Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Третья психология самоосознания " Я" в своем представлении Что я за человек? Есть у меня здравый смысл?




Скачать 408.16 Kb.
Дата21.06.2017
Размер408.16 Kb.
ТипГлава
Глава третья
ПСИХОЛОГИЯ

САМООСОЗНАНИЯ
Я” в своем представлении
Что я за человек?

Есть у меня здравый смысл?

И если есть, то глубок ли он?

Обладаю ли я умом выдающимся? Говоря по правде, не знаю. Да к тому же, занятый текущими делами, я редко задумываюсь над этими основными вопросами, и всякий раз мои суждения изменяются вместе с настроением. Мои суждения — лишь беглые оценки.


Стендаль
Каковы же непосредственно пси­хологические процессы и механизмы самосознания, благо­даря которым формируются, поддерживаются и изменяют­ся наши представления о себе?

В отличие от действующего, экзистенциального “Я”, которое всегда выступает как некое суммарное целое, реф­лексивное “Я” допускает дробление на элементы. Наибо­лее разработанная модель его, предложенная М. Розенбергом, включает в себя ряд аспектов1.

Компоненты рефлексивного “Я”, образующие его части, элементы или единицы анализа, лингвистически распада­ются на существительные (мальчик, рабочий, отец и т. п.) и прилагательные (умный, красивый, завистливый и т. д.). Первые отвечают на вопрос “Кто я?”, вторые—на вопрос “Какой я?”. Общее число слов, которыми люди описывают себя и других, огромно. Собственно психологических, лич­ностных терминов, разумеется, меньше. Тем не менее пере­чень одних только оценочно-положительных качеств лич­ности, составленный группой киевских ученых, насчитывает 582 наименования. Но компоненты самоописаний сочета­ются друг с другом не как попало, и изучать их можно лишь в определенном порядке.

Структура этих компонентов строится, во-первых, по степени отчетливости осознания, представленности того или иного из них в сознании, во-вторых, по степени их важ-

ности, субъективной значимости, в-третьих, по степени последовательности, логической согласованности друг с другом, от чего зависит и последовательность, непротиворе­чивость “образа Я” в целом.

Измерения, характеризующие отдельные компоненты или “образ Я” в целом, включают устойчивость (стабиль­ность или изменчивость представления индивида о себе и своих свойствах), уверенность в себе (ощущение возмож­ности достичь поставленных перед собой целей), самоува­жение (принятие себя как личности, признание своей со­циальной и человеческой ценности), кристаллизацию (лег­кость или трудность изменения индивидом представления о себе).

Фокусы внимания позволяют выявить место, которое занимают “самость” или ее отдельные свойства в сознании индивида: сосредоточено ли его внимание преимущественно на себе или на внешнем мире, озабочен ли он своими вну­тренними качествами или производимым на других впечат­лением и т. д.

Области “самости” подразумевают ее широкие пласты или сферы: “телесные” и “социальные”, “внутренние” и “внешние”, “осознанные” и “неосознанные”, “подлинные” и “неподлинные” “Я” или их свойства.

Планы (или уровни) “самости” обозначают степень ее объективированности. Человек рассматривает себя, как и других, одновременно с точки зрения реального, возможно­го, воображаемого, желаемого, должного и изображаемого. Соответственно различаются образы наличного (реально­го), возможного, воображаемого, желаемого, должного и “представляемого”, изображаемого “Я”: каким человек видит себя в данный момент; какое “Я” кажется ему воз­можным; кем он воображает себя; каким он хотел бы стать; каков образ его идеального, должного “Я”; какое “Я” он “представляет”, разыгрывает для окружающих. Каждый такой образ — своеобразная когнитивная схема, имеющая свою собственную систему отсчета.

Мотивы, эмоциональные импульсы, побуждающие чело­века действовать во имя своих представлений о себе, так­же многообразны. Стремление к положительному образу “Я”—один из главных мотивов человеческого поведения. Люди всегда предпочитают высокое самоуважение низ­кому, ясные, кристаллизованные образы—расплывчатым и неопределенным, устойчивые—изменчивым, последова­тельные—непоследовательным, уверенность в себе—не­уверенности и т. п. Отношение человека к себе никогда не

бывает безразлично-нейтральным, незаинтересованным, причем эмоциональная тональность, направленность (явля­ются ли они положительными или отрицательными) и ин­тенсивность, сила этих чувств пронизывают все сферы чело­веческой жизнедеятельности. Самый устойчивый и, возмож­но, сильнейший мотив такого рода — самоуважение. Второй специфический мотив—чувство “постоянства Я”, побуж­дающее индивида поддерживать и охранять устойчивость однажды сложившейся “схемы самости”, даже если она не вполне удовлетворительна. Взаимодействие этих мотивов стало в последние годы предметом специальных экспери­ментальных исследований.

По каким же психологическим законам конструируется когнитивная схема “самости”? Современная психология сводит их к четырем основным принципам: 1) интериоризация, усвоение оценок других людей; 2) социальное сравне­ние; 3) самоатрибуция; 4) смысловая интеграция жизнен­ных переживаний.

Принцип интериоризации чужих оценок, иначе — теория отраженного, зеркального “Я” (концепции Кули и Мида), имеет определенное экспериментальное подтверждение. Представление человека о самом себе во многом зависит от того, как оценивают его окружающие, особенно если это коллективная, групповая оценка. Под влиянием благопри­ятных мнений самооценка повышается, неблагоприятных— снижается. Нередко такой сдвиг бывает довольно устойчи­вым, причем заодно с главными самооценками сплошь и рядом изменяются и такие, которые непосредственно оцен­ка окружающих не затрагивала. Например, у человека, по­лучающего от имени группы завышенные оценки, с течени­ем времени повышается общий уровень притязаний, выхо­дящий за пределы тех качеств, которые были отмечены как положительные.

Но психологические механизмы самооценивания доволь­но сложны. Прежде всего возникает вопрос, меняется ли “образ Я” потому, что человек просто принимает чужое мнение о себе, усваивает внешнюю оценку (говорят, что я красив, значит, так оно и есть), или потому, что он прини­мает роль другого, ставит себя на место другого и улавли­вает его отношение в определенной перспективе? Далее, кто и почему становится для человека значимым другим? За­висит ли “значимость” данного лица преимущественно от его иерархического положения (начальник или подчинен­ный), приписываемой ему компетентности (специалист или случайный человек), принадлежности к определенной ре-

ферентной группе (“свой” или “чужой”) или от личных с ним взаимоотношений (друг или враг) —вопрос открытый.

Экспериментальные исследования показывают, что из­менения, под влиянием внешних оценок, “образа Я”, как и социально-нравственных установок, более значительны, ес­ли испытуемый думает, что значимые для него лица (на­пример, товарищи по работе) единодушны в оценке его качеств или поведения, чем в тех случаях, когда их мнения расходятся. Наконец, разные люди неодинаково чувстви­тельны и восприимчивы к чужим мнениям, начиная от пол­ного безразличия и кончая полной перестройкой собствен­ной “самости” в соответствии с желаниями других. К чему это может привести, образно раскрыто в рассказе Р. Брэдбери “Марсианин”. Выведенное в нем существо принимает любой облик, который хотят видеть окружающие его лю­ди, и погибает из-за несовместимости их ожиданий.

