она ничего не знает.”


И не в первый раз Павел Павлович вспомнил, как они с Банковичем прощались на борту готового взорваться “Дальстроя”. Капитан торопил своего старпома: “У тебя ребенок, уходи скорее!”.

Думаю, оба они в детстве были крещены и приобщились к вере. Полагаю, не мог верующий человек в такой миг не попросить прощенья у другого, если в чем-то был виновен перед ним, но Банкович сказал, как утверждал Куянцев, только эти слова.


Павел Куянцев умер в 1997 году. Герман Ухов пережил не только Банковича, но и его.