Психологическая сложность интериоризации хорошо ил­люстрируется и экспериментально. Членам нескольких ма­леньких производственных групп (пять—семь человек в каждой) предложили оценить организаторские и деловые качества каждого, включая себя, и предсказать, как оце­нят его по этому качеству остальные. Сравнению подверг­лись три показателя: самооценка; объективная групповая оценка, полученная путем усреднения оценок, данных ин­дивиду его товарищами по работе; предполагаемая группо­вая оценка. Выяснилось, что люди с высокой самооценкой получили более высокую групповую оценку, чем люди с низкой самооценкой; предполагаемая и объективная груп­повая оценки также оказались связанными. Однако совпа­дение самооценок и предполагаемых оценок оказалось вы­ше, чем самооценок и объективных групповых оценок. Толь­ко 40% лиц с высокой самооценкой получили высокую групповую оценку, и только 26% лиц со средней самооцен­кой получили среднюю групповую оценку. По шкале дело­вых качеств больше половины лиц с высокой самооценкой получили низкую групповую оценку.

Чем же подкрепляется высокая самооценка, явно расхо­дящаяся с мнением группы? Прежде всего самооценка не обязательно основывается на системе ценностей данной группы, она может опираться на другие критерии. Допол­нительное исследование показало, что лица, самооценка которых не совпадала с групповой оценкой, имели в своем активе большее число так называемых референтных групп, мнение которых на них влияло. Человек более старшего возраста обычно основывает свою профессиональную само-

оценку не только на мнении, сложившемся о нем на данной работе, но и на своем предшествующем опыте, чего не мо­жет новичок; руководитель оценивает свои организаторские способности не только по реакции подчиненных, но и по отношению к себе начальства и т. д.

Кроме того, многое зависит от внутриколлективных вза­имоотношений. Коллектив — не простая совокупность инди­видов и не синоним абстрактной лабораторной группы, а определенная система взаимоотношений, которая наклады­вает свой отпечаток и на все виды самооценок. Поэтому советские социологи и психологи не ограничиваются в по­добных случаях сопоставлением индивидуальной самооцен­ки с групповой, а учитывают и характер коллектива, содер­жание совместной деятельности и т. п.

Таким образом, интериоризация чужих мнений уже предполагает и социальное сравнение, и атрибутивные про­цессы (обычно люди сначала приписывают другим то или иное отношение к себе, а затем уже принимают или отвер­гают его в качестве критерия оценки), и отбор информации в соответствии с уже существующим “образом Я” и цен­ностными критериями.

Не менее многогранен принцип социального сравнения. Хотя многие элементы нашего “Я” выглядят чисто описа­тельными, (фактуальными, в большинстве случаев они соотносительны и молчаливо подразумевают какое-то коли­чественное или качественное сравнение. Во-первых, инди­вид сравнивает свое наличное “Я” с прошлым или будущим, а свои притязания — с достижениями. Во-вторых, он срав­нивает себя с другими людьми.

Первый момент отражен уже в знаменитой формуле У. Джеймса:

Успех


Самоуважение = -------------------

Притязания

Одному человеку невыносимо стыдно, что он — вторая, а не первая перчатка мира, другой радуется победе на рай­онных соревнованиях. Чем выше уровень притязаний, тем труднее их удовлетворить. Правомерность формулы Джейм­са доказывается не только житейским опытом, но и множе­ством специальных экспериментов, показывающих, что удачи и неудачи в какой-либо деятельности существенно влияют на самооценку индивидом своих способностей.

Хотя сравнение достижений с уровнем притязаний ка­жется на первый взгляд сугубо индивидуальным, фактиче­ски оно принимает в расчет социальную ситуацию в целом,

включая сравнение себя с другими ее участниками. К при­меру, подавая заявление в вуз, молодой человек учитывает не только свою успеваемость по тем предметам, которые ему предстоит сдавать, но и вероятный уровень конкурен­ции (сколько претендентов ожидается на одно место и ка­кова степень их подготовки).

Интересен в этом отношении эксперимент американских психологов. Людям, желавшим занять определенную долж­ность в фирме, предлагали самостоятельно оценить не­сколько своих личных качеств. Затем в приемной появлял­ся еще один мнимый претендент на ту же должность. В од­ном случае это был хорошо одетый, самоуверенный, интел­лигентного вида человек с портфелем (“мистер Чистик”), в другом—опустившаяся (в грязной рубашке и туфлях на босу ногу) личность (“мистер Грязник”). После этого претендентам на должность под каким-то предлогом пред­лагали вторично заполнить те же самые самооценочные бланки. И что же? После встречи с “мистером Чистиком” их самооценка снижалась, а с “мистером Грязником” — по­вышалась. Люди невольно соизмеряли свой уровень притя­заний с обликом другого претендента, оценивая себя в сравнении с ним, хотя этого никто от них не требовал2.

Социальный и психологический контекст влияет не толь­ко на мотивационно-оценочные (уровень притязаний), но и на когнитивные элементы “образа Я”. Люди гораздо яс­нее и отчетливее осознают те свойства, которые отличают их от какого-то подразумеваемого среднего (“принцип от­личительности” или “контекстуальный диссонанс”). Среди детей среднего роста упомянули “рост” в свободных самоописаниях только 17%, а среди очень высоких или низко­рослых—27%. Среди детей средней упитанности вес упо­мянули 6%, среди худых или полных— 12%; если же взять за основу мировосприятие, то среди детей, считающих себя худыми, упоминание веса повышается до 13%, а среди счи­тающих себя толстыми—до 22%3. Человек, имеющий ка­кой-то физический недостаток, будь то горб или плохое зрение, всегда осознает это свойство отчетливее и придает ему больше значения, чем те, у кого таких отличий нет. Представители национального меньшинства или люди, по­падающие в иную национальную среду, осознают свою эт­ническую принадлежность гораздо отчетливее и яснее и

придают ей большее значение, чем представители этниче­ского большинства или люди, живущие в однородной нацио­нальной среде. То же самое можно сказать относительно пола: дети, в семьях которых преобладают лица противо­положного пола, упоминают свою половую принадлеж­ность чаще, чем в случаях преобладания лиц своего пола. Иными словами, индивидуальность воспринимается как особенность, отличие от других.

Вместе с тем “контекстуальный диссонанс” активизиру­ет социальное сравнение и делает “образ Я” более пробле­матичным, селективным и внутренне противоречивым. Осо­знавая свои отличия от других, индивид вынужден более или менее самостоятельно выбрать группу, на которую он должен, может или хочет ориентироваться, и начинает сравнивать себя с другими не только по оси “сходство — различие”, но и по принципам “высший— низший”, “хоро­ший—плохой”, “правильный—неправильный”, что непо­средственно затрагивает его самоуважение.

Но процесс социального сравнения является двусторон­ним. Индивид воспринимает и оценивает себя в сравнении с другими, а других — по себе. Возникает вопрос: когда “другой” служит прототипом “Я”, а когда, наоборот, “Я” служит отправной точкой, референтом восприятия “друго­го”? Хотя самопознание всегда считалось трудным, люди обычно считают, что о себе судить легче, чем о других, и больше доверяют таким суждениям, особенно если речь идет о внутренних состояниях, мотивах и т. п. Отсюда и пословица: “Чужая душа — потемки”. Но то, что кажется нам “непосредственным знанием себя”, в действительности есть итог сложного процесса атрибуции (приписывания се­бе определенных свойств).

В процессе развития личности личностно-значимые чер­ты сначала появляются в описаниях других людей и только потом — в самоописаниях. В то же время люди невольно приписывают другим собственные черты, считая свои по­веденческие реакции, мнения и даже телесные свойства бо­лее распространенными, “нормальными” и правильными, нежели те, которые от них отличаются. Не случайно дру­гие часто кажутся нам более похожими на нас, чем есть на самом деле. Низкорослый человек считает свой рост сред­ним и так же называет других того же роста; добрый чело­век считает, что люди в большинстве добрые, а лживый — что все врут и только притворяются честными. Поэтому приписывание каких-то свойств другим нередко оборачива­ется невольным саморазоблачением.

Рефлексивное “Я” активно участвует в переработке ин­формации не только о себе, но и о других людях, играя роль подразумеваемого, хотя большей частью неосознаваемого, эталона сравнения.

Принцип самоатрибуции уходит своими теоретическими корнями в радикальный бихевиоризм Б. Ф. Скиннера и тео­рию самовосприятия Д. Бема, согласно которой индивид черпает информацию о своих эмоциях, установках и убеж­дениях из трех главных источников: из восприятия своих внутренних состояний, наблюдения своего открытого пове­дения и обстоятельств, в которых это поведение происхо­дит. Чем слабее, противоречивее или непонятнее внутрен­ние сигналы, тем больше человек опирается в своих сужде­ниях о себе на наблюдаемые им факты своего внешнего поведения и его условия, то есть судит о себе по своим поступкам. Иными словами, не только поведение человека в определенной ситуации зависит от того, как он воспри­нимает эту ситуацию, но и восприятие, оценка ситуации (и себя в ней) связаны с тем, как он в ней себя ведет4.

Действительно ли человек судит о своих эмоциональных состояниях и чувствах по внешним, “поведенческим” при­знакам (смеюсь,— следовательно, мне весело) — вопрос спорный. Но концепция Бема — только частный случай об­щей теории атрибуции. Заключение о внутренних, диспозиционных свойствах на основе объективных, поведенческих показателей широко представлено в самосознании, особен­но при оценке (осознании) способностей, компетентности и других качеств, о которых обычно судят по поведению или его результатам. Например, учебное “Я” школьника, его представление о себе как об ученике—результат не только усвоения оценок значимых других (учителей, одно­классников) и социального сравнения, но и самоатрибуцин на основе объективных результатов своей деятельности. Причем по своим успехам или неудачам в определенной деятельности индивид судит не только о своей подготов­ленности и компетентности, но и о своих способностях к данной деятельности.

Как и социальное сравнение, самоатрибуция в высшей степени селективна и в отборе причинных факторов, и в их интерпретации, и в неодинаковом к ним внимании, и в отборе терминов для их описания.

В многочисленных экспериментах, когда испытуемым

предлагалось объяснить свои удачи или неудачи в решении определенных задач, выявились четыре психологические стратегии. Первая—склонность приписать свою неудачу безличным и неконтролируемым силам, например невезе­нью; те же, кто правильно решил задачу, напротив, склонны приписывать это собственным заслугам. Вторая—ссылки на объективную сложность задачи, недостаток информа­ции, времени и т. д. Третья — стремление приписать неуда­чу отсутствию или слабости мотивации (“Я мог бы это сделать, но не особенно старался”). Четвертая—умаление ценности успеха (“Не все ли равно, умею я это делать или нет?”). Во всех этих случаях причина неудачи выносится за пределы собственного “Я”, тогда как удача чаще при­писывается себе.

Селективная интерпретация фактов выражается в том, что индивид может, например, оспаривать объективность школьных отметок, основывая самооценку своих учебных качеств не на них, а на своих успехах в научном кружке, признании товарищей и т.д. Ту же функцию выполняет эго-защитный механизм рационализации, побуждающий личность находить такие причины и мотивы, в свете которых собственное поведение предстает в более благоприятном виде. Избирательное отношение к фактам позволяет не обращать внимания на нежелательную информацию, а вы­ бор терминологии — придавать им приемлемую эмоциональную окраску: не скупой, а бережливый, не безрассудный, а смелый, не трусливый, а осторожный.

Хотя интериоризация внешних оценок, социальное сравнение и самоатрибуция — психологически разные процессы, они взаимосвязаны и часто переходят друг в друга на основе принципа смысловой интеграции “образа Я”. Сходное по своей сути с принципом “психологической центральности” М. Розенберга, согласно которому значение любого компонента “самости” зависит от его места в ее структуре (является он центральной или периферийной, главной или второстепенной, важной или неважной его частью), понятие смысловой интеграции—более емкое—подчеркивает не только системность, целостность “образа Я”, но и его ценностно-смысловой характер, неразрывную связь когнитивных аспектов “самости” (что, насколько и благодаря чему осознается) с мотивационными5.

Разная субъективная значимость отдельных аспектов “Я” позволяет людям гармонизировать свои социальные и

личные притязания, находить оптимальные—не “вообще”, а для себя—направления самореализации, компенсировать слабости достоинствами, признавать сильные стороны дру­гих не в ущерб собственному “Я”, ибо каждый из нас в чем-то превосходит, а в чем-то уступает другим. Именно дифференцированно-избирательная система личных ценно­стей и самооценок позволяет большинству людей сохранять высокое самоуважение, незавгисимо от своих жизненных поражений и неудач. Возможность изменения “образа Я” и степень его постоянства также зависят от того, насколь­ко значимы для индивида подразумеваемые качества: бо­лее важные, центральные роли или свойства, естественно, изменяются труднее и предполагают большее личностное постоянство.

Таким образом, рефлексивное “Я” — это своего рода по­знавательная схема, опосредствующая обмен информацией между индивидом и средой. Какую же роль в этом процес­се играет собственно самопознание, то есть отражение в со­знании субъекта его собственных свойств и качеств?


Самопознание или самообман?
Я знаю все, но только не себя.
Ф. Вийон
Наивная житейская психология нередко сводит проблему самоосознания к тому, может ли человек более или менее адекватно познать самого себя, являются ли его самооценки и самоописания истинными, отражающими его объективные свойства, правильно ли он представляет себе отношение к нему окружающих людей, адекватно ли оценивает свою подготовленность к решению той или иной задачи.

При всей правомерности подобных вопросов самоосознание не сводится к ним. Рефлексивное и рефлексирующее “Я” никогда не совпадают полностью. Прежде чем спраши­вать, может ли человек объективно познать себя, следует спросить, от чего зависит его потребность в такой инфор­мации?

Всякая саморегулирующаяся система нуждается в ин­формации как о внешней среде, так и о своем собственном состоянии, и эта информация должна быть истинной. Одна­ко переработка и хранение информации в сознании пред-

полагает не просто ее кодирование и сохранение в памяти, но и определенную систему контроля, воплощенную в по­следовательной системе инструкций, согласно которым эта информация отбирается, скрывается или служит практиче­ским руководством к действию6. Инструкции же эти опре­деляются биологической и социальной целесообразностью, тем, насколько осознание данной информации способствует сохранению “самости”.

Самоосознание как внутренний диалог человека с самим собой неразрывно связано с его практической деятельно­стью, предполагает взаимодействие с внешним миром. Чем активнее информационный обмен между индивидом и сре­дой, тем меньше у него оснований задумываться о самом себе, делать себя объектом исследования; слабо выражена в этом случае и автокоммуникация. Но стоит только пре­рвать связь индивида с внешним миром, поместив его в условия изоляции, как эти внутренние процессы активизи­руются.

Убедительны в этом отношении опыты в сурдокамере, проведенные О. Н, Кузнецовым и В. И. Лебедевым7 Ли­шенный реального общения, человек “выделяет” партнера из своего собственного сознания. Появляется спонтанная речевая активность, вместо привычной внутренней речи он начинает вслух разговаривать сам с собой, задавая себе вопросы и отвечая на них. Хотя у психически устойчивого человека сознание собственной идентичности при этом не теряется, у него появляется зародыш синдрома психиче­ского автоматизма: собственные мысли и переживания воспринимаются как навязанные, пришедшие извне, ему слышатся таинственные голоса. Так, один из испытуемых сообщил, что на десятые сутки ему стало казаться, что в ка­мере, позади его кресла, кто-то стоит, хотя у него не было никаких зрительных или слуховых ощущений и он твердо знал, что в камере никого, кроме него, нет.

В опытах О. Н. Кузнецова и В. И. Лебедева подобные явления вызывались искусственно, посредством манипули­рования ситуацией, в которой находился субъект. Тот же самый эффект дают некоторые психические заболевания, так называемые личностные расстройства — синдром от­чуждения, дереализация, деперсонализация, раздвоение

личности. Применительно к нашей теме интерес представ­ляет не психиатрическая природа этих явлений, а логика перехода от нормы к патологии.

Нормальная жизнедеятельность личности предполагает не просто обмен информацией со средой, но и установление с ней каких-то эмоционально значимых отношений. В усло­виях стресса положение меняется: конфликтная ситуация, которую индивид не в силах разрешить, вызывает у него отрицательные эмоции огромной силы, угрожающие его психике и самому существованию. Чтобы выйти из стресса, он должен разорвать связь своего “Я” и травмирующей среды или хотя бы сделать ее менее значимой. В повседнев­ной жизни этому служит механизм “остранения”. Термин этот, введенный В. Б. Шкловским и широко применявший­ся Б. Брехтом, означает разрыв привычных связей, в ре­зультате которого знакомое явление кажется странным, не­привычным, требующим объяснения. “Чтобы мужчина уви­дел в своей матери жену некоего мужчины, необходимо “остранение”, оно, например, наступает тогда, когда появ­ляется отчим. Когда ученик видит, что его учителя притес­няет судебный исполнитель, возникает “остранение”, учи­тель вырван из привычной связи, где он кажется “боль­шим”, и теперь ученик видит его в других обстоятельствах, где он кажется “маленьким”8.

Будучи необходимой предпосылкой познания, “остранение” вместе с тем создает между субъектом и объектом психологическую дистанцию, которая легко перерастает в отчуждение, когда объект воспринимается уже не только как странный и удивительный, но и как имманентно чуж­дый, посторонний или эмоционально незначимый9. Психи­атрический синдром отчуждения как раз и описывает чув­ство утраты эмоциональной связи со знакомыми местами, лицами, ситуациями и переживаниями, которые как бы ото­двигаются, становятся чужими и бессмысленными для ин­дивида, хотя он и осознает их физическую реальность.

Отчуждение как средство сделать эмоционально незна­чимым травмирующее отношение может быть направлено как на среду, так и на “Я”. В первом случае (дереализа­ция) чуждым, ненастоящим представляется внешний мир. Страдающие этим люди жалуются: “Я все воспринимаю не так, как раньше; как будто между мной и миром стоит

какая-то преграда, и я не могу слиться с ним; я все вижу и понимаю, но чувствую не так, как раньше чувствовал и переживал, точно утерял какое-то тонкое чувство”. “Внеш­ний вид предмета как-то отделяется от реального его смыс­ла, назначения этой вещи в жизни”. “Такое впечатление, что все вещи и явления потеряли свойственный им какой-то внутренний смысл, а я бесчувственно созерцаю только при­сущую им мертвую оболочку, форму”.

Во втором случае (деперсонализация) имеет место самоотчуждение: собственное “Я” выглядит странным и чуж­дым, утрачивается ощущение реальности собственного те­ла, которое воспринимается просто как внешний объект, теряет смысл любая деятельность, появляется апатия, при­тупляются эмоции: “Если я иду в клуб, то надо быть весе­лым, и я делаю вид, что я веселый, но в душе у меня пусто, нет переживаний”; “Я — только реакция на других, у меня нет собственной индивидуальности”; “Жизнь потеряла для меня всякую красочность. Моя личность как будто одна форма без всякого содержания”10.

Дереализация и деперсонализация дезорганизуют эмо­циональные аспекты самосознания, но не нарушают когни­тивной отчетливости “образа Я”. Синдром психического ав­томатизма Кандинского-Клерамбо, часто наблюдаемый при шизофрении, влечет за собой более глубокие психические нарушения: собственные ощущения, восприятия, движения, потребности, влечения начинают восприниматься больным как чуждые, исходящие от посторонней силы. Вследствие этого больные нередко утрачивают чувство “Я”, а их ин­тимный внутренний мир становится словно бы всем извест­ным, “открытым”, проницаемым.

Наконец, полный разрыв внутренней и внешней комму­никации означает раздвоение личности или множествен­ность “Я” (в психиатрической литературе описано несколь­ко сот таких случаев). Главная черта этого заболевания— появление в самосознании двойника, с которым личность не может установить значимых отношений. Хотя больной ча­сто говорит со своим двойником и никогда не может даже разграничить себя от него, между ними нет взаимопонима­ния. Очень часто двойник воплощает как раз то, что чуждо “сознательному Я” больного, к чему он относится со стра­хом и отвращением, против чего протестует все его су­щество.

Как и синдром отчуждения, раздвоение личности имеет разные формы. В одних случаях (так называемая “череду­ющаяся личность”) в индивиде как бы сосуществуют два автономных “Я”, поочередно захватывающие господство над ним на срок от нескольких часов до нескольких лет. Пока господствует первое “Я”, индивид не сознает суще­ствования второго; все, что он делал в период преоблада­ния своего другого “Я”, забыто, вытеснено из сознания. Оба “Я” резко отличаются друг от друга: первоначальное обычно застенчиво, робко, заторможено и мнительно, тог­да как второе, впервые появляющееся в какой-то критиче­ский момент жизни индивида, отличается большей реши­тельностью, общительностью и свободой. О жизни первого “Я” второе ничего не знает. В других случаях первона­чальное “Я” кажется более зрелым, но существенно отстав­шим в эмоциональном развитии. Дополнительные “Я”, по­являющиеся иногда в ходе психотерапии, обычно “знают” о существовании первого и могут комментировать его по­ведение и чувства, тогда как первоначальное “Я” не осо­знает своих двойников и не помнит событий, совершенных в период, когда психика контролировалась одним из них.

Самый яркий и достоверно описанный случай этого ро­да, послуживший даже основой для одноименного художе­ственного фильма,—это “Три лица Евы”11. 25-летняя жен­щина Ева Уайт обратилась к врачу по поводу приступов жестоких головных болей и провалов памяти после них. При обследовании у нее обнаружились и другие болезнен­ные симптомы. Во время одного из очередных посещений врача обычно спокойная пациентка очень волновалась и наконец призналась, что периодически слышит какой-то воображаемый голос, обращенный к ней. Пока врач обду­мывал это сообщение, облик и поведение пациентки вдруг резко изменились. Вместо сдержанной, воспитанной дамы перед ним оказалась легкомысленная девица, которая язы­ком и тоном, совершенно чуждым миссис Уайт, стала бойко обсуждать ее проблемы, говоря о ней в третьем лице. На вопрос о ее собственном имени она заявила, что она Ева Блэк.

Так началась эта удивительная психиатрическая исто­рия. В течение 14 месяцев, на протяжении около 100 кон­сультационных часов, перед врачом появлялись то одна, то другая Ева. Вначале для вызова Евы Блэк нужно было

погрузить в гипнотический сон Еву Уайт. Потом процедура вызова упростилась. Оказалось, что в теле миссис Уайт, начиная с раннего детства, жили два совершенно разных “Я”, причем Ева Уайт ничего не знала о существовании Евы Блэк до ее неожиданного появления во время психотера­певтического сеанса. Мисс Блэк, напротив, знает и может сообщить, что делает, думает и чувствует миссис Уайт. Од­нако она не разделяет этих чувств. Переживания Евы Уайт по поводу неудачного замужества Ева Блэк считает наив­ными и смешными. Не разделяет она и ее материнской любви. Она помнит многое такое, чего не помнит Ева Уайт, причем точность ее информации подтвердили родители и муж пациентки.

Врачами было отмечено резкое несовпадение характе­ров обоих персонажей. Ева Уайт — строгая, сдержанная, преимущественно грустная, одевается просто и консерва­тивно, держится с достоинством, любит стихи, говорит спо­койно и мягко, хорошая хозяйка, любящая мать. Ева Блэк—общительна, эгоцентрична, детски тщеславна, зара­зительно весела и беззаботна, говорит с грубоватым юмо­ром, любит приключения, одевается слегка вызывающе, не любит ничего серьезного. Некоторая, хотя и не столь рази­тельная разница, была обнаружена и при помощи ряда психометрических и проективных тестов.

В ходе психотерапии помимо двух Ев на сцене появи­лось еще одно, третье лицо, назвавшее себя Джейн и силь­но отличающееся от обеих Ев.

Для психиатра все вышеописанные случаи только симп­томы разных психических болезней, патофизиология кото­рых, да и классификация самих симптомов во многом остается спорной. Для психолога же симптоматика личност­ных расстройств проясняет некоторые механизмы функцио­нирования самосознания.

Как отмечает ленинградский психиатр Ю. Л. Нуллер, медицина прошлого рассматривала любую патологическую реакцию прежде всего как нарушение нормальной функ­ции и непосредственное следствие какой-то “вредности”. Ныне, в свете работ Г. Селье и Н. Винера, кажется более логичным пытаться обнаружить в ее основе защитные, приспособительные механизмы. И организм в целом, и мозг— большие саморегулирующиеся гомеостатические (устойчи­вые по отношению к внешним воздействиям) системы, функционирующие по принципу отрицательной обратной связи. Всякое воздействие, грозящее нарушить гомеостаз системы, вызывает противореакцию, направленную на его

восстановление. Если компенсаторная реакция окажется чрезмерной, слишком сильной или слишком длительной, то она сама может нарушить гомеостаз и, в свою очередь, вы­звать компенсаторную реакцию второго порядка, направ­ленную на преодоление отклонений, возникших в результате первой реакции, и т. д. Исходя из этого, Ю. Л. Нуллер пред­полагает, что при нарушении функций мозга вследствие ор­ганических причин или перегрузки информацией, которую он не может полностью воспринять и переработать, возни­кают компенсаторные защитные реакции, например реак­ция стресса. Если эти реакции будут слишком тяжелыми, то для компенсации вызываемых ими нарушений могут возникнуть защитные реакции второго порядка, способст­вующие снижению падающей на мозг нагрузки. Это может быть либо общее снижение психической активности, замед­ление темпа мышления, повышения порогов чувствитель­ности и как следствие — ухудшение регулятивной функции мозга. Такой тип реакции затрагивает весь организм в це­лом, что характерно для депрессии. Либо это уменьшение притока информации, своего рода “сенсорная аутодепривация”, характерная для проявлений шизофрении. Либо, на­конец, это уменьшение или полное блокирование эмоцио­нального компонента поступающей в сознание информации, поскольку именно эмоциональная значимость информации делает ее способной вызывать стресс, что как раз и харак­терно для деперсонализации и вообще психического отчуж­дения. Защитная целесообразность деперсонализации со­стоит в том, что, лишая информацию ее эмоционального, “стрессогенного” компонента, она вместе с темйе наруша­ет процесса мышления и не препятствует поступлению не­обходимой для функционирования организма “внешней” информации, хотя при определенных условиях деперсона­лизация сама становится тяжелым психопатологическим симптомом12.

Эта теория хорошо вписывается в изложенные выше представления о природе и функциях самосознания. Вспом­ним ранее сказанное. Человек отличается от животного, в частности, тем, что он отделяет себя как деятеля от процес­са и результатов своей деятельности. Однако “схватить” эту свою “самость” он может только через ее объективации в продуктах своего труда и своих взаимоотношениях с дру­гими людьми. Отсюда — неизбежная множественность “об-

разов Я”. Но эти образы должны быть как-то упорядочены. Для успешного функционирования личности ее предметная деятельность и ее общение обязательно должны иметь по­мимо объективной целесообразности какой-то субъектив­ный, личностный смысл, переживаться как определенный аспект “Я”. Деятельность, от которой он не получает внут­реннего удовлетворения, человек не может признать “сво­ей”. Это отношение невольно переносится и на предметы, вовлеченные в эту деятельность,—наш жизненный мир един, материальные объекты включаются в него не сами по себе, а всегда в связи с какой-то деятельностью. Вещи те­ряют “реальность”, поскольку лишается смысла связанная с ними деятельность (дереализация). Оборотной стороной этого процесса является деперсонализация: потеряв смысл своей деятельности, человек начинает испытывать трудно­сти и в осознании единства и преемственности собственного “Я”. Наличие у личности одинаково сильных, но противо­положно направленных стремлений вызывает конфликт в системе ее мотивации и подрывает единство “образа Я”. Крайняя форма этого — раздвоение личности, парализую­щее целесообразную деятельность и делающее одинаково невозможными и объективное познание, и автокоммуникацию.

Чем сложнее и многообразнее деятельность индивида, чем более дифференцированным и тонким становится его самосознание, тем труднее поддержание внутренней согла­сованности и устойчивости “Я”. Человеческая психика име­ет для этой цели целый ряд средств самоподдержания, которые 3. Фрейд, впервые обративший на них серьезное внимание, назвал защитными механизмами, с помощью которых из сознания вытесняется неприемлемая для него информация о мире и о самом себе.

Вытеснение означает подавление, исключение из созна­ния импульса, возбуждающего напряжение и тревогу. На­пример, человеку надо принять какое-то трудное, мучи­тельное для него решение, это наполняет его тревогой и беспокойством. Тогда вдруг он “забывает” об этом деле. Точно так же он может забыть о совершенном им некра­сивом поступке, который тревожит его совесть, трудно выполнимом обещании и т. п. Причем это не лицемерие. Человек “честно” забывает, не видит, не знает. Нежела­тельная информация полностью вытесняется из его со­знания.

Проекция означает бессознательный перенос собственных чувств и влечений вовне, на какое-то другое лицо.

Старой деве с подавленными, но отнюдь не уничтоженны­ми сексуальными влечениями часто кажется, что все окру­жающие ведут себя аморально. Механизм проекции отча­сти объясняет ханжество: ханжа приписывает другим соб­ственные стремления, противоречащие его моральному сознанию.

Специфическая форма проекции — вымещение, бессо­знательная переориентация импульса или чувства с одного объекта на другой, более доступный. Этот механизм хоро­шо иллюстрируется одним из рисунков X. Бидструпа: на­чальник делает выговор служащему; тот, не смея возразить начальству, вымещает злость, распекая подчиненного; этот в свою очередь дает затрещину мальчишке-рассыльному; мальчишка пинает ногой уличную собачонку, которая от злости вцепляется в ногу выходящему из здания боссу.

Рационализациясамообман, попытка рационально обосновать абсурдный импульс или идею. К примеру, у че­ловека, нам несимпатичного, мы без труда находим уйму несуществующих недостатков.

Но что, собственно, охраняют “защитные механизмы”? Хотя их общая цель—ослабить чувство страха или трево­ги, источники этих чувств не обязательно те, которые имел в виду 3. Фрейд. Многие психологи (Г. Олпорт, Э. Хилгард, Г. Мёрфи и другие) полагают, что одним из цен­тральных объектов психологической защиты является имен­но “образ Я”, причем защищать его приходится не только в чрезвычайных, стрессовых ситуациях, но постоянно, еже­часно.

Психологи по-разному объясняют эти процессы13. На­пример, теория когнитивного соответствия исходит из того, что различные представления и установки личности, как правило, согласуются друг с другом; сознание не терпит противоречий между отдельными элементами познания и стремится устранить их диссонанс.

Единство рефлексивного “Я” предполагает согласован­ность трех компонентов: некоторого аспекта “самости”, интерпретации личностью своего поведения в этом аспекте и ее представлений о том, как воспринимают ее другие люди. Чтобы обеспечить такую согласованность, личность может использовать ряд приемов. Например, искажает мнения других о себе, приближая их к самооценке, или ориентируется на людей, отношение которых помогает под­держивать привычный “образ Я” (нас “понимает” тот, кто

судит нас по нашим собственным критериям). Мы часто оцениваем других людей по тому, как они относятся к нам. Собственные качества также оцениваются избирательно, в зависимости от того, насколько они важны для общей согласованности “образа Я”. Наконец, намеренно или нена­меренно, индивид может вести себя таким образом, чтобы вызывать у окружающих отклик, соответствующий его представлению о себе.

Весьма эффективен в этом отношении уже рассмотрен­ный нами механизм психологической селективности, бла­годаря которому психика не только отражает прямые уг­розы внутренней согласованности “Я” или самоуважению, но и старается предвосхитить их. Когда людям предлага­ют оценить свои способности перед предстоящим тестом или другим испытанием, многие “на всякий случай” резко снижают нормальный уровень притязаний, свою реальную самооценку, оберегая самоуважение от возможной неудачи.

Специфичны ли такие искажения для самооценки, и можно ли объяснить их только мотивационными фак­торами, защитой “образа Я”? Если психоанализ скло­няется в данном случае к утвердительному ответу, то когнитивная психология, в частности теория атрибуции, утверждает, что это не всегда так. Причинное объяснение человеческих поступков зависит от того, был ли субъект атрибуции одновременно единоличным субъектом, соучаст­ником (агентом) или только наблюдателем оцениваемого действия. Действующие лица, как правило, склонны при­писывать свои действия ситуативным, внешним факторам, тогда как наблюдатели объясняют те же самые действия внутренними свойствами действующих лиц. В 70-х годах было открыто явление, получившее название “фундамен­тальной атрибутивной ошибки”, жертвой которой нередко становятся даже профессиональные психологи: тенденция недооценивать влияние ситуативных (объективных) и переоценивать влияние диспозиционных (субъективных) детерминант поведения.

Вторая типичная атрибутивная ошибка—эгоцентриче­ская атрибуция или феномен “ложного согласия” — состо­ит в том, что люди склонны судить о других по себе, счи­тая собственные поступки и мнения более обычными и нор­мальными для данных условий, чем иные, альтернативные реакции.

Группе американских студентов предложили бесплатно, просто ради эксперимента, полчаса походить по универси­тетскому городку с рекламным плакатом на спине, а затем

спрашивали, почему они приняли то или иное решение, каково, по их мнению, было бы решение других студентов и каковы свойства людей, сказавших “да” или “нет”. По мнению согласившихся студентов, сходный с ними выбор сделали бы две трети их товарищей, несогласившиеся же полагают, что в подобном эксперименте стали бы участво­вать не больше трети. Резко разошлись обе группы в опи­сании людей, сказавших “да” или “нет”, причем испытуе­мые увереннее судят о представителях не своей группы, поведение которых кажется им ненормальным, исключи­тельным.

Таким образом, многие искажения самооценок, кото­рые раньше приписывались исключительно эго-защитным механизмам, отражают общие свойства атрибутивного про­цесса, результат которого во многом зависит от того, счи­тает ли себя человек субъектом или только наблюдателем действия, и от того, как он оценивает это действие. Склон­ность преуменьшать свою ответственность и объяснять со­вершившееся в безлично-ситуативных терминах наиболее свойственна людям, которые были участниками или актив­ными наблюдателями действий, имевших нежелательные, социально отрицательные последствия.

Есть и такие атрибутивные ошибки, в которых мотивационный компонент практически отсутствует. Например, личностные свойства, логически или нормативно связан­ные друг с другом, автоматически распространяются на конкретное лицо, хотя известно, что такая связь вовсе не обязательна (старик не обязательно мудрый, хороший мальчик не обязательно послушный и т. д.).

Это проявляется и в сфере самосознания, где потреб­ность в объективной информации борется с желанием “мак­симизировать”, возвысить, приукрасить себя. Безусловно, если бы принцип максимизации распространялся на все жизненные ситуации и конкретные самооценки, индивид потерял бы чувство реальности, а его рефлексивное “Я”— информационную ценность. В большой серии эксперимен­тов испытуемые выполняли лабораторное задание, резуль­таты которого в одних случаях оценивал человек, обладаю­щий высоким, а в других—низким авторитетом. Затем условия усложнялись: оценка судьи, которому приписыва­лась высокая компетентность, расходилась с оценкой не­скольких менее компетентных судей и т. п. Испытуемый мог выбрать из нескольких источников информации либо наиболее авторитетный, либо наиболее благоприятный для себя, либо попытаться как-то “усреднить” оценки. Из ше-

сти проверявшихся вариантов самой эффективной оказа­лась простая аддитивная модель: индивид принимает всю доступную ему информацию и самостоятельно суммирует ее, причем он поступает так и при совпадении судейских оценок, и при их расхождении14.

Однако это не исключает общего пристрастия к благо­приятным самооценкам и “максимизации” “Я”, содержащего, как правило, некоторые иллюзорные, утопические элементы. Жизненная функция самоосознания—не просто дать индивиду достоверные сведения о себе, а помочь вы­работке эффективной жизненной ориентации, включая чув­ство своей онтологической приемлемости, цельности и са­моуважения. Поэтому и вопрос об истинности или ложно­сти самооценок не решается на чисто когнитивном уровне, а обязательно предполагает учет тех социальных ситуаций, в связи с которыми происходит соответствующая самокатегоризация, атрибуция и т. д.
О пользе и вреде

самоанализа
Когда Левин думал о том, что он такое и для чего он живет, он не находил ответа и приходил в отчаянье; но когда он переставал спрашивать себя об этом, он как будто знал и что он такое и для чего он живет, потому что твердо иопределенно действовал и жил...
Л. Толстой
Как это ни парадоксально, люди спорят не только о том, может ли индивид в принципе по­знать самого себя, но и нужно ли к этому стремиться, поле­зен или вреден самоанализ как таковой. Одни доказывают, что самоанализ—необходимая предпосылка самокритики, самоконтроля и самовоспитания. Другие считают интерес к себе безнравственным “ячеством”, а самоанализ—бес­плодным “самокопанием”, уводящим человека от насущ­ных задач действительности и собственного существования.

Спор этот часто сводится к вопросу о плюсах и мину­сах экстра или интроверсии. Но хотя слово “интроверсия” буквально означает “обращенность вовнутрь”, интроверты

далеко не всегда превосходят экстравертов по уровню осо­знания своих внутренних состояний, и, какой тип людей точнее описывает или “лучше знает” себя, неизвестно. А не зная, в чем человек испытывает дефицит, как судить, чем ему “полезно” или “вредно” заниматься?

Мало проясняют этот вопрос и “дневниковые” исследо­вания. Длительное ведение интимного дневника — несом­ненный знак интенсивной автокоммуникации, которой обычно сопутствуют какие-то личностные особенности.

Французский ученый А. Жирар, изучивший биографии многих людей, которые всю жизнь вели интимные дневники (в их числе Стендаль, Альфред де Виньи, Делакруа, Мишле, Бенжамен Констан), отмечал, что все они отличались застенчивостью, склонностью к самонаблюдению, повышен­ной чувствительностью и эмотивностью; почти все считали себя неудачниками и испытывали одиночество. Образно говоря, в глубине души они всю жизнь как бы оставались подростками, живущими мечтой о юности, которая не удалась15.

Но по дневнику трудно судить о реальной внутренней жизни. Когда человек счастлив и живет полноценной жиз­нью, он редко заглядывает в дневник, зато, когда он стра­дает и одинок, дневник дает ему отдушину.

“Я замечала, когда я в грустном, убитом, тоскливом со­стоянии, то всегда желаю написать в моем дневнике, поко­паться в самой себе,— писала художница А. П. Остроумова-Лебедева.—Отчего это происходит? От желания ли себе еще больше сделать больно или из инстинктивного чувства или сознания, что, когда начнешь в себе анализ своих чувств, настроений и поступков, то становишься более хлад­нокровен и спокоен, как будто все самое горькое и острое ушло в мою тетрадь, всочилось в бумагу и осталось там...”16 Даже весьма общительные и жизнерадостные люди, если судить только по их дневникам, кажутся скорее задумчи­выми и одинокими, так как именно эти душевные состояния чаще отражаются в дневнике, хотя в жизни могут быть сравнительно редкими. К тому же в самом искреннем днев­нике обычно есть элемент кокетства своими переживаниями.

Интимный дневник — средство не столько самопознания, сколько самораскрытия и автокоммуникации. Недаром дневник иногда даже получает собственное имя. Так, Анна

Франк, которая вела дневник в оккупированной Голландии, назвала свою воображаемую подругу Китти, а двадцать лет спустя советская школьница Люба В., прочитав днев­ник Анны Франк, назвала собственный дневник “Аней”.

В конце XIX в., когда интимные дневники были в боль­шой моде (мода началась в эпоху романтизма), шел спор о том, полезны они или вредны. Их защитники указывали, что дневник дает выход болезненным переживаниям, помо­гает разобраться в своих мыслях и чувствах, сохранить память о прожитой жизни. Противники же говорили, что дневник усугубляет социальную изоляцию личности, поощ­ряет ее заниматься ненужным самокопанием, подменяет реальную жизнь воображаемой. Но как можно спорить о функции дневников вообще, без учета потребностей их ав­торов?

Экспериментальная социальная психология 70-х годов перевела изучение проблемы на микроуровень конкретных процессов и элементов, из которых складываются акты самоосознания, способы его стимулирования и поведенческие результаты сосредоточения внимания субъекта на самом себе.

Как уже говорилось, среди общих психологических пред­посылок “самости” и самосознания важное значение при­надлежит такому фактору, как объем и направленность внимания. Фокус внимания занимает центральное место и в изучении процессуальной стороны самоосознания. По­скольку деятельность индивида всегда развертывается в каком-то объективном контексте, в каждый данный мо­мент времени его внимание направлено либо вовне, на предметное содержание и ситуацию деятельности, либо во­внутрь, на самого себя, свои мысли, чувства или мотивы. Психическое состояние, когда в фокусе внимания субъекта находится его внутренний мир, и называется самоосознанием в узком смысле этого слова.

Феномен этот весьма сложен. Временное состояние кон­центрации внимания на себе нужно отличать от постоян­ной склонности интересоваться больше собой, чем окружа­ющим миром, составляющей устойчивую черту личности. Кроме того, самосознание как превращение себя в объект самонаблюдения надо отличать от чувства, которое возни­кает у человека, когда он является объектом повышенного внимания со стороны других, от ощущения, что все смотрят на тебя, думают о тебе и т. п. Гипертрофированная и спрое­цированная вовне озабоченность собой и впечатлением, производимым на других, по-английски называется selfc-

сonsciousness, что буквально означает “самосознательность”, но чаще переводится как “застенчивость”. Разгра­ничить познавательный интерес к себе и эмоциональную озабоченность собою очень трудно.

В зависимости от степени концентрации внимания на себе или на внешнем мире психологи говорят о высокой или низкой степени самоосознания. Но существует и немало” важное предметное различие: сосредоточено ли внимание субъекта на внутренних, интимно-личных, или на внешних, публичных, свойствах “самости”. Для измерения этих ка­честв психологами разработаны три специальные шкалы17. Степень личного самоосознания отражают суждения типа: “Я много думаю о себе”, “Я постоянно анализирую свои мотивы”, “Я обычно внимателен к своим внутренним чув­ствам” и т. п. Публичное самоосознание выявляется в суждениях типа: “Меня волнует, как я преподношу себя дру­гим”, “Мне важно, как я выгляжу”, “Я озабочен тем, что думают обо мне другие” и т. д. Степень социальной тревож­ности, показывающая зависимость самоосознания от внеш­них условий, измеряется суждениями типа: “Мне трудно работать, когда кто-нибудь смотрит на меня”, “Я легко смущаюсь”, “Мне трудно выступать публично” и т. п.

Как же влияют эти качества на образ “Я” и социальное поведение личности? Теория Ш. Дюваля и Р. А. Уикланда18 исходит из того, что самоосознание активизируют все внеш­ние факторы, привлекающие внимание индивида к себе,— зеркала, кино и фотокамеры, магнитофонные записи соб­ственного голоса, наличие зрителей и т. п., хотя степень их влияния индивидуальна. Высокое самоосознание, в свою очередь, побуждает личность больше думать о себе. К это­му приводит также осознание внутренних противоречий “Я”. Если человек не оправдывает своих ожиданий, совер­шает действия, несовместимые с его идеалом и моральным кодексом, появляется внутреннее противоречие, раздвоение “образа Я”, которое будет ощущаться тем сильнее, чем оно отчетливее и чем выше уровень самоосозйания личности. Когда внутреннего противоречия, расхождения идеала и по­ведения у личности нет, самоосознание и самоанализ не вы­зывают у нее эмоционального дискомфорта. Но если такой конфликт налицо, картина меняется. Обнаружив в себе

противоречие, индивид начинает испытывать дискомфорт, который он может устранить двумя путями: переключить внимание, думать не о себе, а о чем-то другом либо разоб­раться в существе конфликта, чтобы уменьшить его или привести собственное поведение в соответствие со своими ценностными ориентациями. Следовательно, самоосознание — важный положительный фактор самоконтроля, со­хранения своего поведения в принятых индивидом норма­тивных рамках, а люди, избегающие рефлексии и размыш­лений о себе, больше других склонны к антинормативным поступкам.

Многочисленные экспериментальные исследования, в об­щем, подтвердили эти гипотезы. Люди с более высоким уровнем самоосознания точнее описывают свои противоре­чивые внутренние состояния и соответственно лучше конт­ролируют свое поведение, приводя его в соответствие с та­кими ценностями, как достижение поставленной цели, чест­ность, помощь другим людям, соблюдение социальных норм и т. д. Напротив, деиндивидуализация, способствую­щая девиантному (отклоняющемуся от принятых норм) поведению, обычно сопровождается снижением уровня самоосознания и самоконтроля.

Велика роль рефлексии и в деле самовоспитания. Здесь налицо трехступенчатый процесс. Сначала индивид должен стать наблюдателем своих мыслей, чувств и поступков, то есть интенсифицировать самоосознание. Это помогает ему заметить противоречивость, взаимную несовместимость не­которых своих мыслей, поступков и принципов, что, в свою очередь, активизирует его внутренний диалог, превращая самопознание в самовоспитание, в сознательное формиро­вание и закрепление новых, желательных элементов пове­дения.

Но и здесь проблема обнаружила свою неоднозначность: важен не только уровень самоосознания, а и его объект, то есть направлено ли оно преимущественно на внутренние или публичные аспекты “самости”. Когда внимание индиви­да привлечено к публичным аспектам “Я”, это действитель­но повышает вероятность “социально-нормативного”, “пра­вильного” поведения, однако люди, сильно озабоченные впечатлением, производимым на других, часто весьма вну­шаемы, несамостоятельны, конформны. Напротив, повы­шенный интерес к внутренним, личным аспектам “Я”, делая личность менее чувствительной к мнению окружающих, не только не помогает социальному контролю, но в некоторых случаях способствует снижению социальной активности.

В зависимости от озабоченности человека “публичными” или “внутренними” сторонами “Я” одни и те же стимулы (зеркала, кинокамеры и т. и.) оказывают неодинаковое воз­ действие.

Иначе говоря, самопознание, предполагающее превращение собственного “Я” в объект,—только один из элементов более сложного и емкого процесса самоосознания, уровни и направленность которого тесно связаны с глубинными свойствами личности и спецификой ее жизненных ситуаций.

Отсюда — ряд психологических парадоксов, например полученная в экспериментах ленинградского психолога В. С. Магуна обратная зависимость между тестовыми оценками интеллекта, отражающими уровень объективного по­ знания индивидом окружающей действительности, и адекватностью его суждений о самом себе и своих близких19. Казалось бы, чем выше интеллект, тем объективнее должны быть самооценки. Фактически же последние сильно зависят от коммуникативных черт характера, ценностных ориентаций, эмоционального мира личности20. Отношение человека к себе никогда не бывает и не может быть вполне однозначным. И это необходимо учитывать при изучении проблемы единства и “подлинности” “Я”.

Вопрос “Кто я?” включает в себя вопрос “Что я знаю и могу узнать о себе?”, но не сводится к нему. Задавая его, человек имеет в виду не просто набор данных ему эмпирических свойств, а каково его жизненное предназначение, чем его истинное “Я” отличается от бесчисленных видимостей и кажимостей и как он может реализовать себя. Это вопрос не столько гносеологический, сколько этический, и ответить на него может только сам субъект. Но чтобы сделать это осмысленно, ему придется предварительно узнать и освоить множество философско-социологических и социально-психологических проблем.






Каталог: data -> 2010
2010 -> Программа дисциплины «Библейский взгляд на предназначение и судьбу человека»
2010 -> «Создание и развитие рынка ценных бумаг инвестиционных фондов». С 2006 г профессор Кафедры фондового рынка и рынка инвестиций гу-вшэ
2010 -> Программа дисциплины История и методология математики для направления 010100. 68 «Математика» подготовки магистра
2010 -> Министерство Экономического образования
2010 -> Программа дисциплины Философия и эстетика для направления 031600. 62 «Реклама и связи с общественностью» подготовки бакалавра
2010 -> Актуальность курсовой работы
2010 -> Программа дисциплины «Социальные теории туризма»
2010 -> Предположения и опровержения
2010 -> Программа спецкурса «Адвокатура» для специальности 030501. 65-Юриспруденция подготовки специалиста

  • Самопознание или самообман
  • О пользе и вреде самоанализа